— Я себя не очень-то достойна вела, — призналась она.

— После того, как ты вернулась, — ответил он, — ничего такого ужасного ты не делала. Ты просто была немного не в духе.

— А до того, как я вернулась, — немедленно подхватила она, — я вообще ничего не делала. Я только здесь начала капризничать.

«Как мы хорошо друг друга понимаем, — подумал он. — Поистине, мы скреплены невидимыми узами».

Не дав ему опомниться, она вскочила с места и, подойдя к нему сзади, склонилась над ним и поцеловала.

Его сердце тут же взорвалось, словно порох, обдав всю грудь жарким пламенем, хотя внешне он ничем этого не показал. «Как легко меня купить, — подумал он. — Как легко ублажить. Что это, любовь или полная потеря мужского достоинства?»

Он сидел, неподвижный, окаменевший, положив перед собой руки на стол с твердым намерением не касаться ее.

Его выдали губы, хотя он и пытался с ними совладать.

— Еще, — прошептали они.

Она снова наклонилась к нему и еще раз поцеловала.

— Еще, — повторил он.

Губы у него теперь дрожали.

Снова последовал поцелуй.

Вдруг он очнулся. Схватив ее с яростью, напоминавшей скорее борьбу, чем объятия, он жадно притянул ее к себе и покрыл лихорадочными поцелуями ее лицо, шею, плечи.

— Сам не знаю, что ты со мной делаешь. Ты просто с ума меня сводишь. Нет, это не любовь. Это наказание, это проклятие какое-то. Я готов убить любого, кто попытается тебя у меня отнять, и тебя готов убить. И сам последовать за тобой. Чтобы ничего не осталось.

И снова и снова прикасаясь к ней губами, он повторял между поцелуями только:

— Будь ты проклята!.. Проклята!.. Проклята!.. Зачем ты только явилась на свет!

Наконец, обессилев, он выпустил ее, оставив лежать у себя на коленях ее расслабленное тело. На ее лице застыл странный удивленный взгляд. Словно его неистовство сотворило с ней нечто, на что она и сама не рассчитывала.

Потом, как в забытьи, медленно проведя ладонью по лбу, словно это было необходимо, чтобы восстановить способность мыслить, выжженную его поцелуями, она проговорила:

— Ах, Луи, ты — опасный человек, сам себя не знаешь. Ах, дорогой, ты едва не заставил меня забыть…

И тут неровный ход ее мысли прервался.

— Кого забыть? — грозно вопросил он. — Что забыть?

Она поглядела на него, как сквозь туман, сама не соображая, что она только что сказала.

— Забыться. Забыть о себе самой, — закончила она слабым голосом.

Не себя она имела в виду, меланхолично подумал он. Но тем не менее она права. Мой соперник — это она сама. Только она стоит у меня на пути, не позволяя ее любить.



На следующий день она опять не выходила из дому. Опять он ждал, затаив дыхание, но она, как примерная жена, оставалась рядом с ним. Значит, свидание опять откладывалось.

На следующий день — то же самое. К ним явилась прислуга, и, спускаясь по лестнице, он заметил, что они стоят в прихожей совсем рядом друг с другом, словно обмениваясь какими-то секретами. Ему показалось, что Бонни при его появлении поспешно спрятала что-то за корсет.

Возможно, это и ускользнуло бы от его внимания, но негритянка оказалась бездарным конспиратором: при виде его она отпрянула от своей хозяйки, и это движение навело его на мысль, что между ними произошел какой-то обмен.

Он напомнил себе, что общаться можно разными способами, не обязательно на личных встречах. Возможно, свидание, которого я так страшусь, уже состоялось, прямо у меня на глазах, на клочке бумаги.

В тот же день, к ужину, она сделалась подозрительно задумчивой. Посредница-негритянка ушла, и они снова остались наедине.

Все реже раздавались ее замечания, такие, которым обычно бывает приправлена трапеза сидящих за столом. Вскоре она перестала подавать голос по собственной инициативе, отвечая лишь на его реплики. А потом и вовсе замолчала, предоставляя ему тянуть нить разговора за них двоих. Ее мысли явно блуждали где-то далеко, а ему доставались лишь рассеянные кивки и неопределенные жесты.

Наконец она так глубоко погрузилась в свои неведомые ему размышления, что это даже сказалось на том, как она жевала пищу: ее челюсти стали двигаться значительно медленнее. А размышления эти наверняка присутствовали, ибо мозг по природе своей не терпит пустоты. Для того чтобы подцепить на вилку новую порцию еды, ей уже требовалось несколько минут. А потом вилка надолго застывала в воздухе, на полпути между ртом и тарелкой.

