— Вы, наверное, немного поссорились? — Вопрос прозвучал так тихо, что Скотт едва расслышал его.

Он ответил так же тихо:

— Мы слегка поспорили. Слово за слово. Ну, знаете, как обычно бывает.

— Конечно. — Казалось, детектив прекрасно знает, как происходят мелкие домашние ссоры вроде этой. — Но ничего серьезного, не так ли?

— Ничего такого, что могло бы толкнуть ее на подобный поступок, если вы к этому ведете. — Он замолчал и с моментально проснувшейся в нем подозрительностью в свою очередь задал вопрос: — И все же, что она сделала? Вы мне даже не сказали. Что именно…

Он вздрогнул, услышав, как открылась наружная дверь. Как загипнотизированный, он смотрел на происходящее, пока дверь в спальню не закрылась. Тогда он привстал с дивана:

— Что им здесь надо? Кто это? Что они там делают?

Сидевший в кресле подошел к нему и положил руку на плечо, заставив его сесть; движение, однако, не было грубым. Скорее это был жест сочувствия.

Стоявший у окна повернулся, заметив:

— Вы слегка нервничаете, а, мистер Хендерсон?

Естественное, инстинктивное негодование, свойственное всем человеческим существам, пришло Хендерсону на помощь.

— А вы как думаете? Или я должен быть совершенно спокоен? — ответил он с горьким упреком. — Ведь я только что пришел домой и нашел свою жену мертвой.

Он выбрал правильный тон. Его собеседник у окна, очевидно, не нашел что ответить на этот выпад.

Дверь в спальню вновь открылась. Там происходила какая-то непонятная, неуклюжая возня. Глаза Хендерсона расширились. Его взгляд медленно пересек комнату от двери до арки, ведущей в прихожую. На этот раз он резко, словно от толчка, вскочил на ноги:

— Нет, только не это! Что они делают! Как мешок с картошкой! А ее чудесные волосы — прямо по полу, она так ухаживала за ними!

Несколько рук вцепились в него, удерживая на месте. Наружная дверь захлопнулась с глухим стуком. Запах духов донесся из пустой спальни и, казалось, шептал ему: «Помнишь? Помнишь, как мы любили друг друга? Помнишь?»

Неожиданно он упал на диван, спрятав лицо в непослушных, дрожащих руках. Он шумно дышал. Время раскололось. Потом его руки упали, и он сказал с беспомощным удивлением:

— Я думал, что мужчины не плачут, а я вот заплакал.

Тот, который раньше сидел в кресле, протянул ему сигарету и даже зажег ее. В свете спички глаза Хендерсона блестели.

То ли из-за того, что их прервали, то ли потому, что иссякли вопросы, беседа прекратилась сама собой. Когда разговор возобновился, он сделался содержательным, словно они просто болтали о том о сем, чтобы убить время.

— А вы очень хорошо одеваетесь, мистер Хендерсон, — заметил вдруг тот, который сидел в кресле.

Хендерсон бросил на него неприязненный взгляд и не ответил.

— Все, что на вас надето, замечательно гармонирует.

— Это само по себе уже искусство, — вступил в разговор любитель дамских журналов. — Носки, рубашки, носовой платок…

— Все, кроме галстука, — возразил стоявший у окна.

— Почему вам взбрело на ум обсуждать подобные вещи именно сейчас? — слабо запротестовал Хендерсон.

— Он все же должен быть синим, не так ли? Все остальное — синее. Он портит весь вид. Я не большой знаток моды, но, видите ли, я просто смотреть на это не могу. — И он продолжал с невинным видом: — Как же вас угораздило упустить из виду такой важный момент, как галстук? Вы ведь позаботились подобрать все остальное? Или у вас нет синего галстука?

— Чего вы от меня добиваетесь? Вы что, не видите: я не в состоянии говорить о пустяках… — почти что взмолился Хендерсон.

Его собеседник вновь повторил вопрос тем же бесцветным тоном:

— Разве у вас нет синего галстука, мистер Хендерсон?

Хендерсон вцепился в свои волосы.

— Вы хотите свести меня с ума? — Он сказал это очень тихо, как будто эта беседа была для него совершенно невыносима. — Есть у меня синий галстук. Наверное, он в шкафу, на вешалке для галстуков.

— Тогда как случилось, что вы проглядели его, когда надевали этот костюм? Он же так и напрашивается сюда. — Детектив сделал рукой обезоруживающий жест. — Если, конечно, вы не надели его сначала, а потом, изменив свое решение, сняли и надели тот, который сейчас на вас.

Хендерсон ответил:

— Какая разница? Почему вы так упорно спрашиваете об этом? — Он слегка повысил голос. — Моя жена умерла. Я совсем разбит. Что вам за дело, какого цвета галстук я надел или не надел?

