— Кому?

— Морсфагену.

— Возможно, ты совершаешь ошибку.

— Если этот сукин сын хочет, чтобы я на него работал, пусть вытащит ее из Гробницы!

Я нашел его номер, набрал и стал ждать, пока солдат позовет к телефону младшего офицера, пока тот пойдет за майором (майор оказался заикой) и пока, наконец, майор позовет Морефагена.

— В чем дело? — спросил он. Холодно. Властно. Голосом хорошо выдрессированного налогового инспектора.

— В Гробнице содержится одна девушка, задержанная Бог знает почему за антиправительственную агитацию. Она...

— Мелинда Таусер, — оборвал меня он, явно наслаждаясь моментом. Так, будто собирался испытать на мне орудия средневековых пыток.

— Вижу, что вам известно абсолютно все. Ну так вот. Я хочу, чтобы ее освободили, сняв все обвинения.

Только по ее дыханию Таунсенд мог определить, что Альма еще здесь.

— Это не в моей власти, — сказал генерал.

Внезапно она цепко ухватилась за край двери рукой — на расстоянии дюйма от его лица; казалось, к двери прилепилась розовая пятерня морского гребешка. Расстояние было так ничтожно мало, что Фрэнк не мог сфокусировать взгляд на пальцах, они расплывались, двоились перед глазами; твердые, острые, блестящие ногти напоминали лезвия обсидиановых ножей; кольцо на одном из пальцев украшал небольшой бриллиант, а ему он представлялся размером едва ли не с грецкий орех.

— Напрасно.

Он не в состоянии был шевельнуть головой, отодвинуться — промежуток между дверью и стеной сузился до минимума. Стоило ей чуть нажать на дверь, и она бы задела его щеку кончиком пальца.

Но этого не случилось. Рука разжалась и исчезла. Что-то отвлекло внимание Альмы. Фрэнк, еще ощущавший ее близкое присутствие, внезапно понял, что ее заинтересовало.

— Но это так.

— Разве такие лезвия не ржавеют?

— Напрасно, потому что в таком случае вы потеряете эспера.

Черт побери, он сегодня брился и оставил лезвие сушиться на клочке бумаги. Он проклинал себя за неосторожность.

— Служащие, призванные на время войны, а эсперы относятся именно к этой категории, никогда не теряются, — парировал он.

Порог скрипнул еще раз, освободившись от тяжести. Опасность миновала. Таунсенд с облегчением набрал в грудь воздуха и медленно, очень медленно выпустил его. По носу катилась струйка пота.

Следующее замечание прозвучало уже в некотором отдалении:

Собран, холоден, спокоен. Это приводило меня в ярость. Хотелось вышибить ему зубы. Он еще, наверное, и улыбался — той самой улыбкой.

— Скажу Биллу, чтобы огородил землю. Нельзя допускать, чтобы любой бродяга мог сюда забираться! Я даже днем не чувствую себя в безопасности. Во всяком случае, пока тот тип на свободе.

— Служащие не могут быть призваны в принудительном порядке, пока...

— Какой тип? — с деланным простодушием спросила Рут.

— Вы что, угрожаете мне, что откажетесь от службы правительству во время национального кризиса? — В каждом его слове сквозила эта ненавистная улыбка. Пытка началась, орудия были пущены в ход.

В ответе с явным подтекстом слышалось и явное осуждение:

— Послушайте, — сказал я, меняя тактику, — оставим пока обвинения. Положим, вы просто пойдете мне навстречу и отпустите ее под залог. Просто под залог, но она останется под судом.

— Ты знаешь, о ком я говорю. О Дэне Ниринге. О том человеке, который убил моего мужа.

— Это не в моей власти, — повторил он, однако по голосу чувствовалось, что в его власти абсолютно все.

Рут промолчала.

— Черта с два!

— Ну, я пошла домой. Мне было любопытно узнать, что тебя так влечет, если ты ходишь сюда каждый день. Я не раз замечала, что следы колес ведут в этом направлении, и поняла, что ты постоянно бываешь здесь, дорогая. — Она умудрилась придать последнему слову тот особый смысл, какой обычно выражается сочувствующим жестом или ехидной гримасой.

— Я не вхожу в Совет, вы же знаете.

Рут блестяще доиграла свою трудную партию. Она вскочила, и поспешно сложила стульчик, на котором сидела.

— Послушайте, Морсфаген, пусть она уничтожит эту чертову книгу. Ведь дело в книге, не так ли? Первая часть, да?

— Подождите меня, миссис Альма! Вы меня так напугали, что я больше ни минуты не останусь тут одна!

— С книгой или без, но проблема остается. Опасность не в напечатанных страницах, а в головах людей, которые переносят слова на бумагу. Впрочем, тут не о чем спорить. Ничем не могу вам помочь. Кроме того, я видел ее фотографии и уверен, что вы можете подождать семь месяцев ради такой женщины.

Скрип колес инвалидного кресла начал быстро удаляться, и вскоре все стихло.

У Морсфагена был голос телефонного хулигана, при этом он умудрялся сохранять властность. Казалось, что генерал сдерживает торжествующий смех, но даст ему волю, едва только повесит трубку.

Последнее, что Фрэнк услышал, был низкий голос Альмы, прозвучавший уже издалека:

— У тебя руки липкие. Отчего это?

— Теперь я, по крайней мере, знаю, почему вы стали военным, — сказал я обманчиво ровным голосом.

Нашла, значит, предлог дотронуться до рук девушки.

— Да? И почему же? — Он не раздумывая шагнул прямо в ловушку.

Таунсенд вышел из своего укрытия, чувствуя себя чем-то вроде банного полотенца, которым вытерлись по крайней мере три человека. Даже если бы Альма и не выразила так прозрачно свои подозрения, было ясно: она знала, что здесь недавно кто-то прятался, — если даже и не догадывалась, что этот кто-то все еще здесь.

— Когда мужское достоинство незначительно, пушка, должно быть, служит некоторым утешением, — отчеканил я и бросил трубку.

Он вытащил свернутые листки из-за пазухи и с помощью крышки от консервной банки поднял одну из подгнивших досок пола.

— Определенно, ты совершил ошибку, — сказал мой наставник.

Я снял с вешалки куртку и принялся натягивать ее.