Затем эта задумчивость завершилась таким же непостижимым образом, как и началась. Она вернулась из своих мысленных странствий. Либо, блуждая в них, она зашла в тупик, либо дошла до цели.

Обратив на него взгляд, она заметила его.

— Помнишь тот вечер, когда мы поссорились? — мягко спросила она. — Ты что-то сказал про старый страховой полис, который ты приобрел еще тогда, когда мы жили на Сент-Луис-стрит. Это правда? Он и в самом деле еще существует? Или ты это все придумал, так же, как и историю с деньгами?

— Он еще существует, — рассеянно ответил он. — Но он потерял силу, поскольку я просрочил уплату взносов.

Теперь она усердно двигала челюстями, словно наверстывая упущенное.

— Значит, от него абсолютно никакого проку?

— Нет, если уплатить взносы, он снова вступит в силу. По-моему, не очень много времени прошло.

— И сколько денег нужно?

— Пятьсот долларов, — нетерпеливо ответил он. — А они что, у нас есть?

— Нет, — с готовностью согласилась она, — я просто спросила.

Она отодвинула от себя тарелку. Опустив глаза, как будто он ее в чем-то упрекнул, она уставилась на свои сплетенные пальцы. Затем, обхватив один палец другими, она начала покручивать кольцо с бриллиантом, которое он когда-то подарил ей к свадьбе. В одну сторону, в другую, рассеянно, отвлеченно.

Разве можно было сказать, что она увидела в этом предмете? Разве можно было прочесть ее мысли? Этот жест ни о чем не говорил. Просто женщина задумчиво вертит кольцо.

— А как его можно было бы восстановить? Я хочу сказать, если бы у нас были деньги? Как это делается?

— Просто деньги посылаются в Новый Орлеан в страховую компанию. Они засчитывают взносы по полису.

— И тогда он снова вступает в силу?

— Тогда он снова вступает в силу, — с некоторым раздражением ответил он, поскольку его уже начинала выводить из себя ее настойчивость.

Он, разумеется, понял, чем вызван ее внезапный интерес. Она лелеяла расплывчатую надежду, что под этот полис можно занять денег и добыть таким образом средства к существованию.

— Можно на него взглянуть? — попросила она.

— Прямо сейчас? Он где-то наверху, среди моих бумаг. Но предупреждаю тебя, он никакой ценности не представляет платежи просрочены.

Она больше не настаивала. Она лишь задумчиво продолжала покручивать бриллиант у себя на пальце, чуть смещая его то в одну сторону, то в другую, так, что он сверкал и искрился в свете лампы.



Она больше не заводила с ним разговора о страховом полисе, но, помня ее просьбу, он по собственной инициативе принялся его разыскивать. Не сразу же, а два дня или три спустя.

Он не смог его найти. Сначала он поискал там, где, как он думал, должен был находиться этот документ. Его не было. Ни там, ни в другом месте — он заглянул, куда только можно было.

Должно быть, он потерялся во время одного из многочисленных переездов, когда они в спешке складывали или распаковывали вещи. Или найдется потом в каком-нибудь неожиданном месте, куда ему не пришло в голову посмотреть.

Наконец не придавая этому особого значения, он оставил поиски, может быть сочтя это делом напрасным. Поскольку полис все равно не представлял ценности и не мог послужить залогом для займа (а именно из этих соображений, как он думал, она его спрашивала), то невелика была и потеря.

Ей он даже не рассказал о своей неудаче. Не видел в этом смысла, поскольку она, казалось, тоже забыла о том, что этот документ недавно вызвал ее интерес. Сидя напротив него за столом, она задумчиво поглаживала свои лишенные колец пальцы.

Через неделю ходившая к ним уборщица и стряпуха (в одном лице) внезапно исчезла, и они остались одни в доме.

Он заметил это — мужчина есть мужчина — лишь после того, как она отсутствовала два дня подряд, и спросил:

— А что с Амелией?

— Во вторник я ее уволила, — кратко ответила она.

— Но мне казалось, что мы ей за несколько недель задолжали. Как ты сумела с ней рассчитаться?

— Никак.

— И она все-таки согласилась уйти?

— Ей ничего другого не оставалось, я ей приказала. Она получит свои деньги, когда они у нас самих появятся. Она это знает.

— Ты собираешься еще кого-нибудь нанять?