Они продолжали. Вопросы падали неумолимо, как капли воды на голову, один за другим.

— Вы уверены, что не надели его сначала, а потом передумали?

Его голос звучал ровно:

— Да, я уверен. Он висит на моей вешалке для галстуков в шкафу.

Детектив простодушно возразил:

— Нет, он не висит на вашей вешалке для галстуков. Я поэтому и спрашиваю. Помните, на вашей вешалке есть такие прорези, они идут сверху вниз, как рыбьи косточки? Мы нашли, где он висел, на какой из них вы его обычно держите, это было единственное свободное место на всей этой штуке. И самое нижнее — то есть, другими словами, галстуки, висевшие в верхних прорезях, свисая, закрывали его. Так что вы извлекли его из-под всех остальных галстуков, а это значит, что сначала вы пошли к шкафу и выбрали его, а не вытащили сверху первый попавшийся. И теперь меня смущает один момент: почему, если вы вообще дали себе труд перебрать все галстуки и выбрать тот, что висел в самом низу, и снять его с вешалки, почему вы потом передумали и вновь надели тот, который целый день носили на работе и который совершенно не подходит к вашему вечернему костюму?

Хендерсон изо всей силы хлопнул себя по лбу тыльной стороной ладони и вскочил.

— Я этого не вынесу! — простонал он. — Говорю вам, я больше не могу! Скажите мне, чего вы добиваетесь, или прекратите! Если его нет на вешалке, то где он? На мне его нет! Где же он? Скажите мне, если вы знаете! И в любом случае, какая разница, где он?

— Большая разница, мистер Хендерсон.

Последовало долгое молчание, настолько долгое, что он начал бледнеть еще прежде, чем оно было нарушено.

— Он был завязан на шее у вашей жены. Так туго, что это убило ее. Настолько туго, что нам пришлось разрезать его ножом, чтобы снять.

Глава 3

Сто сорок девять дней до казни

Рассвет

Потом была тысяча вопросов. Свет раннего утра проник в комнату, и она стала непонятным образом незнакомой, хотя и люди и вещи в ней остались теми же. Комната выглядела так, словно всю ночь в ней проходила вечеринка. Окурки сигарет до краев заполнили все имеющиеся пепельницы и другие, вовсе не приспособленные для этого емкости. Темно-синяя лампа все еще горела, и ореол электрического сияния странно смотрелся при свете дня. Фотографии все так же стояли на столе, ее фотография теперь стала ненастоящей, на ней была изображена та, которой больше не существовало.

Они все выглядели и двигались так, словно страдали похмельем. Полицейские уже давно сняли пальто и куртки и расстегнули воротники рубашек. Один из них отправился в ванную, чтобы освежиться холодной водой. Через открытую дверь было слышно, как он фыркает. Двое других продолжали курить, безостановочно расхаживая по комнате. Только Хендерсон сидел неподвижно. Он сидел на том самом диване, на котором просидел всю ночь. Ему казалось, что он всю жизнь провел на нем и ни разу не выходил за пределы этой комнаты.

Тот из них, который был в ванной, его звали Берджесс, подошел к двери. Он отжимал волосы — видно, целиком намочил голову в раковине.

— Где у вас все полотенца? — спросил он Хендерсона.

Было странно слышать такие обыденные слова.

— Я сам никогда не мог найти их на полке, — уныло признался тот. — Она… всегда давала мне полотенца, когда я просил, но я до сих пор не знаю, где они лежат.

Детектив беспомощно оглядывался. С него текла вода.

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь краешком занавески для душа? — спросил он.

— Не возражаю, — с какой-то тоской ответил Хендерсон.

Они начали все заново. Они все время начинали заново, когда казалось, что они уже закончили.

— Ссора случилась не только из-за двух билетов в театр. Почему вы упорно пытаетесь заставить нас поверить в это?

Он поднял голову, но сначала посмотрел не на того, кто спрашивал. Он привык, что на него смотрят, когда с ним разговаривают, хотя бы из вежливости. Но вопрос задал тот из них, который не смотрел на него.

— Потому что так и было. Что еще я должен сказать, если дело заключалось только в этом? Вы что, никогда не слышали, чтобы люди могли поссориться из-за пары билетов в театр? Сами знаете: такое иногда случается.

Второй детектив сказал:

— Ладно, Хендерсон, кончайте придуриваться. Кто она?

— Кто именно «она»?

— О, не начинайте по новой, — раздраженно буркнул детектив. — Мы опять возвращаемся туда, где были в четыре часа утра. Кто она?

Хендерсон вцепился ослабевшими пальцами в волосы и в отчаянии опустил голову.