Когда сумерки окончательно сгустились, голод привел Таунсенда к сторожке. Он не подходил к домику целый день, прячась среди деревьев и превратившись в настоящего лесного бродягу без крыши над головой. Ему вовсе не хотелось встречаться с незваными гостями, которые могли туда нагрянуть, сообщи Альма в полицию о своих догадках. Он собирался провести эту ночь на открытом воздухе. Тихая и сухая погода вполне тому благоприятствовала. Надо взять одно из принесенных Рут одеял и завернуться в него — не такая уж большая разница, спишь на голой земле или на полу в сторожке. Но прежде всего надо было что-то съесть, пусть даже всухомятку.

— Может быть.

Ни один индеец никуда и никогда не пробирался так осторожно и искусно, как Фрэнк к одинокой хижине на полянке. Он подошел к сторожке с задней стороны и еще долго сидел скорчившись за деревом, чутко вслушиваясь в тишину. Если бы в сторожке кто-то был, за это время он наверняка чем-нибудь выдал бы себя. Убедившись в безопасности, Таунсенд завернул за угол и пополз вдоль боковой стены. У следующего угла снова замер и прислушался. Сторожка была пуста.

— Никаких “может быть”. Куда ты собрался?

Он быстро преодолел оставшееся до двери расстояние. Дверь была отворена, хотя, уходя, он ее прикрыл. Это на минуту его насторожило, но ведь дверь сама могла распахнуться от ветра.

— Домой, упаковать вещички и смотаться. Позже я сообщу тебе, где меня искать. Нет, погоди.

На внутренней стороне двери, на самом верху, он увидел пришпиленный белый листок. Даже в темноте можно было разглядеть на нем несколько написанных от руки строчек. Согнутая шпилька или кусочек проволоки, прикреплявший бумажку, отскочил и упал.

У меня есть ключ от квартиры Мелинды. Если она еще не занята, я остановлюсь там. Они сейчас же начнут проверку всех отелей, так что там может оказаться безопасней. Возможно, я не так ценен, как думаю, или им на самом деле не нужен эспер. Но я думаю, что они еще приползут ко мне через некоторое время; это единственный способ помочь ей.

Таунсенд закрыл дверь. Прикрывая полой пиджака зажженную спичку, он положил перед собой розовый листочек, где прыгали неровные, наспех нацарапанные строчки:

— Ты любишь ее?



Я лишь кивнул, не в силах это выговорить. Не знаю, были ли виной тому остатки моих божественных иллюзий. Или я просто боялся, что ее чувства ко мне не так сильны, как мои, и она забыла меня за этот месяц.


«Дэн, я обнаружила нечто чрезвычайно важное. Ты должен увидеть это своими глазами. Приходи к дому в девять. Дверь будет открыта, и ты сможешь войти. Они уедут в город, поэтому не беспокойся. Рут».


— Тогда поторопись, — сказал Харри. — У тебя не так много времени.



Я вышел из дома в стиле “тюдор”, прятавшегося среди заснеженных деревьев, взял один из двух принадлежащих Харри ховеркаров и поехал домой. Я вдавливал педаль акселератора в пол. Машину швыряло от одного края дороги к другому, она вздымала облака снега, но я никого не сшиб.

Таунсенд долго изучал записку — гораздо дольше, чем требовалось, чтобы вникнуть в ее нехитрый смысл.

Возможно, единственной причиной ареста Мелинды были ее собственные действия? Но я прогнал эту мысль. Отличный же они выбрали крючок, чтобы меня зацепить, если когда-нибудь вернусь из несуществующего царства Ребенка. Должно быть, сочли Мелинду надежной страховкой от моей горячности и глупости.

Он уже видел ее почерк — на записке, которую Рут оставила однажды утром на Тиллари-стрит. Пошарил по карманам, проверяя, не сохранилась ли она случайно. Так и есть, вот она, в заднем кармане брюк. Забавно, что он ее не выбросил. А может, вовсе и не забавно. Может быть, это судьба.

Я припарковал ховеркар в моем внутреннем дворике и вошел в дом через двойные стеклянные двери, быстро собрал два чемодана, выгреб кучу наличности из сейфа в библиотеке и распихал пять пачек по пяти разным карманам. Все это были кредиты Западного Альянса, так что падения и возвышения правительств мало сказывались на их покупательной способности. Прихватил два пистолета из моей охотничьей коллекции внизу, по коробке патронов к ним, и все это отнес в машину.

Он положил листки рядом, зажег еще одну спичку и осветил их.

Когда я покинул двор и по дороге огибал утес, с которого открывался великолепный вид на мою часть Атлантического океана, явилась полиция. В восьмистах футах внизу, у самого начала подъема, тащился “ревунок” во всей своей бронированной красе.

Спичка догорела у него в руке. Он убрал обе бумажки в карман. До девятичасового свидания было нужно еще кое-что сделать.

Глава 4

Я остановил ховеркар и смотрел на приближающиеся машины; всего их было три — тот “ревунок”, который я увидел первым, передвижная лаборатория, напичканная приборами (что они хотели здесь найти, я не представлял себе), и обычная патрульная машина с парой полицейских. Они послали против одного человека тяжелую артиллерию, причем не тратя времени зря. Я критически оглядел склон, поросший лесом. Ховеркар его не одолеет: для транспорта на воздушной подушке нужны ровные дороги; в гористой же местности четыре его тяжелые лопасти вонзятся в первую мало-мальскую возвышенность, погнутся, проткнут дно кабины, — ничего хорошо это мне не сулит. Мягко говоря. А если вернуться, то найти убежище я смогу только в доме, а дом стоит на самой вершине утеса, и другой дороги из него нет. Я дорого заплатил за свое уединение, и теперь именно это уединение обернулось против меня.

Завыла сирена. Можно подумать, без этого я не увидел бы проклятую машину и не понял бы, чего им всем тут нужно. Передовая машина была уже в трехстах футах, ее огромные лопасти создавали воздушный поток, от которого мой ховеркар закачался, словно на волнах.

Глава 21

Морсфаген не собирался рисковать. Посаженный под домашний арест, запертый в ИС, я, несомненно, буду работать на них и уж точно не стану совать палки в осиное гнездо из-за Мелинды Таусер. Возможно, генерал собственной персоной ехал в последней машине, чтобы улыбнуться своей знаменитой улыбкой, когда меня запихают в “ревунок” и втихую увезут.

Чертеж смерти

Однако я вовсе не собирался настолько упрощать их задачу.

Мутная луна заливала дом серебристо-серым светом. Таунсенд вышел из-за деревьев и постоял, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в полумраке. Он понимал, что все равно ничего не увидит, но решил еще раз не спеша оценить ситуацию. В последнем акте спектакля нельзя ошибиться больше одного раза. Его решение прийти сюда было первой ошибкой, а следующая будет равна катастрофе.

История должна закончиться. Так или иначе. Ночью. Здесь и сейчас.