— Нет, — сказала она, — сама справлюсь. — И добавила себе под нос какие-то слова, которые он не совсем разобрал.

— Что? — спросил он с невольным удивлением. Ему показалось, что она сказала: «Все равно уже недолго терпеть».

— Я сказала: «Придется немного потерпеть», — повторила она.



И она в самом деле справилась, причем гораздо успешнее, чем тогда, когда они жили в Мобиле и им пришлось столоваться в гостинице.

В первую очередь она проявила гораздо больше целеустремленности, чем в те далекие, беззаботные дни; в ее действиях было значительно больше решимости и меньше кокетства. Она была уже не малышкой невестой, игравшей в домохозяйку, а женщиной, поставившей целью приобрести новые умения и не тратившей времени попусту.

Целых два дня она готовила, мыла посуду и сновала по дому с метлой. А вечером второго дня…

Он вдруг услышал из кухни ее отчаянный визг, а затем звон разбитой тарелки, выпавшей из ее рук. Она пошла туда после ужина помыть посуду, а он погрузился в чтение газеты. Даже самому нежно влюбленному мужчине не дозволено предлагать свою помощь женщине в домашних делах, это было бы равносильно помощи при деторождении.

Отшвырнув газету, он кинулся на кухню. Она стояла перед раковиной, от которой шел пар.

— В чем дело, ты ошпарилась?

Она в ужасе вытянула руку.

— Крыса, — выдавила она. — Прямо у меня между ног пробежала. Вон туда. — Она поморщилась от отвращения. — Ой, такая огромная! Кошмар!

Он взял кочергу и ткнул ею в щель на стыке между стеной и полом, куда показала Бонни. Кочерга не проходила — не хватало глубины. По-видимому, это была всего лишь трещина в штукатурке.

— Она не могла туда пролезть…

Ее испуг сменился гневом.

— Ты хочешь сказать, что я лгу? Тебе нужно, чтобы она меня покусала, тогда ты поверишь?

Рухнув на четвереньки, он начал так яростно водить по полу кочергой, что и в самом деле проковырял нору там, где ее раньше не было.

Понаблюдав за его действиями, она неприветливым тоном спросила:

— Что ты там пытаешься сделать?

— Как что — убить ее, — ответил он, запыхавшись.

— Так от них не избавишься! — Она в сердцах топнула ножкой по полу. — Одну убьешь, а еще дюжина останется.

Сбросив передник, она вышла из кухни и решительно направилась к входной двери. Не в состоянии отгадать ее намерений, но тем не менее обеспокоенный, он поднялся на ноги и последовал за ней. К своему удивлению, он застал ее в прихожей, в накидке и шляпке, готовую выйти на улицу.

— Ты куда?

— Раз ты в этом не разбираешься, придется мне самой отправиться в аптеку и попросить что-нибудь такого, чтобы от них и следа не осталось.

— Сейчас? Так поздно? Уже больше девяти, они давно закрылись.

— На другом конце города есть другая аптека, они работают до десяти, ты сам это прекрасно знаешь. — И добавила неприязненным тоном, словно это он отчасти был виноват в том, что у них завелись крысы: — А то они скоро к нам в постель залезут. А на кухню я больше — ни ногой!

— Ладно, я сам схожу, — поспешил предложить он. — Тебе в такое время не следует выходить из дома.

Она несколько смягчилась. Хотя, снимая шаль, она все еще немного хмурилась на него за то, что он не сразу сообразил, в чем заключается его обязанность. Она проводила его до двери.

— Не ходи больше на кухню, — предупредил он, — пока я не вернусь.

— Да меня теперь туда и силком не затащишь, — боязливо согласилась она.

Она закрыла за ним дверь.

Потом снова открыла и окликнула его.

— Не говори им, кто мы такие, из какого дома, — попросила она, понизив голос. — Не хочу, чтобы наши соседи прознали, что у нас крысы. Это бросает на меня тень как на хозяйку…

Рассмеявшись ее типично женским предрассудкам, он тем не менее пообещал ничего не говорить в аптеке и отправился в путь.

Вернувшись, он обнаружил, что она, несмотря на его предостережение и свой собственный страх, все-таки вернулась на кухню, чтобы домыть посуду, и не мог втайне не восхититься ее самообладанием. Правда, в качестве меры предосторожности она поставила на пол к своим ногам зажженную лампу.

— Она больше не появлялась?

— Вроде бы показалась из норы, но я кинула в нее туфлей, и она убежала.