Берджесс вышел из ванной, заправляя рубашку в брюки. Он вынул из кармана часы и застегнул их на запястье, потом рассеянно посмотрел на них и лениво, словно невзначай, вышел в прихожую. Там он, видимо, поднял телефонную трубку. Послышался его голос:

— Хорошо, Тирни.

Никто из них не обратил на это особого внимания, меньше всех Хендерсон. Он наполовину спал с открытыми глазами, уставившись вниз, на ковер.

Берджесс не спеша вернулся в комнату, прошелся по ней туда-сюда, словно не зная, чем себя занять. Наконец он остановился у окна и немного поправил штору, чтобы впустить побольше света. Снаружи на подоконнике сидела какая-то птица. Она вопросительно повернула головку. Он сказал:

— Подойдите-ка на минутку, Хендерсон. Что это за птица, а? — Увидев, что Хендерсон не двинулся с места, он повторил: — Ну же, быстрее, пока не улетела. — Как будто это было для него сейчас важнее всего.

Хендерсон поднялся, подошел к окну и остановился рядом, повернувшись спиной к комнате.

— Воробей, — коротко ответил он, а взгляд его говорил: «Тебе совсем не это нужно».

— Вот куда я смотрел, — сказал Берджесс и добавил, продолжая удерживать его лицом к окну, — замечательный вид у вас из окна.

— Можете забрать все это себе, птицу, и вид, и все остальное, — с горечью сказал Хендерсон.

Наступила тишина. Все вопросы прекратились.

Хендерсон повернулся и застыл на месте. На диване, на том самом месте, где только что сидел он сам, сидела девушка. Ни один звук не выдал ее появления. Ни скрип дверных петель, ни шорох одежды.

Трое детективов так и впились в него взглядом; казалось, этим взглядом можно было содрать кожу с лица. Хендерсон усилием воли сохранял непроницаемое выражение. Лицо его стало жестким, словно вырезанным из картона, но Скотт чувствовал, что оно неподвижно.

Девушка смотрела на Хендерсона, а он на нее. Она была хорошенькая, более ярко выраженного англосаксонского типа, чем в наше время бывают англосаксы. Голубоглазая, с прямыми волосами цвета карамели, зачесанными на лоб аккуратной прядью. Коричневое пальто из верблюжьей шерсти она накинула на плечи, не вдевая в рукава, и на ней не было шляпы. В руках она сжимала сумочку. Она была молода, в том возрасте, когда еще верят в любовь и в мужчин. Впрочем, она, идеалистка, возможно, не утратит этой веры всю жизнь. Это было заметно по тому, как она смотрела на Скотта. Ее глаза светились подлинным чувством.

Хендерсон слегка облизнул губы и кивнул ей почти безучастно, словно случайной знакомой, про которую он не может вспомнить ни как ее зовут, ни где они встречались, но не хочет обидеть невниманием.

После этого, казалось, он не проявлял к ней интереса.

Берджесс, должно быть, подал за его спиной какой-то тайный знак. Они вдруг оказались в комнате одни, все прочие удалились.

Он сделал было движение рукой, но опоздал. Пальто из верблюжьей шерсти уже повисло на спинке дивана, немного покачалось и свернулось узлом. Девушка стрелой полетела к Хендерсону.

Он попытался отстраниться, сделал шаг в сторону:

— Не надо. Будь осторожна. Они именно этого и добиваются. Они, вероятно, подслушивают каждое слово.

— Мне нечего бояться. — Она схватила его за плечи и слегка встряхнула. — Ты не… Ты не?.. Ты должен ответить мне!

— Шесть часов подряд я изо всех сил старался не называть твоего имени. Как им удалось впутать тебя? Как они узнали о твоем существовании? — Он с досадой ударил себя по плечу. — Черт побери, я бы отдал свою правую руку, только бы тебя это не коснулось!

— Но если ты попал в переплет, я хочу быть с тобой. Ты, оказывается, не так уж хорошо меня знаешь.

Поцелуй помешал ему ответить. Потом он сказал:

— Ты целуешь меня, еще не зная, виновен я или…

— Нет, — настаивала она, и Скотт чувствовал ее дыхание на своем лице. — О нет, я не могла так ошибиться. Да и кто бы мог? Если только я могла бы так ошибиться, мое сердце следовало бы отправить в заведение для умственно отсталых. А у меня умное сердце.

— Ладно, скажи своему сердцу, что все в порядке, — проговорил он печально. — Я не испытывал ненависти к Марселле. Я просто не так сильно любил ее, чтобы продолжать жить с ней вместе, вот и все. Но я не мог бы убить ее. Думаю, я вообще не мог бы никого убить, даже мужчину…

Она спрятала лицо у него на груди в порыве невыразимой нежности.