Зовите меня героем. Зовите меня отважным. Зовите меня авантюристом. Я обзывал себя дураком, полным идиотом и сумасшедшим. Однако истина, как всегда, где-то посередине.

Его размышления были подобны мыслям человека, готовящегося взойти на эшафот. Он думал о своей куколке, о Вирджинии. Он думал о любимой женщине Дэна Ниринга, о Рут. Он думал о своей странной жизни, о своей собственной истории. Двадцать пять первых лет, спокойных и небогатых событиями. Три потерянных года, которые он так и не смог восстановить в памяти даже с помощью Рут. И наверное, никогда не сможет. Жизнь человека, все время убегающего от погони, мрачная и угнетающая жизнь, в которой слились жизни двух разных людей. И нынешняя ночь станет либо началом, либо концом. Началом новой, уже четвертой жизни. Четыре жизни за тридцать лет. Но что бы ни произошло, ему уже никогда не быть таким, как другие.

Развернув ховеркар боком к “ревунку”, я проскочил по узкой полоске вдоль самого края дороги, нацелившись в сторону обрыва. На миг я утратил самообладание, но затем мое безумие (или героический порыв — как вам будет угодно) взяло верх, и я до отказа вдавил педаль акселератора.

Эта следующая жизнь была от него в двух шагах. Нужно лишь пересечь небольшую лужайку перед погруженным во тьму и, кажется, абсолютно пустым домом.

Девять часов.

Машина жалобно взвыла и задрожала, бешено взревели вращающиеся лопасти. Ховеркар на мгновение замер, словно бы в нерешительности, потом стремительно рванулся вперед, сорвался с края обрыва и завис на высоте трехсот футов над морем, словно пушинка одуванчика, — и тут же камнем полетел вниз — вниз...

Он сделал шаг, другой и пошел на свидание с Рут, навстречу судьбе. Короткая трава шуршала под ногами, а за ним темным ручейком тянулась его тень.

Он поднялся на две невысокие каменные ступеньки и очутился перед дверью, за которой скрывалась разгадка всего и вся. Дверь в прошлое и в будущее.

Я держал акселератор на пределе, создавая мощную воздушную подушку под брюхом маленькой машины, однако горизонтальное управление заблокировал, чтобы машина не расходовала ни капли энергии на движение вперед или назад, — только вниз. Ховеркар раскачивался, и я изо всех сил жал на педаль коррекции, чтобы погасить колебания.

Ручка была гладкой и холодной. «Вот я и здесь», — мелькнуло у Фрэнка в голове. Он выдохнул воздух и нажал на дверь, которая легко отворилась — как и сообщала записка.

Казалось, белый песок взметнулся вверх, а я вишу на одном месте. Если бы я сделал то же самое футов на сто ближе к дому, внизу был бы не пляж, а камни и скалы. И моя история окончилась бы совершенно иначе.

Таунсенд тихо прикрыл дверь за собой. Темень внутри была такая густая и непроглядная, что, казалось, он с головой погрузился в кучу черного пуха. Ему чудилось, что пух щекочет ему ноздри. Он протянул руку вправо, нащупал выключатель и повернул его. Но свет не зажегся. Лампочка, должно быть, перегорела. Или была вывернута.

На последних тридцати футах воздушная колонна, возникшая под брюхом машины, замедлила ее падение. Я приготовился к толчку и перегрузкам, надеясь, что лопасти окажутся не слишком повреждены. Наконец ховеркар коснулся брюхом песка, взвыли винты, вздымая песчаную бурю и вгрызаясь в землю, вокруг меня взметнулась белая завеса. Потом машину подбросило вверх, и она зависла в десяти футах над пляжем, сотрясаясь от движения лопастей, вращавшихся на бешеной скорости. Под днищем раздались какие-то скрежещущие звуки, однако ничего серьезного, должно быть, не произошло, если ховеркар все еще держался в воздухе, а я оставался жив. Я отпустил педаль акселератора и завис над песчаным пляжем на высоте двух футов.

Бесполезные щелчки выключателя, следовавшие один за другим и усиленные тишиной, напоминали удары шаров в кегельбане. Он не удивился бы, если бы на другом конце комнаты послышался стук падающих кеглей.

Подведя ховеркар к самому краю прибоя, туда, где волны лениво лизали заснеженный берег, я взглянул наверх и увидел, как “ревунок” яростно рванулся вслед за мной с края обрыва.

Фрэнк двинулся вперед, слегка наклонившись и вытянув руку, чтобы не наткнуться на препятствие. Вдруг справа ему померещилось какое-то движение. У него зашевелились волосы на голове, но он быстро сообразил, что это его собственное отражение в невидимом сейчас зеркале. Стоило ему остановиться, и черная тень сделала то же самое. Он вспомнил, что прошлым вечером на этом самом месте и вправду видел большое зеркало.

Представьте себе, что такое “ревунок”: пятитонная громадина, способная при необходимости таранить стены, винты которой вращаются в четыре раза быстрее, чем у маленькой машины на максимальной скорости; с воздушными суперкомпрессорами для усиления тяги на случай крайней необходимости — вот как сейчас например... “Ревунок” может перепрыгивать десяти футовые ограждения, преследуя пешехода или мотоциклиста. Но это не то же самое, что прыжок с высоты в триста футов. Если моя машина падала как камень, огромный “ревунок” рухнул вниз как гора.

Таунсенд двинулся дальше, таща за собой свою отраженную тень. Остановился у подножия лестницы и негромко свистнул. Две ноты — одна повыше, другая пониже. Такой сигнал можно услышать на улицах, он означает: «Э-эй! Где ты?»

При падении он набрал такую скорость, что какая угодно воздушная подушка ему бы не помогла. Водители, как я понял, пришли к тому же выводу. За пуленепробиваемым винтовым стеклом можно было разглядеть их искаженные ужасом лица.

Ответом было молчание, и он свистнул еще раз. Наверху послышались осторожные легкие шаги. Настороженные и опасливые. Шаги стихли прямо у него над головой, возле перил, на верхней площадке. Казалось, человек наверху перегнулся через перила, молча вопрошая темноту.

Казалось, их падение длится целую вечность, хотя на самом деле заняло от силы несколько секунд. От грохота лопастей зазвенели стекла моего ховеркара; гул разнесся над морем, подобно звуку пушечного выстрела. Сжатый воздух вырвался с чудовищной силой, — я подумал даже, как бы в моей машине не вылетели стекла. Я не хотел видеть то, что неизбежно должно было произойти, но, как ни старался, не мог отвести глаз, словно завороженный зрелищем этого падения...