Он показал ей купленный в аптеке яд.

— Нужно рассыпать его в местах их обитания.

— Тебя о чем-нибудь спрашивали? — не совсем к месту осведомилась она.

— Нет, только о том, есть ли у нас в доме дети.

— А из какого мы дома?

— Нет. Аптекарь уже совсем клевал носом. Ему не терпелось поскорее выпроводить меня и закрыться на ночь.

Она протянула руку.

— Нет, не трогай. Я сам все сделаю.

Сняв пиджак и засучив рукава, он присел на корточки перед отверстием и рассыпал вокруг него немного порошка.

— Еще дыры есть?

— Еще одна за печкой.

Она с хозяйским одобрением наблюдала за его действиями.

— Хватит. Слишком много сыпать не надо, а то так можно случайно наступить и разнести его по дому.

— Надо менять его раз в два или три дня, — сказал он ей.

В заключение он положил яд на полку, туда, где хранились банки с приправами, но в стороне от них.

— Обязательно помой руки, — предупредила она. Без ее напоминания он бы и забыл это сделать. Когда он закончил, она уже держала наготове полотенце.



Заболел он на следующий вечер. Причем первая это заметила она.

Закрыв книгу перед отходом ко сну, он заметил, что она на него пристально смотрит. Доброжелательно, но внимательно разглядывая. Наверное, уже давно.

— В чем дело? — жизнерадостно спросил он.

— Луи. — Она сделала паузу. — Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? По-моему, ты сам на себя не похож. Мне не нравится, как ты…

— Я? — удивился он. — Да я в жизни себя так хорошо не чувствовал.

Она сделала ему рукой знак замолчать.

— Вполне возможно, но внешность твоя говорит о другом. В последнее время я все чаще вижу тебя усталым и изможденным. Я раньше об этом не говорила, потому что не хотела тебя тревожить, но меня твой вид уже давно беспокоит. Ты совсем болен, я это ясно вижу.

— Чушь, — со смехом возразил он.

— Если разрешишь, у меня есть превосходное средство. Я и сама его приму, чтобы тебя поддержать.

— Какое? — поинтересовался он.

Она вскочила с места.

— Начиная с сегодняшнего дня мы оба перед сном будем есть гоголь-моголь. Это прекрасное общеукрепляющее.

— Да ведь я же не инва… — попытался возразить он.

— Молчи, ни слова больше! — весело приказала она. — Сейчас пойду и все сама приготовлю. У меня есть прекрасные свежие яйца, лучшие из того, что можно было достать, причем за двенадцать центов дюжина. И немножко бренди туда добавим, он у нас тоже есть.

Он не смог удержаться от снисходительной улыбки, но возражать ей не стал. Она хочет сыграть новую для себя роль: сиделки при мнимом больном. Раз это ей доставляет удовольствие, пускай потешится.

Она пребывала в исключительно веселом и доброжелательном расположении духа, излучала нежность и заботу. Проходя мимо, она наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Я на тебя давеча накричала, Лу? Прости меня, дорогой. Ты же знаешь, я не хотела. Я так испугалась, что от страха сущей ведьмой стала… — Улыбнувшись ему, она отправилась на кухню.

Услышав, как она разбивает яйца за приоткрытой дверью, он сам себе довольно подмигнул.

Вскоре он услышал, что, расхаживая по кухне, она что-то напевает себе под нос, такое удовольствие доставляла ей эта добровольно взятая на себя обязанность.

А потом он разобрал слова ее песенки.

Раньше ему никогда не приходилось слышать, как она поет. Свое удовольствие она всегда выражала только смехом. Голос ее звучал не очень громко, но верно. Он бы даже назвал этот звук слишком резким, металлическим, но с тона она не сбивалась.



Спою я песню на закате,
Когда погаснут все огни.



Вдруг песня умолкла, словно Бонни занималась чем-то, что требовало полного сосредоточения. Может, наливала бренди. Однако после этого пения она уже не возобновила.

Она вошла в комнату, неся в каждой руке по стакану, наполненному густой массой бледно-золотистого цвета.

— Вот. Один — тебе, один — мне. — Она протянула ему оба стакана. — Возьми, какой тебе больше нравится. — Потом приложила к губам тот, что остался у нее в руке. — Надеюсь, что я не пересластила. А то будет слишком приторно. У тебя можно попробовать?

— Конечно.

Взяв у него другой стакан, она тоже поднесла его ко рту. На ее верхней губе осталась небольшая белая полоса.