— Разве ты должен говорить это мне? Разве я не видела твое лицо, когда на улице к нам приблудилась бездомная собака? Когда ломовая лошадь, стоявшая у обочины… О, сейчас не время говорить это, но, как ты думаешь, за что я тебя люблю? Разве за то, что ты такой красивый? Или такой умный? Или так хорошо одеваешься?

Он улыбнулся, поглаживая ее по волосам, потом осторожно отвел руки и поцеловал ее.

— Все, что я люблю, — внутри тебя, где никто, кроме меня, не может этого увидеть. В тебе так много хорошего, ты такой замечательный — но это все внутри, только для меня, только я об этом знаю. — Наконец она подняла голову, глаза ее блестели.

— Не надо, — сказал он нежно, — я этого не достоин.

— Я сама устанавливаю цены, и не пытайся сбить их, — с упреком сказала девушка. Она бросила взгляд на дверь, о которой оба совсем было забыли, и сияние на ее лице немного померкло. — А что они? Неужели они думают?..

— Полагаю, пока они убеждены процентов на пятьдесят. Иначе не держали бы меня так долго… Как им удалось впутать тебя?

— Когда я вчера вечером вернулась домой, мне передали, что ты звонил в шесть часов. Я не могла лечь спать, не узнав так или иначе, чем все кончилось, и в конце концов перезвонила тебе около одиннадцати. Они были уже здесь и сразу же отправили человека побеседовать со мной. И с тех пор со мной постоянно кто-то находился.

— Великолепно! Они продержали тебя на ногах всю ночь! — возмутился он.

— Я бы и не смогла заснуть, зная, что ты попал в беду. — Ее пальцы скользили по его лицу. — Сейчас важно только одно. Все остальное — ерунда. Это дело надо обязательно прояснить. У них, должно быть, свои способы обнаружить, кто же на самом деле сделал это. Что ты им рассказал?

— Про нас с тобой, ты имеешь в виду? Ничего. Я пытался не впутывать тебя.

— А может быть, в этом и заключается сложность? Они, наверное, поняли, что ты что-то недоговариваешь. Теперь я здесь, так, может, лучше рассказать им о нас все, что им нужно знать? Нам нечего стыдиться или бояться. Чем быстрее ты им расскажешь, тем быстрее все это кончится. И они, вероятно, уже догадались по моему поведению, что мы без ума друг от…

Она неожиданно замолчала. Берджесс вернулся в комнату. У него был довольный вид человека, который получил то, что хотел. Когда остальные двое вошли следом, Хендерсон даже заметил, как он подмигнул одному из них.

— Машина внизу отвезет вас домой, мисс Ричмен.

Хендерсон шагнул к нему:

— Послушайте, нельзя ли не впутывать сюда мисс Ричмен? Это несправедливо, она не имеет никакого отношения…

— Это полностью зависит от вас, — ответил Берджесс. — Мы привезли ее сюда только потому, что необходимо было напомнить вам…

— Все, что я знаю, все, что я могу рассказать, в вашем распоряжении, — со всей искренностью убеждал его Хендерсон, — если только вы проследите, чтобы к ней не приставали газетчики, чтобы они не добрались до нее и не раздули историю.

— При условии, что вы скажете правду, — предупредил Берджесс.

— Обещаю вам. — Он повернулся к девушке и прибавил более мягким тоном: — Отправляйся домой, Кэрол. Поспи немного и не переживай, скоро все будет в порядке.

Она поцеловала его на глазах у всех, словно желая показать, что любит его.

— Ты позвонишь мне? Позвони, как только сможешь, лучше прямо сегодня, если можно!

Берджесс проводил ее до двери и сказал полицейскому, стоявшему там на посту:

— Скажи Тирни, пусть никого близко не подпускает к этой молодой леди. Не называть ее имени, не отвечать ни на какие вопросы, не давать никакой информации.

— Спасибо, — взволнованно сказал Хендерсон, когда Берджесс вернулся. — Вы отличный парень.

Детектив посмотрел на него без всякой симпатии. Он уселся, вытащил блокнот, неровной линией перечеркнул две или три густо исписанные страницы и перевернул лист.

— Давайте начнем, — сказал он.

— Начнем, — согласился Хендерсон.

— Вы сказали, что поссорились с женой. Это остается?

— Это остается.

— Из-за двух билетов в театр? Остается?

— Из-за двух билетов в театр и развода. Остается.

— Теперь уточняем. Значит, вы питали друг к другу враждебные чувства?

— Не было никаких чувств — ни враждебных, ни дружеских. Можно сказать, все чувства исчезли. Некоторое время назад я уже просил у нее развода. Она знала о мисс Ричмен. Я сам рассказал ей. Я не пытался ничего скрывать. Я старался найти достойный выход. Она отказала мне в разводе. Встречи на стороне — не для меня. Я не хотел этого. Я хотел, чтобы мисс Ричмен стала моей женой. Мы изо всех сил старались не переходить границ, но это был ад, я не мог больше этого выносить. Неужели необходимо рассказывать?