— Это я, Рут, — шепнул он.

— Ш-ш-ш, я спускаюсь, — еле слышно прозвучало оттуда.

Вниз...

Примерно на середине лестницы находилась площадка, от которой в противоположные стороны отходили два марша. Осторожные шаги слышались слева, и Таунсенд разглядел смутный силуэт, похожий на призрак. Он различил две скрещенные на груди бретельки и фартучек на талии, словно окропленный люминесцентной краской.

Вниз...

Видение остановилось примерно четырьмя ступеньками выше. Он увидел, как протянулась к нему белая рука, и вновь послышался шепот:

\"Ревунок” достиг пляжа, взметнув смерч песка.

— Дай мне руку. Я хочу, чтобы ты шел за мной.

Но его падение не замедлилось.

— Подожди, я зажгу спичку.

С грохотом, от которого чуть не лопались барабанные перепонки, с лязгом и скрежетом искореженного, сокрушаемого невообразимой силой металла он врезался в землю. Кабину сорвало с движущейся платформы и швырнуло в сторону океана; на скорости более сорока миль в час она врезалась в песок, проехала в нем борозду и остановилась только в тридцати футах от берега. Водители были уже мертвы.

— Не надо. Дай руку, — настаивала она. — Я проведу тебя.

В момент столкновения с землей топливный бак под платформой треснул, и жидкое горючее выплеснулось на раскаленную движущуюся часть. Полыхнуло алым и ослепительно желтым, столб огня ввинтился в воздух, взметнувшись на добрую сотню футов. Полицейских, ехавших на “ревунке”, разметало по песку, некоторых разорвало на части ударной волной, а затем горючее выплеснулось на них и вспыхнуло... Впрочем, все равно все они были уже мертвы.

Она определенно не собиралась спускаться ниже, молча предлагая ему сделать те несколько шагов, что их разделяли. Светлая подушечка ее ладони требовательно мелькнула перед ним, жестом приказывая подниматься. Он взял ее руку в свою, ощутив теплую нежность кожи. Второй своей рукой она обхватила его за запястье.

Наверху, на самом краю обрыва, стояла машина передвижной лаборатории и ховеркар; их пассажиры и водители глядели вниз, бурно жестикулируя. Похоже, никого больше не увлекала идея спуститься, хотя у ховеркара, в котором сидели агенты в штатском, был шанс на успех, как и у меня. Не слишком большой шанс, впрочем.

Он сделал шаг, и она потянула его вверх. Запах гардении тревожащим напоминанием обжег его мозг. Ее руки внезапно обрели силу, ухватили его за локти и рывком дернули на себя. Он пошатнулся, теряя равновесие. Попытался удержаться, сделав шаг вперед, но споткнулся о туго натянутую поперек лестницы веревку и беспомощно рухнул, уткнувшись лицом в чьи-то мягкие колени. Тишину разорвал пронзительный крик:

— Он попался, Билл! Хватай его скорей!

Трагическая судьба “ревунка” послужила для остальных наглядным уроком. Дошло быстро и до всех.

На Таунсенда сзади обрушилось что-то невероятно тяжелое, прижимая его к ступенькам и не давая высвободить руки. Он смог лишь немного оттолкнуть от себя навалившуюся на него тушу.

Я развернул машину и повел ее по пляжу в направлении города, зная, что неподалеку будет неплохой выезд на шоссе.

— Билл, ты держишь его? Ты держишь его? Скорее, иначе он вывернет мне запястья!

Через несколько минут они пустятся за мной следом. Я гнал машину вперед, пытаясь забыть непреложную истину: войны делают всех людей убийцами, прямо или косвенно. Любой гражданин, одобряющий “наших” и призывающий “уничтожить этих ублюдков”, в ответе за каждого убитого так же, как и солдат, держащий в руках оружие, — разве не так? Каждый из нас в ответе за безумие, поражающее род людской, даже те, кто живет замкнувшись в своих раковинах, даже они причиняют другим зло. Экзистенциализм? Возможно. Но тогда, на том вечернем пляже, когда я мчался по направлению к городу, оставляя за спиной пылающие тела, именно эти мысли помогли мне сохранить рассудок.

— Где его руки? Не выпускай их, давай сюда!

Чем дольше я ехал, тем сильнее злился на себя самого: я смотрел на них с таким высокомерным самодовольством — и при этом не испытывал ни малейшей уверенности в себе; я кичился превосходством, которого не ощущал. Пора перестать жалеть себя. Хватит яриться понапрасну — гнев может придать мне сил.

Мужской голос, прерывающийся от волнения, гудел над ухом Таунсенда, чувствовавшего на своей шее чье-то теплое дыхание.

Я был сверхчеловеком, и настало время действовать подобающим образом.

Мужчина коленом прижал голову Таунсенда к лестнице, и его лицо оказалось в стыке двух ступенек. Он пытался высвободиться, но тяжелый противник подмял его под себя.

По крайней мере я так думал, мне так казалось...

Женщина с силой сдвинула руки, и запястья Таунсенда на секунду сомкнулись.

Глава 5

В жилых комплексах, подобных тому, в котором находилась квартира Мелинды, все удобства современной жизни, каких только можно пожелать, собраны под одной крышей. Тут и супермаркеты, и специальные “народные” магазины продуктов, магазины одежды и салоны красоты, книжные лавки и театры, гаражи для ховеркаров и банки, бары и рестораны для тех, кому не хочется торчать по вечерам на кухне, товары для офисов и автомастерские; здесь есть водопроводчики, столяры, легальные проститутки и аптеки, где можно купить разрешенные законом химические стимуляторы, — словом, все, что душе угодно.

— Готово! Давай вяжи скорей!

Для того чтобы связать всю эту систему воедино и дать возможность жителям любой квартиры комплекса добраться до нужной точки в течение нескольких минут (учитывая то, что каждый комплекс представляет собою квадрат три на три квартала, в каждом здании восемьдесят этажей, на каждом из которых по девять блоков квартир, — всего, значит, семьсот двадцать блоков, так что можно вообразить, насколько удалены друг от друга могут быть некоторые точки такого комплекса), создана целая система скоростных лифтов, обычных лифтов, эскалаторов, ведущих вниз и вверх, движущихся дорожек с различными уровнями скорости и лестниц. Последних, впрочем, не много. Находясь неподалеку от любого из торговых центров, достаточно только встать у стены, чтобы ощутить вибрацию и услышать гул движения по этим транспортным артериям, движущимся непрерывно, как поток крови, в пластиковых и бетонных жилах этого огромного организма.