Тут она вдруг насторожилась и повернула голову в сторону кухни.

— Что это?

— Что? Я ничего не слышал.

Она заглянула на кухню. Лишь на секунду. Потом снова вернулась к нему.

— Мне что-то послышалось. Я на всякий случай заперла дверь.

Она подала ему выбранный им вначале стакан.

— Раз тут есть бренди, — сказала она, — предлагаю тост. — Она чокнулась с его стаканом. — За твое здоровье.

Она осушила свой стакан до дна.

Он сделал глоток. Напиток показался ему очень приятным на вкус. От содержавшегося в нем алкоголя, на который она не поскупилась, по его телу разнеслось приятное расслабляющее тепло.

— Правда, вкусно? — спросила она.

— Вполне, — согласился он, скорее для того, чтобы сделать ей приятное. Сам-то он особых достоинств в этом напитке не видел: не пойми что — ни лекарство, ни выпивка.

— Допей все, иначе не поможет, — мягко, но настойчиво сказала она. — Видишь, как я.

Чтобы пощадить ее чувства и из уважения к затраченным трудам, он допил до дна.

После этого он неуверенно провел языком по нёбу.

— Какой-то странный привкус — ты не находишь? Вяжет немного.

Она взяла у него стакан.

— Это потому, что я туда молока добавила. Ты отвык от этого вкуса. Забыл, наверное, как тебе нравилось сосать грудь, когда ты был младенцем.

— Забыл, — подтвердил он с насмешливой серьезностью. — Ведь ты еще не давала мне возможности снова лицезреть эту сцену.

Они немного посмеялись тихим, доверительным смехом.

— Пойду сполосну стаканы, — сказала она, — а потом поднимемся наверх.

Сначала он спал крепко, а перед тем, как заснуть, не переставал чувствовать в желудке расслабляющее тепло тонизирующего напитка, хотя, в отличие от обыкновенной выпивки, он грел только желудок, не разносясь по всему телу. Но через час или два он проснулся в мучениях. Тепло перестало быть приятным, оно превратилось в обжигающее пламя. Сон уже не шел к нему — ему казалось, что у него внутри беспрерывно поворачивали острый огненный меч.

Оставшаяся часть ночи напоминала восхождение на Голгофу. Он не раз взывал к Бонни, но та была слишком далеко и не слышала. Наконец, отчаявшись, брошенный и беспомощный, он закусил губу и замолчал. Утром весь его подбородок был покрыт запекшейся кровью.



В дальнем углу комнаты, на огромном расстоянии от него, стоял стул с его одеждой. Стул из черного дерева с обитыми абрикосовым плюшем сиденьем и спинкой. Стул, на который он раньше никогда не обращал особого внимания, теперь сделавшийся символом.

Символом неизмеримого расстояния от болезни до здоровья, от беспомощности до дееспособности, от смерти до жизни.

В дальнем углу, на огромном расстоянии.

Он должен добраться до этого стула, преодолеть расстояние. Путь большой, но он должен его пройти. Он так напряженно, с такой тоской пожирал взглядом этот стул, что вся комната словно погрузилась в туман, а стул сделался центром мироздания, единственным ярким предметом среди расплывшихся очертаний.

Он не мог спустить ноги с кровати, поэтому сначала ему пришлось съехать на пол головой и плечами. Вслед за этим, отчаянно дернувшись, он скинул вниз и все остальное.

Потом он пополз по полу, будто огромный червяк или гусеница, касаясь ковра подбородком, шевеля ворс жаркой волной прерывистого дыхания. Но, конечно, ни один червяк или гусеница не может таить в сердце такую отчаянную надежду.

Медленно, словно остров за островом преодолевая один цветочный узор за другим. А одноцветный фон между ними казался ему проливом или бездной, не в дюймы, а в мили шириной. Тому, кто когда-то соткал этот ковер, и в голову не могло прийти, что этим отрезкам будет вестись такой счет, что их окропят пот и кровь, пролитые в бессилии и надежде.

Он приближался к цели. Стул уже виделся не целиком, его спинка находилась у него высоко над головой. В его поле зрения попадали четыре ножки, стоявшие между ними туфли и часть сидения. Все остальное тонуло в туманной высоте.

Потом исчезло и сиденье, остались только ножки: он был уже совсем близко. Может, так близко, что можно было бы коснуться стула рукой, если вытянуть ее прямо перед собой.