— Весьма.

— Позавчера вечером я говорил с мисс Ричмен. Она видела, что это меня мучает. Она сказала: «Давай я попробую поговорить с ней». Я сказал: «Нет». Она предложила: «Тогда сам попробуй еще раз. Попробуй как-нибудь по-другому. Поговори с ней рассудительно, постарайся убедить ее». Мне этого не хотелось, но я решил попробовать. По телефону с работы я заказал столик на двоих в нашем любимом ресторане. Я купил два билета на шоу, первый ряд у прохода. В последнюю минуту я даже отклонил приглашение моего лучшего друга на прощальный вечер. Джек Ломбард на несколько лет уезжает в Южную Америку, для меня это была последняя возможность повидаться с ним перед отплытием. Но я был тверд в своем намерении, я хотел доставить ей удовольствие, чего бы мне это ни стоило.

Но когда я пришел домой, то увидел, что все напрасно. Она вовсе не хотела никакого примирения. Ей нравилось такое положение вещей, и она не собиралась менять его. Признаюсь, я потерял терпение и взорвался. Она выжидала до последней минуты. Она видела, что я собираюсь, принимаю душ, переодеваюсь. Затем она села и расхохоталась. «Почему бы тебе не пригласить ее вместо меня? — подзуживала она. — Чего ради терять целых десять долларов?»

Тогда я прямо у нее на глазах позвонил мисс Ричмен.

Но даже тут мне не повезло. Ее не было дома. Марселла веселилась вовсю и не скрывала этого.

Вы знаете, каково это, когда над вами смеются. Чувствуешь себя дураком. Я пришел в такую ярость, что у меня потемнело в глазах, и заорал: «Я сейчас пойду на улицу и приглашу вместо тебя первую встречную! Первую же девицу в кудряшках и на высоких каблуках, которая пройдет мимо, не важно, что за девицу!» Я схватил шляпу и захлопнул за собой дверь. — Его голос становился все слабее, словно кончался завод. — Вот и все. Я не могу рассказать больше, при всем желании. Это правда, а правду нельзя изменить.

— А после вы пошли по тому же маршруту, как нам рассказали? — уточнил Берджесс.

— Да, все точно. Только я был не один. Со мной была дама. Я сделал то, что и грозился сделать: подошел к какой-то женщине и предложил ей вместе пообедать и сходить в театр. Она согласилась, и мы провели вечер вместе и расстались за десять минут до того, как я вернулся домой.

— В котором примерно часу вы встретились с ней?

— Через несколько минут после того, как я вышел. Я зашел в какой-то бар, не помню точно, на Пятидесятой улице, и именно там увидел ее… — Он пошевелил пальцами. — Постойте, я сейчас только вспомнил. Я могу точно сказать, когда я подошел к ней. Мы оба одновременно посмотрели на настенные часы, когда я показывал ей билеты в театр. И было ровно десять минут седьмого.

Берджесс поскреб ногтем нижнюю губу.

— Что это был за бар?

— Не могу точно сказать. Я помню только, что над входом была красная вывеска.

— Вы можете доказать, что были там в десять минут седьмого?

— Я только что сказал вам. Почему? Почему это так важно?

Берджесс сказал, растягивая слова:

— Я бы мог оставить вас в неведении, но это было бы глупо. Я скажу вам. Ваша жена умерла ровно в шесть часов восемь минут. Часики, которые были у нее на руке, ударились о край туалетного столика, когда она упала. Они остановились ровно, — он прочитал по своим записям — в 6.08.15. — Он отложил блокнот. — Ни одно существо, обладающее парой ног или даже парой крыльев, не могло быть одновременно здесь и там, на Пятидесятой улице, спустя одну минуту сорок пять секунд. Докажите, что вы были там в десять минут седьмого, и вы свободны.

— Но я же сказал вам! Я смотрел на часы.

— Это не доказательство, это неподтвержденное заявление.

— Тогда что может служить доказательством?

— Подтверждение.

— Но почему я должен доказывать, что я там был, а не наоборот?

— Потому что нет никаких данных, указывающих, что кто-то, кроме вас, мог это сделать. Почему, как вы думаете, мы просидели с вами тут всю ночь?

Руки Хендерсона безвольно упали на колени.

— Понятно, — выдохнул он, — понятно.

В комнате на какое-то время воцарилось молчание.

Наконец Берджесс заговорил снова:

— Эта женщина, которую, как вы говорите, встретили в баре, она может подтвердить, в какое время это было?

— Да. Она посмотрела на часы вместе со мной. Она должна это помнить. Да, она может подтвердить.