Что-то похожее на кожаный ремень обвило и сильно стянуло запястья.

В таких комплексах можно провести всю жизнь, так и не увидев просторов и открытых пространств. Если желание отдохнуть от цивилизации с ее стремительными ритмами становится слишком сильным, здесь можно найти и подземные парки, озаренные поддельным солнечным светом, но зато с настоящими деревьями, бабочками, мелким зверьем и птицами, четыре уровня змеящихся тропинок вдоль звенящих ручейков. К услугам почитателей спорта стадионы, на которых каждую неделю проводятся игры, матчи и соревнования. Женщины, не стремящиеся сделать карьеру и предпочитающие вместо этого заниматься обустройством своего уютного гнездышка, могут обвенчаться в церкви комплекса, вернуться из свадебного путешествия и безвылазно провести следующие десять лет в восьмидесятиэтажном гигантском доме. Их мужья, работающие в магазинах и лавках комплекса, чья работа не связана с поездками в другие части города, тоже не чаще видят настоящее небо и внешний мир — разве что в окне, но оттуда, впрочем, как правило, открывается вид на соседний жилой комплекс.

— Все. Теперь подержи его минутку. Наступи на него ногой, чтобы он не мог двинуться. Я сейчас встану.

Тяжесть, давившая на спину, сменилась болью от прижавшей шею женской туфли.

И похоже, никто не возражает против такой жизни.

Грубый голос, в котором Таунсенд узнал голос Альмы Дидрич, произнес:

Подобный образ жизни рекламируется как счастливый, как предел желаний любого из нас.

— Боже, что он сделал с моими руками. Огнем горят!

К примеру, в комплексах, как отмечают агенты по торговле недвижимостью, трудно совершить преступление — все пространство просматривается скрытыми камерами. За всеми коридорами с центрального пункта ведут наблюдение полицейские, несущие круглосуточное дежурство. В комплекс невозможно попасть без пластиковой идентификационной карточки, а карточки эти выдаются только здешним жителям да изредка, после тщательной проверки, их гостям. Данные каждого обладателя карточки: отпечатки пальцев, рисунок сетчатки, группа крови, запаховый индекс, тип волос, энцефалографический облик — хранятся в памяти полицейского компьютера, а потому совершить преступление и не понести наказания за него практически невозможно. По сравнению с внешним миром — с его молодежными бандами, организованным рэкетом и диссидентами, — такая жизнь весьма и весьма привлекательна.

Мужчина выпрямился над Таунсендом в полный рост и, все еще тяжело дыша, сказал:

— Где бутылка?

Загрязнение окружающей среды, по уверению тех же агентов, — серьезная проблема за стенами комплексов. До начала 1980-х годов никто всерьез не боролся с загрязнением воды и атмосферы. Впрочем, и тогда далеко не все страны Европы и Азии осознали серьезность этой проблемы. Загрязнение не прекращалось до середины девяностых, когда как раз и началось строительство комплексов. И теперь за стенами комплексов смертность от рака дыхательных путей была в три раза больше, чем среди их счастливых обитателей. Примерно та же статистика существовала и касательно респираторных заболеваний. Агенты могли продолжать в том же духе до бесконечности — что, впрочем, они зачастую и делали. Комплексы были снабжены сложной системой фильтров, и продавцы жилья никогда не забывали об этом пункте рекламной кампании.

— Я оставила ее на верхней ступеньке. Боялась, что она разобьется.

Инфляция, убеждал вас продавец квартир, куда менее заметна в комплексах, потому что служащие компании, которым они принадлежат, тоже делают покупки в их магазинах. Компаниям принадлежат сотни комплексов, и масштаб закупок поддерживает стабильность цен для проживающих.

— Хорошо, принеси ее. Нам будет легче.

Теперь шею сжала мощная мужская рука, не давая Таунсенду возможности пошевелиться. Он дернул было ногами, чтобы подтянуть их и упереться в ступеньку, но ничего не получилось.

Дух товарищества, настаивают агенты, почти совершенно исчез в городах и пригородах. Там, снаружи, искренне заверяют они, — человек человеку волк; там процветает принцип “своя рубашка ближе к телу”. А здесь по-прежнему существует чувство локтя, общественное самосознание и все, что делает жизнь “такой, как в старые добрые времена”. Человек — не остров, он — часть континента.

— Я не могу дышать, — прохрипел Таунсенд. — Освободите мне горло.

Трубы. Барабаны. Конец рекламы.

Билл Дидрич ничего не ответил, но чуть ослабил хватку.

Однако почему же я не живу в комплексе? Почему построил себе дом у моря, среди сосен? Ну, причин много.

Женщина быстро вернулась, и послышался мягкий всплеск жидкости в стакане.

Преступность, как мне кажется, есть не что иное, как необходимое зло, побочный продукт свободы. Когда вы даете человеку права, которые он ожидает получить согласно своему положению члена сообщества, вы наделяете теми же правами и людей нечестных. Преступность вписывается в систему свободного предпринимательства, отчасти перестраивая ее под себя. Так что вы их ловите, судите, наказываете, но вынуждены жить рядом, иначе придется урезать свободы, сократить список прав или вообще их отменить. Разумеется, все пострадают, когда это случится, но умнейшие и хитрейшие из нечестных в конце концов окажутся наверху, а может, именно они и отменят права, чтобы избежать конкуренции любителей. Они, назвав себя “городским правительством”, воруют на законных основаниях. А жилые комплексы со всеми их телекамерами, “жучками”, установленными на эскалаторах, лестницах и движущихся дорожках, с их картотеками и файлами, содержащими сведения обо всех жителях комплекса, с каждым годом все более разбухающие от новых сведений, вовсе не увеличивают гражданские свободы, а, напротив, постепенно отнимают их у людей.

— Они смогут говорить, когда ты попотчуешь их этим? — спросила женщина.

Вместо ответа мужчина приказал:

Загрязнение? Что ж, возможно, я и умру от рака легких с большей вероятностью, чем житель комплекса, но зато могу вдыхать запах моря, влажной земли после дождя, озона после удара молнии. Мой воздух не профильтрован до полной стерильности и безвкусности.

Инфляция? Вероятно, в комплексах все и дешевле, и компании на самом деле стремятся всячески помогать их жителям. Однако есть что-то пугающее в зависимости от одного концерна в пище, питье, развлечениях, одежде, предметах первой необходимости и роскоши — по крайней мере для меня. Я перестал зависеть от Харри, моего “отца”, когда был еще подростком. И вовсе не жажду, чтобы со мной нянчились и опекали меня до самой смерти — тем паче если заботиться будут компьютеры и бригада счетоводов.