Он не дотянулся совсем чуть-чуть. Между его растопыренными пальцами и той ножкой, на которую он нацелился, оставалось не больше шести дюймов. Шесть дюймов оставалось ему преодолеть.

Извиваясь, корчась, он отвоевал еще дюйм. Он понял это по краю цветочного узора. Но стул, словно дразня его, каким-то образом отодвинулся на точно такое же расстояние. Он по-прежнему отстоял от него на шесть дюймов. Тот дюйм, что он преодолел с одной стороны, прибавился с другой.

Еще один дюйм позади. И снова стул обманул его, переместившись прочь.

Но это же сумасшествие какое-то, галлюцинация. Не может же стул над ним насмехаться.

Он изо всех сил напряг каждое сухожилие руки, от плеча до подушечек пальцев. Ценой нескольких лет жизни он покрыл эти шесть дюймов. На этот раз стул внезапным рывком отскочил назад. И снова между ними шесть дюймов, те же, но уже другие шесть дюймов.

Тогда сквозь слепящие слезы он, наконец, заметил, что прибавилась лишняя пара туфель. Их было не две, а четыре. Его собственные, между ножками стула, и ее, сбоку, до сих пор им не замеченные. Она так осторожно открыла дверь, что он не услышал.

Она склонилась над ним, одной рукой придерживая юбки, чтобы до последнего момента не обнаружить своего присутствия. Другая рука лежала на спинке стула, незаметно отодвигая его всякий раз, когда он думал, что наконец добрался до цели.

Шутка, видно, показалась ей весьма недурной. Она заливисто, от души расхохоталась. Потом взяла себя в руки и закусила губу, по крайней мере, приличия ради.

— Что тебе нужно: одежда? Что ж ты меня не попросил? — насмешливо произнесла она. — Какой тебе с нее толк? Ты же на ногах не держишься.

И на этот раз, взявшись за стул покрепче, она прямо перед его слезящимися глазами отодвинула его к самой стене, сразу на два ярда, лишив его всякой надежды.

Но сложенные на стуле брюки, оказавшись милосерднее, чем она, упали на его протянутую ладонь, и он, сомкнув пальцы, крепко вцепился в них.

Тогда она наклонилась, чтобы отнять их у него в краткой неравной борьбе.

— Они тебе не понадобятся, дорогой, — сказала она, уговаривая его, словно капризного ребенка. — Ну же, отпусти. Что ты с ними будешь делать?

Потянув за брюки, она потихонечку заставила его выпустить их из непослушных пальцев.

Затем, укладывая его обратно в постель, она наградила его сладкой, заботливой улыбкой, обжегшей его, словно каленым железом, и закрыла за собой дверь.

В центре мироздания стоял стул из черного дерева, обитый абрикосовым плюшем. В дальнем углу комнаты, на огромном расстоянии.

Глава 63

В тот же день она еще раз зашла к нему и присела на постель больного, безупречно одетая, хорошенькая, как с картинки — настоящая сестра милосердия, внимательная, заботливая, готовая исполнить все, что ему понадобится. Все, кроме одного.

— Бедняжка Лу. Ты сильно страдаешь?

Он решительно отказался в этом сознаться.

— Все будет хорошо, — прерывающимся голосом заверил он ее. — Я в жизни своей никогда не болел. Это скоро пройдет.

Не возражая, она покорно опустила глаза и вздохнула.

— Да, это скоро пройдет, — невозмутимо согласилась она.

В его голове почему-то на мгновение возник образ довольного котенка, который только что вылакал блюдце молока, и тут же снова исчез.

Она нежно обмахнула его своим веером. Принеся таз, влажной тряпкой смочила его горячий лоб и вздымающуюся грудь. Каждое ее прикосновение было легким, как крыло мотылька.

— Принести тебе чашку чаю?

Его чуть не стошнило. Он резко отвернул голову.

— Хочешь, я тебе почитаю? Может, ты немного развеешься.

Она спустилась вниз за книжкой стихов и сладким, убаюкивающим голосом прочла ему строчки из Китса:



О, что тебя мучает, доблестный рыцарь,
Какой удручен ты печалью?..



Остановившись, она невинным тоном осведомилась:

— Что это значит: «Прекрасная дама пощады не знает»? Звучит красиво, но смысла никакого. Неужели все стихи такие?

Не в силах больше этого выносить, он закрыл уши ладонями и отвернул голову.

— Хватит, — взмолился он. — Прошу тебя, я больше не вынесу.

Она с удивленным видом закрыла книгу:

— Я всего лишь пыталась тебя развлечь.