— Хорошо, значит, с этим все. Предположим, что ее показания удовлетворят нас, она даст их добровольно и все это не подстроено заранее. Где она живет?

— Я не знаю. Мы расстались с ней там же, где и встретились, — в баре.

— Ладно, как ее фамилия?

— Я не знаю. Я не спрашивал, а она не говорила.

— Вы не знаете ни ее имени, ни даже прозвища? Вы провели с ней шесть часов, как же вы к ней обращались?

— На «вы», — мрачно сказал он.

Берджесс снова вытащил свой блокнот.

— Ладно, опишите ее. Мы сами постараемся ее найти.

Последовала долгая пауза.

— Ну? — не выдержал наконец детектив.

Лицо Хендерсона бледнело на глазах. Он с трудом сглотнул.

— Боже мой, я не могу! — выдавил он наконец. — Я ничего не помню, она совершенно стерлась у меня из памяти. — Он беспомощно водил руками перед глазами. — Может быть, я бы и вспомнил, когда только пришел домой прошлым вечером, но сейчас — ничего не помню. Слишком много случилось с тех пор. Мертвая Марселла и ваши парни, которые всю ночь терзали меня своими вопросами. Ее лицо расплывается, как засвеченная фотография. Даже когда она была рядом, я не очень-то разглядывал ее, я слишком был занят своими заботами. — Он переводил взгляд с одного на другого, словно ожидая помощи. — Ничего не могу вспомнить.

Берджесс попытался помочь ему:

— Не торопитесь. Подумайте хорошенько. Итак. Глаза?

Хендерсон растерянно развел руками.

— Нет? Хорошо, а волосы? Помните, какого цвета у нее волосы?

Он потер уголки глаз.

— И это ускользает. Как только я хочу сказать, что они такого-то цвета, мне тут же кажется, что другого, а когда я хочу назвать другой цвет, мне опять кажется, что я ошибаюсь. Не знаю, наверное, они были какого-то неопределенного цвета. Ни черные, ни русые. И почти все время на ней была шляпа. — Он посмотрел на них с проблеском надежды в глазах. — Вот шляпу я помню лучше всего. Оранжевая шляпа, это может чем-нибудь помочь? Да, именно оранжевая.

— Хорошо. Но вдруг она уже сняла шляпу? Что, если она теперь полгода в ней никуда не пойдет? Что мы будем делать? Вы можете вспомнить что-нибудь о ней самой?

Хендерсон мучительно тер виски.

— Она была толстая? Худая? Высокая? Маленькая? — сыпал вопросами Берджесс.

Хендерсон повел рукой туда-сюда, словно отмахиваясь от вопросов:

— Не помню, понимаете, не помню!

— Мне кажется, вы водите нас за нос, — мрачно сказал один из детективов. — Это было лишь прошлым вечером. Не на прошлой неделе, не год назад.

— У меня вообще плохая память на лица. Даже когда я… когда со мной все в порядке и меня ничто не беспокоит. Да, кажется, у нее было лицо…

— Вы серьезно? — язвительно спросил полицейский.

Чем дальше, тем хуже. Он сделал ошибку — стал думать вслух, не осознавая собственных слов.

— Она была сложена как обычная женщина, вот и все, что я могу сказать…

Это было последней каплей. Лицо Берджесса постепенно вытягивалось, но он не проявлял других признаков раздражения. Видимо, он обладал медлительным темпераментом. Но вместо того чтобы аккуратно сунуть обратно выпавший из кармана карандаш, он вдруг в какой-то ярости швырнул его в стену, словно пытаясь попасть в цель. Затем он встал, подошел и поднял его. Его лицо покраснело. Он набросил на плечи поношенное пальто и поправил узел галстука.

— Пошли, ребята, — сказал он угрюмо, — пошли отсюда, уже поздно.

На секунду остановившись в дверях, ведущих в прихожую, он сурово посмотрел на Хендерсона.

— За кого вы нас, вообще, принимаете? — прорычал он. — За дурачков? Вы провели вечер с женщиной, целых шесть часов, не далее как вчера, и теперь не можете сказать, как она выглядит! Вы сидите с ней плечом к плечу в баре, вы сидите напротив нее за столом на протяжении всего обеда, от салата до кофе, вы битых три часа сидите рядом с ней в театре, вы едете вместе в такси в театр и обратно — и ее лицо остается для вас смутным пятном под оранжевой шляпой. И вы думаете, что мы это проглотим? Вы пытаетесь заставить нас поверить в какую-то мифическую женщину, в фантом, у которого нет ни имени, ни лица, ни роста, ни веса, ни глаз, ни волос — вообще ничего, и мы должны поверить вам на слово, что вы были в обществе этого существа в тот момент, когда в вашей квартире убивали вашу жену! Вы даже не в состоянии выдумать что-нибудь правдоподобное. Десятилетний ребенок раскусил бы вас. Одно из двух: либо вы не были вместе с этой особой и только что выдумали ее. Либо, что более вероятно, вы не были с этой женщиной, но действительно видели ее где-нибудь в толпе и пытаетесь подсунуть ее нам в качестве своей спутницы в этот вечер. И поэтому намеренно запутываете нас, чтобы мы не могли найти ее и обнаружить истину.