— Проверь, опущены ли занавески. Тогда мы все сделаем прямо здесь, на ступеньках. Меньше возни. Посвети мне, чтобы я видел, что делаю.

Говорят, чувство товарищества делает жизнь в гигантских жилых комплексах лучше и проще. Но я вовсе не хочу, чтобы моими друзьями были все вокруг просто потому, что они живут рядом. Меня ничуть не радует идея университетского братства, командный Дух маленьких людей или глухое отчаяние собраний стариков, которые под конец жизни начинают искать спасения от одиночества. Кроме того, прошлой ночью я видел великолепный образчик этого “товарищества”, превращающего “невинных” жителей комплекса в безжалостную тварь, шпионящую за своими соседями и готовую донести на них полиции. Это “товарищество” может привести к такому согласию, что любой инакомыслящий будет мигом обнаружен и уничтожен, будь он хоть трижды безвреден.

Мужчина уселся Таунсенду на плечи и зажал его голову между коленями. Перед глазами вспыхнул огонек зажигалки, нестерпимо яркий после темноты.

— Подними ему голову, — сказал мужчина. — Не бойся, он ничего тебе не сделает, я держу его крепко.

Нет уж, спасибо.

Она схватила Таунсенда за волосы и потянула вверх. Над краем ступеньки в свете зажигалки сверкнули белки его глаз.

Я предпочитаю море.

Что-то похожее на завинчивающуюся крышечку от бутылки со стуком упало на деревянную ступеньку. Забулькала жидкость, словно ее переливали из стакана в бутылку.

И мои сосны.

Леденящий ужас сковал Таунсенда. Такой ужас охватывает человека, чующего смертельную опасность.

И даже мой загрязненный воздух.

До него донесся неприятный запах, и в то же мгновение ему зажали рот и нос влажной тряпкой. Теперь в легкие поступал не воздух, а удушающая сладость. Он пытался освободиться, вертел головой, но рука, прижимающая тряпку, следовала за каждым движением головы. Он еще несколько мгновений различал над тряпкой блестящие при свете слабого огонька зажигалки зрачки, устремленные на него с безжалостным, пристальным интересом. Затем зрачки стали расплываться в опускающейся тьме.

В квартире Мелинды все было по-прежнему. Вроде бы здесь ничего не искали, — если они на самом деле считали ее связанной с революционерами, это выглядело довольно странно. Я купил продуктов в супермаркете, устроил солидную трапезу и ел, пока мой бедный желудок не растянулся до нормальных размеров.

Фрэнк уже ничего не видел, но уловил слова:

После этого я включил телевизор и обрадовался тому, что предпринял столько предосторожностей. Я поехал к аэропорту, оставил там мой ховеркар и привез сюда свои вещи на автобусе. Действуй я не так быстро и осторожно, меня бы уже поймали, потому что я стал телезвездой. С экрана на меня смотрело мое собственное лицо.

— Следи за его глазами и скажи, когда он будет готов.

В новостях показывали полицейских, деловито настраивавших сложную аппаратуру в моем доме. Они обнаружили признаки предательской деятельности, которые сами же там и разместили после моего бегства, в некоей “потайной комнате” фотопринтер и кипу антиальянсовских и антивоенных буклетов, написанных мною в соавторстве — они особо подчеркнули это — с Мелиндой Таусер, которую уже посадили. Там был даже склад оружия и небольшой станок для сборки бомб. Меня разыскивали по обвинению в антиправительственной деятельности. Очень ловко!

И последнее, что он услышал:

— Все в порядке, глаза закрылись.

Но было и еще одно обвинение.

Гасли последние искры сознания. Он еще чувствовал, как ему приподняли веко, отпустили, и глаз закрылся сам собой, без всяких мускульных усилий. Наконец, на него словно набросили покрывало — не осталось ни зрения, ни слуха, ни сознания, ни ощущений.

Убийство.

Наркоз действовал, кажется, минут пятнадцать, или около того, и оставил легкое чувство тошноты, напомнив о давней операции по удалению аппендицита. Но сейчас, он знал, операция еще впереди.

Они в деталях показали разбитый “ревунок” у подножия утеса, обгорелые тела людей. Даже выудили из моря изуродованную кабину и вытащили ее на берег. По версии ведущего новостей, я сшиб “ревунок” вниз, пошел на таран, и, когда водитель понял, что я в них врежусь, он свернул с дороги, чтобы я не убился. Как любезно с их стороны!

Таунсенд сидел в невысоком мягком кресле. На миг ему показалось, что руки свободны: не чувствовалось стягивающих запястья веревок. Но когда он попробовал пошевелить руками, ничего не вышло. Теперь руки были привязаны, но, чтобы не осталось случайных ссадин, на них предусмотрительно надели кожаные автомобильные краги. Он сообразил, что они почему-то оберегают его от следов насилия.

Я ждал, что репортер расскажет, как я проехал мимо еще одной полицейской машины, но он обошел это молчанием.

Занавески были опущены, но между их нижним краем и подоконником оставалась щель, сквозь которую пробивался лунный свет, бросая светлую полосу на противоположную стену.

\"Полиция говорит: Келли — киллер!” Классный заголовок, он несомненно украсит завтрашние газеты. Эти парни всегда любили аллитерацию.

Фрэнка крепко привязали к креслу, для чего воспользовались толстыми плетеными шнурами от портьер, которые невозможно разорвать. Верхний виток проходил по его груди почти у самой шеи. Если потянуть за веревку, он тотчас задохнется.

Весь вечер я обдумывал план действий. Просто отсиживаться здесь, в то время как Мелинда в женской части Гробницы, среди холодных каменных стен, я не мог.

Часов в девять вечера мои размышления были прерваны воем сирен и стрельбой.

Фрэнку казалось, что он один в комнате, хотя раз или два ему послышались чьи-то тяжелые вздохи. Светлая полоска лунного света медленно сдвигалась вниз по мере того, как ночное светило поднималось выше; когда до пола оставалось около полуметра, то есть когда светлая полоска дошла до низкой кушетки, Фрэнк увидел, что на кушетке кто-то лежит.

Я прислушался, раздумывая о том, не окружили ли они здание, догадавшись наконец, куда я мог исчезнуть. Но они вряд ли стали бы устраивать пальбу на улицах. И в сиренах не было бы необходимости. Сирены лишь предупредили бы меня, а в таком здании есть где спрятаться.