Когда он уже не в состоянии был утолить одной только водой мучившую его изнуряющую жажду, она сходила в рыбную лавку и с большим трудом раздобыла там ведерко колотого льда, который, вернувшись, кусок за куском стала вкладывать в его пересохший рот.

Она во всем ему потакала. Во всем, кроме одного.

— Сходи за доктором, — наконец попросил он. — Я один не справлюсь. Мне нужна помощь.

Она не двинулась с места.

— Может, еще денек подождем? Ты же такой выносливый, Лу! Может, завтра тебе так полегчает, что…

В немой мольбе он хватался за ее одежду, пока она не отодвинулась, чтобы не помять юбки. Его лицо прорезали скорбные складки.

— Завтра я буду уже мертв. Ах, Бонни, я не переживу эту ночь. У меня внутри все горит… Если ты меня любишь, если ты меня любишь… доктора.

В конце концов она вышла за дверь. В комнате ее не было около получаса. Вернулась она одна, в накидке и в шляпе.

— Ты не… — с замиранием сердца начал он.

— Сегодня он прийти не сможет. А завтра — обязательно. Я описала ему симптомы. Он сказал, что причин для беспокойства нет. Это что-то вроде… колики, и пускай все идет как идет. Он расписал, что нужно делать до его прихода… Ну же, успокойся…

Его глаза глядели на нее лихорадочным, отчаянным взглядом.

Потом он прошептал:

— Я не слышал, как за тобой закрылась входная дверь.

Она метнула на него быстрый взгляд, но ответ последовал незамедлительно:

— Я ее оставила приотворенной, чтобы не тратить времени, когда вернусь. В конце концов, я же оставила тебя в доме одного. Конечно… — Она не договорила. — Ты же ведь видел, что я вернулась в шляпке, правда?

Он не ответил. В его воспаленном мозгу проносилась только одна фраза: я не слышал, как за ней закрылась дверь.

Тут он наконец все понял.



Сквозь окно забрезжил рассвет, второй рассвет с тех пор, как это началось, и вместе с ним прибавилось капельку сил. Сила, необходимая для стоявшей перед ним сверхчеловеческой задачи, прибывала в час по чайной ложке. Уже не та сила, что раньше, не телесная, а в чистом виде сила духа. Сила духа, воля к жизни, к спасению; пожирающий его огонь, подпитываемый лишь кислородом из внутренних источников. Если она исчезнет, то больше уже ничего не останется.

Пока что шевельнулись только его веки, но это уже было начало пути. Долгого пути.

Некоторое время он лежал неподвижно. Пускаться в путь слишком рано было опасно, его могли обнаружить и не пустить.

Вот в коридоре раздались ее шаги, она вышла из своей спальни. Он опустил веки, прикрывая глаза.

Дверь отворилась, и он почувствовал на себе ее взгляд. Ему захотелось сморщить лицо, но он удержался.

Какой долгий взгляд. Когда же она наконец отведет глаза? О чем она думает? «Как долго ты умираешь» или «Дорогой мой, тебе сегодня не лучше?». Что же на самом деле у нее на уме; какова же она на самом деле; что же ему о ней думать?

Она вошла в комнату. Приблизилась к нему.

Теперь она склонилась над ним, внимательно его разглядывая. Он почувствовал тепло ее дыхания. Аромат ее фиалковых духов, которыми она только что побрызгалась и которые еще не успели высохнуть. И сверх того он чувствовал, как ее глаза прожигают ему кожу, как два увеличительных стекла, направленных на кучу хвороста, чтобы, поймав солнечный луч, воспламенить ее. Такая сосредоточенность была в этом неподвижном взгляде.

Только бы не дернуться, только бы не пошевельнуться.

На его сердце, чуть было не остановив его, внезапно упал груз. Это опустилась ее рука, чтобы выяснить, бьется ли еще оно. Оно затрепетало у нее под ладонью, как пойманная птица, и если она это заметила, то, верно, отнесла на счет лихорадки. Внезапно она отпустила руку, и он почувствовал, как ее пальцы движутся к его глазам, наверное, затем, чтобы проверить рефлексы зрачков. Секундой раньше она коснулась его нижних век, и он был предупрежден. Он успел закатить глаза, и, когда через мгновение она приподняла ему одно веко, то увидела лишь безжизненный белок.

Она подняла его руку и поставила ее вертикально на локоть, прижав пальцы к запястью. Она прощупывала его пульс.