— Давайте пошевеливайтесь, — приказал Хендерсону один из детективов визгливо, будто пила, наскочившая на сучок. — Бердж редко загорается, — добавил он, слегка усмехаясь, — но уж если вспыхнет, то горит долго и ярко.

— Я арестован? — спросил Берджесса Скотт Хендерсон, когда полицейский заставил его встать и подтолкнул к двери.

Берджесс не ответил ему прямо. Ответом послужило указание, которое он, не оборачиваясь, дал при выходе третьему детективу:

— Выключи эту лампу, Джо. Вряд ли она кому-нибудь скоро понадобится.

Глава 4

Сто сорок девятый день до казни

Шесть часов вечера

Автомобиль стоял наготове на углу, когда на невидимой колокольне начали отбивать время.

— Есть, — сказал Берджесс.

Они ждали уже минут десять с невыключенным мотором.

Хендерсон, уже не свободный, но еще и не арестованный, сидел на заднем сиденье между ним и другим сотрудником полицейского управления, который принимал участие в допросе Хендерсона в его квартире прошедшей ночью и утром.

Третий детектив, которого все называли Датчем, с глупым видом стоял снаружи на тротуаре. Он опустился посреди тротуара на одно колено и завязывал шнурок на ботинке, когда раздался первый удар. Сейчас он поднялся.

Вечер был очень похож на предыдущий. Тот же час свиданий, то же нарумяненное небо на западе, люди, так же дружно спешащие куда-то. Хендерсон неподвижно сидел между своими стражами. Должно быть, он подумал о том, насколько все может измениться за какие-то несколько часов.

Его собственная квартира была всего в нескольких шагах отсюда — пройти немного назад и завернуть за угол. Но он больше там не живет, теперь он живет в камере предварительного заключения при полицейском управлении.

— Нет, на один магазин назад, — глухо проговорил он, обращаясь к Берджессу. — Я как раз подошел к витрине магазина женского белья, когда раздался первый удар. Я вспомнил — теперь, когда увидел витрину и услышал тот же звук.

Берджесс передал человеку на тротуаре:

— Отойди назад на один магазин, Датч, и начинай оттуда. Так, хорошо. Теперь иди!

Прозвучал второй из шести ударов. Берджесс сделал что-то с секундомером, который он держал в руке.

Высокий, стройный рыжеволосый человек на тротуаре двинулся вперед. Машина тем временем ползла вдоль обочины, держась рядом с ним.

В первый момент Датч чувствовал себя неловко и двигался несколько скованно, потом это постепенно прошло.

— Как он продвигается? — вдруг спросил Берджесс.

— Мне кажется, я шел немного быстрее, — ответил Хендерсон. — Я заметил, что когда я раздражен, то хожу быстро, и вчера вечером шел с приличной скоростью.

— Датч, немного быстрее, — скомандовал Берджесс.

Рыжий слегка прибавил шагу.

Послышался пятый удар, затем шестой.

— Как сейчас? — спросил Берджесс.

— Примерно так, — признал Хендерсон.

Незаметно они подъехали к перекрестку. Красный сигнал заставил остановиться машину. Но не пешехода. Прошлым вечером Хендерсон не обращал на светофоры внимания. По середине следующего квартала они вновь догнали идущего.

Теперь они выбрались на Пятидесятую улицу. Миновали один квартал. Второй.

— Видите его?

— Пока нет. Или, может быть, вижу, но не узнаю. Вывеска была очень яркая, ярче, чем эта. Весь тротуар был залит красным светом.

Третий квартал. Четвертый.

— Нашли?

— Ничего похожего.

Берджесс предупредил его:

— Думайте, что делаете. Если вы будете тянуть слишком долго, то даже ваше гипотетическое алиби вам не поможет. Вы уже должны быть внутри, сейчас восемь с половиной минут седьмого.

— Какая разница, если вы все равно мне не верите, — сухо сказал Хендерсон.

— Не мешает точно знать, сколько времени требуется, чтобы пройти пешком от одного места до другого, — вставил человек, сидящий с другой стороны, — может быть, мы случайно узнаем, когда вы на самом деле вошли туда, и тогда просто вычтем это время.

— Прошло девять минут, — сообщил Берджесс.