Беспорядочно раскиданные волосы, превращенные лунным светом в большой серебристый нимб, подсказали, что вместе с ним в комнате находится Рут. Она скорее всего не могла пошевелиться, даже голова была неподвижна.

Он заговорил с ней, хотя не видел ее глаз.

Я подошел к большому панорамному окну и взглянул на улицу с высоты восьмого этажа. Три “ревунка” развернулись поперек улицы, из них так и сыпались полицейские в форме — словно муравьи из разоренного муравейника. С четвертого этажа открыли огонь из ручного оружия, неэффективного против полицейских в полном обмундировании.

— Рут! — шепотом окликнул он. — Рут.

Затем последовала безнадежная, отчаянная и кровавая битва без смысла и цели, насколько я мог видеть. Люди на четвертом этаже явно считались врагами государства, потому что внизу была еще и армейская машина: похоже, операцией руководила какая-то большая шишка. Но почему они использовали не слезоточивый газ, а пули, я понять не мог.

Рут не отвечала. Почему она молчит? Что они с ней сделали? Придется подождать, пока луна не осветит лицо.

Я смотрел со страхом и удивлением. Наконец эти, с четвертого этажа, сдались, побросав оружие и боеприпасы на улицу. Прожектора осветили комнаты четвертого этажа: за разбитыми окнами стояла группа мужчин и женщин — потерянных, побежденных. Дверь распахнулась, и ворвались полицейские. У них были автоматические пистолеты, и они умело перестреляли три Десятка человек, которые уже сдались. Высокая блондинка согнулась пополам и упала поперек подоконника. Ее пальцы скребли по деревянной раме, губы шевелились, лицо исказило осознание неизбежной смерти. Автоматная очередь бросила ее вперед, через разбитое стекло наружу, и она рухнула вниз с высоты шестидесяти футов. Длинные светлые волосы разметались по мостовой, окружив ее словно бы золотым нимбом...

Когда свет упал Рут на глаза, Таунсенд увидел, что они широко открыты и глядят на него с беспомощным отчаянием. Он догадался, что во рту у нее кляп, и удивился, отчего ему не заткнули рот. Возможно, потому, что женщины склонны поднимать крик, но скорее всего потому, что она уже была связана, когда он лез в капкан, и они не хотели, чтобы Рут предупредила его об опасности.

Я отвернулся.

Перед лицом смерти люди редко могут сказать что-нибудь дельное. Более того, речь обычно становится бестолковой и нелогичной. Таунсенд, например, не придумал ничего лучшего, как сказать:

То, что я видел, было примером “товарищества”, о котором твердили рекламные агенты. Соседи этих погибших мужчин и женщин выдали их в праведном негодовании — как же так, революционная ячейка в ИХ доме!

— Привет, Рут.

Согласие убило их вернее, чем пули.

Потом он долго думал, чем бы ее успокоить, но в голову ничего не приходило. Все же попробовал заговорить с ней, пока различал в лунном свете ее лицо, и сказал что-то вроде:

Согласие, как мне вскоре предстояло убедиться, было живым яростным зверем, нападавшим на все, что не пришлось ему по вкусу.

— Все образуется.

А вдохновители этого согласия заперли Мелинду в клетку, где до нее можно было добраться в любой момент...

А потом произнес нечто совершенно бессмысленное:

— У меня ноги затекли. А у тебя?

Глава 6

Ему просто хотелось отвлечь ее от мыслей о смертельной опасности. Хотелось помочь. Хоть как-то поддержать.

Светлая полоса спустилась ниже, и глаза Рут уходили в темноту. Она нагибала голову, всеми силами старалась не упустить ту последнюю ниточку, которая связывала ее с ним. Это была жуткая картина — девушка словно тонула в пучине, низвергавшейся на нее сверху. Так продолжалось несколько секунд, потом глаза исчезли, и видна была лишь повязка на ее рту.

В четверть третьего утра, наскоро перекусив сыром и крекерами, я оделся и сунул оба заряженных пистолета в карманы куртки. Спустившись по бесконечным эскалаторам и бегущим дорожкам на нижний уровень западной стороны комплекса, я вышел наружу. Минуту наслаждался, вдыхая холодный воздух, потом повернул направо и двинулся к центру города. Я вздернул подбородок и шагал твердо и уверенно, стараясь не походить на беглеца. За десять минут мне повстречалась дюжина пешеходов, и ни один не удостоил меня взглядом, так что, решил я, маскировка работает.

Где-то наверху открылась дверь, и по спине Фрэнка пробежали мурашки.

— Ну, — прошептал он, — теперь держись.

Двадцать пять минут ходьбы от ее комплекса — и вот Гробница. В некоторых окнах административного крыла горел свет. Под зданием было не менее дюжины подземных уровней с камерами и комнатами для допросов. Самая прогрессивная тюрьма, самая современная — по крайней мере такой она была прежде. Но за годы, прошедшие с возобновления “холодной войны”, она стала куда менее прогрессивной — при содействии реакционеров, которые рассматривали любое изменение как часть вражеского заговора, а несогласие — как ниспровержение устоев общества. Идеи реабилитации преступников были забыты теми, кто считал, что наказание предпочтительнее исправления. Отчаяние, тоска и гнев становились спутниками тех, кто был заточен в этих стенах.

На лестнице послышались тяжелые мужские шаги. Вот шаги стали приближаться к двери. Дверь открылась, и раздался щелчок выключателя. Как бесшумный взрыв, комнату залил непереносимо яркий, ослепительный свет. Когда глаза Таунсенда смогли различать окружающие предметы, он наконец хорошо разглядел Билла Дидрича.

А теперь там была Мелинда.

Это был невысокий полный человек. Лицо выглядело обрюзгшим, что свойственно светловолосым людям, которые ведут малоподвижный образ жизни. Цвет лица напоминал непропеченное тесто. У него были рыжеватые вихрастые волосы. Создавалось впечатление, что он, в общем-то, мог быть и неплохим парнем, если бы не стал тем, кем стал.

На стоянке замерли три “ревунка”, пустые и запертые. По краям площади высились сугробы, которые еще не успели убрать. Пустынную улицу пересекали длинные тени фонарей. Более всего это зрелище напоминало фильм, в который я попал при помощи непонятной магии.

На Дидриче был темно-лиловый купальный халат поверх синей пижамы из искусственного шелка. Но Таунсенд знал, что Дидрич не спал и не принимал ванну. Костюм должен был соответствовать предстоящему спектаклю. Он оделся для убийства, а о причинах своего решения знал только он один.