Потом положила его руку на место. Не уронила, не бросила, но по ее жесту, по едва уловимому нетерпению он совершенно отчетливо понял, что она разочарована, возможно, даже раздражена, обнаружив, что он все еще жив.

На прощанье юбки зашуршали и обдали его волной воздуха. Дверь закрылась, и комната опустела. Шаги отзвучали вниз по деревянной лестнице, словно по ступеням простучали ритм костяшками пальцев.

Началось возвращение к жизни.

Поначалу оно проходило удачно, подкрепленное неимоверными усилиями. Откинув одеяло, он заерзал, пока его тело не перевалилось через край кровати.

Теперь он лежал на полу, растянувшись, навзничь, оставалось подняться — ни больше ни меньше.

С минуту он отдыхал. Его желудок словно лизали изнутри языки пламени, причиняя неимоверную жгучую боль, которая поднялась вверх по пищеводу, как по дымовой трубе, а потом немного затихла, перейдя в унылое, ноющее оцепенение, по крайней мере, переносимое.

Теперь он стоял на ногах и двигался к изножью кровати, держась за нее. Оттуда, чтобы добраться до стула, оставалось пересечь открытое пространство без опоры. Он отчаянным движением отпустил спинку кровати и ринулся вперед. Сделав два ровных шага, накренился в сторону. Еще два шага, третий — он уже был близок к падению. Если бы ему успеть добраться до спасительного стула… успел. Стул немного покачнулся от внезапного толчка, но Дюран устоял на ногах.

Он просунул руки в рукава пиджака, застегнулся на пуговицы, не поддев рубашки. Это сделать было сравнительно нетрудно. Надеть брюки — тоже: он натянул их, сидя на стуле. Но туфли представляли из себя почти неодолимую трудность. Наклониться к ним, как обычно, было невозможно: тогда бы все его тело пронзила мучительная боль.

Сначала ногами он подтолкнул их к себе, ровно поставив рядышком. Потом, одну за другой, по очереди просунул ноги в отверстия. Но идти в незастегнутой обуви, не подвергаясь опасности на первом же шаге споткнуться и упасть, было невозможно.

Он опустился на пол, лег на бок. Скрестив ноги, он поднял одну из них так, чтобы можно было взяться обеими руками за ступню. На каждой туфле было пять застежек, но он выбрал лишь одну, наиболее доступную, и протащил ремешок через дырочку. Потом поменял ноги и проделал то же самое с другой.

Теперь он снова был на ногах, должным образом экипированный, для того чтобы пуститься в путь, и ему оставалось всего лишь преодолеть некоторое расстояние. «Всего лишь», — иронично подумал он.

Как лунатик, чувствуя напряжение в каждом суставе, или как матрос, удерживая равновесие на палубе накренившегося корабля, он добрался от стула до двери и на минуту замер в неподвижности, прислонившись к косяку. Потом обхватил рукой дверную ручку, повернул ее и, придерживая, чтобы она не щелкнула, вернул в прежнее положение.

Дверь была открыта. Он переступил порог.

В центре боковой стены коридора было оставлено овальное окно, сквозь которое падал свет на ступени и открывался вид на улицу. На него была туго натянута ажурная занавеска.

Подойдя к окну и опершись локтями о стену, он прижался лицом к прозрачной ткани. Находясь так близко от глаз, занавеска играла роль экрана, расчленяющего окружающую действительность за окном на отдельные фрагменты, отделенные друг от друга толстыми канатами, — так смотрелись на близком расстоянии нити, из которых она была соткана.

Один квадратик содержал кусок плитки, которой была выложена дорожка, ведущая к калитке. Другой, повыше, — еще один фрагмент той же дорожки, но уже более отдаленный, а в верхнем его углу зеленел граничивший с плиткой треугольник газона. Третий, еще выше — газон и дорожку в равных пропорциях и небольшой кусочек белого столба ограды. И так далее, один заманчивый фрагмент за другим, но в единое неделимое целое они никак не складывались.

Я хочу туда, молило его сердце, я снова хочу жить.

Он повернулся и оторвал взгляд от этой картинки, горя нетерпением скорее приблизиться к оригиналу; перед ним простиралась лестница, словно уступчивый утес, ведущий в бездну. При виде этого зрелища сердце его на мгновение екнуло, ибо он знал, чего ему будет стоить спуск. А отдаленное поскрипывание ее стула на кухне усилило его отчаяние.

Но другого пути у него не было. Возвращаться назад означало умереть, умереть на постели.