Хендерсон низко наклонил голову, пристально разглядывая медленно проплывающую мимо ленту тротуара.

Они проехали вывеску, бесцветную, с незажженными стеклянными трубками. Он быстро обернулся:

— Вот он! Думаю, это тот самый, но вывеска не горит. Там было что-то вроде «Ансельмо», теперь я почти уверен. Что-то иностранное…

— Стоп, Датч! — закричал Берджесс. Он нажал на пружину и остановил секундомер. — Девять минут, десять с половиной секунд, — объявил он. — Мы дадим вам форы десять с половиной секунд, учитывая плотность толпы, в которой вы шли, и интенсивность движения на перекрестке: все это каждый раз меняется. Девять минут чистого времени, чтобы дойти от угла вашего дома до этого бара. Еще минуту дадим вам на то, чтобы спуститься от вашей квартиры до первого этажа, где вы и услышали первый удар колокола. Этот отрезок мы уже проверили. Другими словами, — он повернулся к нему, — найдите способ доказать, что вы вошли в этот бар самое позднее в шесть семнадцать — но не позже, — и вы автоматически оправданы, даже теперь.

Хендерсон сказал:

— Я смогу доказать, что я был здесь уже в десять минут седьмого, если только смогу найти эту женщину.

Берджесс распахнул дверцу автомобиля.

— Давайте зайдем внутрь, — предложил он.

— Вы когда-нибудь раньше видели этого человека? — спросил Берджесс.

Бармен потер подбородок.

— Его лицо мне кажется знакомым, — признал он, — но ведь вся моя работа — это лица, лица, лица.

Ему дали время подумать. Он искоса взглянул на Хендерсона. Затем подошел к нему с другой стороны и опять посмотрел. Он все еще колебался:

— Я не знаю.

Берджесс сказал:

— Иногда рама значит больше, чем сама картина. Попробуем по-другому. Бармен, зайдите за стойку.

Они все вместе подошли к стойке.

— Хендерсон, где вы сидели?

— Где-то здесь. Часы висели прямо надо мной, а блюдо с солеными крендельками стояло сбоку.

— Хорошо, сядьте сюда. Бармен, взгляните еще раз. Не обращайте на нас внимания, хорошенько посмотрите на него.

Хендерсон наклонил голову, мрачно уставясь на поверхность стойки, как и в прошлый раз.

Это подействовало. Бармен щелкнул пальцами:

— Помню! Он самый. Теперь я вспомнил. Вчера вечером, да? Должно быть, из тех, кто много не заказывает, просидел недолго и не успел напиться как следует.

— Мы хотим знать время.

— Наверное, в первый час моей смены. Вокруг меня еще не собралась толпа. Вчера вечером наплыв начался поздно, иногда бывает.

— Когда у вас первый час смены?

— С шести до семи.

— Да, но мы хотели бы знать, когда именно после шести.

Он покачал головой:

— Извините, ребята. Я смотрю на часы, только когда смена заканчивается, а не в самом начале. Может быть, в шесть, может быть, в полседьмого, а может, и без четверти семь. Черт побери, я не хочу вас обманывать.

Слегка приподняв брови, Берджесс посмотрел на Хендерсона, затем опять повернулся к бармену:

— Расскажите нам о женщине, которая в это время была здесь.

Бармен сказал с пугающе невинным видом:

— Какая женщина?

Цвет лица Хендерсона медленно изменялся от нормального до бледного, от бледного до белого как смерть.

Берджесс сжал его руку, заставляя молчать.

— Так вы не видели, как он встал, подошел к какой-то женщине и заговорил с ней.

— Нет, сэр, — сказал бармен, — я не видел, чтобы он вставал, шел куда-то и с кем-нибудь разговаривал. Я не могу поклясться, но у меня такое впечатление, что в это время в баре не было никого, с кем он бы мог разговаривать.

— Но вы заметили женщину, которая сидела здесь одна, пусть вы даже не видели, как он встал и подошел к ней?

Хендерсон беспомощно ткнул пальцем в две табуретки, стоявшие рядом.

— В оранжевой шляпе, — сказал он, прежде чем Берджесс успел остановить его.

— Молчите, — предупредил его детектив.

Бармен вдруг по непонятной причине разозлился.

— Послушайте, — сказал он, — я работаю в баре тридцать семь лет. Меня уже тошнит от этих проклятых лиц: каждый божий вечер приходят — уходят, приходят — уходят, заказывают и пьют. И не спрашивайте меня, какого цвета у них шляпы, общаются они друг с другом или нет. Для меня все они — только заказы! Для меня все они — только напитки, слышите, только напитки! Скажите мне, что она пила, и я скажу вам, была она здесь или нет! Мы храним все чеки. Я принесу их из кабинета хозяина.