Пистолеты лежали у меня в карманах, хотя я молился сумасшедшему Богу, которому ни до чего и ни до кого не было дела, чтобы мне не пришлось ими воспользоваться. Но ощущение рифленой рукоятки на ладони придавало уверенности — так католик хватается на смертном одре за распятие, чтобы не страшно было умирать.

В руках Дидрич держал револьвер стволом вниз.

Завернув за угол, я перешел заледеневшую улицу и направился к главному входу.

Он с ухмылкой посмотрел на Таунсенда.

Двери открылись; двое полицейских прошли к “ревункам” на стоянке, сели в последний и укатили.

— Альма, — нетерпеливо позвал он, отвернувшись от пленника. — Ты готова? Поторопись, я хочу поскорее покончить с делом.

Я пошел дальше. Через тротуар, вверх по лестнице, по серым ступеням; сердце бешено колотилось, во рту пересохло. Я прошел через двойные двери в залитый светом холл, затем по главному коридору к лифту, на котором спустился на уровень камер. За дверью сидел часовой. Вот и первое препятствие.

Он пересек комнату и поправил занавески, натянув их до края подоконника. Потом вернулся к двери.

— Да? — сказал он, отрываясь от журнала с раздетыми девчонками.

С лестницы снова донесся шум шагов. В дверях появилась женская фигура. По комнате снова разнесся запах гардении. Альма выглядела бледной, скорее от нервного напряжения, чем от растерянности или смущения. Таунсенд не стал ее разглядывать, сосредоточив внимание на мужчине.

Я проник в центр его разума, отыскивая сцены его прошлого и будущего, которое он себе представлял. Я не делал этого с детских лет, когда надо мной проводили эксперименты в ИС. Процедура была неприятной и болезненной не только для моей жертвы, но и для меня самого. Но я отыскал худшие его мысли, крывшиеся в глубинах подсознания, — мечты, которых он боялся и стыдился. Я выбрал одну из них: он и его одиннадцатилетняя сестра, цепи, хлыст и прочие атрибуты сексуального извращения — все это с такой силой хлынуло в его сознание, что видение стало для него реальностью, и он перестал меня замечать. Он откинулся назад и замер.

Дидрич раздраженно протянул руку к голове Альмы и растрепал ей волосы.

— Глядя на твою прическу, можно подумать, что ты прямо из салона красоты. Разве ты не понимаешь, что все должно быть правдоподобно? Зачем ты надела пальто?

Я покинул его разум.

— Но ведь мне надо выйти на улицу, чтобы вызвать полицию, идиот! Как еще это можно сделать, если телефонные провода обрезаны?

Часовой согнулся над столом, ухватившись за его край, и тряс головой. Я вытащил из кармана пистолет и ударил его рукояткой по голове. Он тяжело отвалился в кресле. Я через стол подтянул к себе его обмякшее тело, стащил с него форменную куртку, разрядил оружие, связал руки и ноги и заткнул платком рот.

— Все так. Но это не значит, что надо расфуфыриваться, как на званый вечер. Ведь мы были в постели, когда этот парень на нас напал. Если ты выбегаешь из дому, чтобы спасти свою жизнь, чтобы позвать на помощь, если ты увидела, что тебе грозит гибель, ты не станешь надевать пальто и шляпу! — говорил он с едва сдерживаемой яростью.

Затем я взял у солдата ключи и залез в файл со списками, отыскивая номер камеры Мелинды. Она находилась восемью этажами ниже. Я открыл одним из ключей дверь лифта и поехал вниз.

— Ты что же, хочешь, чтобы я поехала в деревню в одной рубашке?

Выйдя из лифта, наткнулся еще на одного часового, куда более настороженного. Он посмотрел на меня, понял, что я явно не из тех, кто постоянно пользуется этим лифтом, расстегнул кобуру и выхватил пистолет с быстротой тренированного бойца.

— Накинь халат на рубашку, как я. Когда будешь готова, захвати с собой тот нож. Надо кое-что сделать до твоего ухода.

Они были такими деловитыми, такими обыденными. Обсуждали, как одеться для убийства. Для них это действительно было просто делом.

Я проник в его мозг и нашел Оно.

Вот, значит, как все произойдет. Маскарад для убийства, совершенного якобы в целях самообороны. Да, закон встанет на их сторону. Вряд ли у полиции возникнет много вопросов — ведь его, Таунсенда, разыскивают как убийцу. А Рут отправят на тот свет вместе с ним, чтобы не болтала лишнего.

Выплеснул его.

Женщина вернулась, одетая надлежащим образом. В руках у нее был длинный кухонный нож.

Вызвал видение его самого главного желания, которое было скрыто, спрятано, о котором он даже не подозревал. Там была струящаяся кровь, вопли, испуганные лица двух добрых людей... Детские руки — руки мальчишки, заносящие топор, и слабый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь окно спальни, зловеще поблескивающий на стальном полукружье...

— Зачем это тебе?

Таунсенд напрасно рассчитывал, что в ее голосе услышит страх или беспокойство. Она, видно, не против того, чтобы Дидрич совершил убийство, но не хочет при этом присутствовать.

Когда я покинул его мозг, он выронил свой пистолет и со стоном ударил по стене кулаком. Я милосердно вырубил его. Когда он очнется, видение больше не вернется к нему, он даже и не вспомнит о нем. Но эта мысль не помогала мне почувствовать себя героем.

— Этот парень должен успеть ранить меня, прежде чем я его уложу. На мне должны остаться следы. И ты это сделаешь.

Вскоре и этот часовой был связан, я взял ключи от камер и пошел за Мелиндой.

— Только ради любви к тебе…

В камере горела настольная лампа — Мелинда читала какую-то пропагандистскую книжку, которую вручали заключенным. Я вставил ключ в скважину и открыл дверь. Она увидела меня на пороге, открыла было рот и не сразу его закрыла. Потом судорожно вздохнула.

Впервые в ее голосе послышалась неуверенность.

— Если помешал тебе читать, то я приду позже, — сказал я, указывая на агитку в ее руках. Мелинда отбросила ее в сторону.

— Это необходимо! Давай, у нас нет времени на другие придумки. Всего лишь несколько царапин. Но не всаживай нож глубоко, полегче, вот и все.

— Поразительная ерунда, но увлекает, ей-богу, — сказала она. — Парень, который ее написал, или величайший мошенник, или много о себе воображает — в последнем случае он, несомненно, полный кретин.

Он наморщил лоб, как человек, прикидывающий, сколько крови надо пролить для правдоподобности.

— Вы не рады мне? Не поцелуете героя, оказавшегося среди вас?

— Один порез здесь, поперек. Но с наружной стороны, не с внутренней. Так, хватит.