— А ты?

— Я тоже ищу.

— Но почему ты? Вы за ним следите, понятно. Но почему бы вам просто не передать свою информацию в Криминалку?

— Знаешь… — Клоду Пети не хочется говорить, но раз начал, приходится продолжать: — Этого Скоарнека несколько раз видели на собраниях оппозиции, где был замечен Шнейдер.

— Шнейдер… Это тот самый Шнейдер, соперник кандидата?

— Во-во. Поэтому-то все и закрутилось. Неоднократно видели, как Шнейдер беседовал со Скоарнеком.

Моаль записывает «Шнейдер» и рисует стрелочку между фамилиями Скоарнек и Шнейдер.

— Между ними действительно что-то есть или он тоже может стать мишенью этих твоих так называемых экотеррористов? Ты же знаешь, граница между «они разговаривали» и «они договаривались» порой плохо различима.

— Я про это ничего не знаю. Пока не знаю. Именно поэтому я всем этим и занимаюсь. Но если есть опасность теракта, нельзя, чтобы был нарушен ход выборов. Тем более что до сих пор все шло вполне прилично.

Пьер Моаль закрывает блокнот и встает:

— Все, конечно, хорошо, но у меня дела. Кое-что нужно выяснить.

Пети кладет ладонь на локоть Моаля, как будто желая задержать его:

— Долг платежом красен, Пьер. Я за этим в принципе и пришел. У тебя есть свои источники. Если что-то узнаешь, дай знать.

— Как всегда. — Моаль оставляет на столе пятнадцать евро. — Тут должно хватить.

— Спасибо, Пьер.

— Не за что. До связи.

Моаль торопливо направляется в редакцию. Необходимо что-то напечатать, сразу, не теряя времени, чтобы забить территорию, но при этом ничего не сказать. Это его сенсация, его и больше ничья. Нужно не откладывая забить место в рубрике «Общественная жизнь». Конечно, не первая полоса, пока не первая. А потом придется кое-что выяснить. Пети не служка какой-нибудь.



Входя к себе в кабинет во Дворце правосудия, Никола Фуркад не смог скрыть удивления. Там его уже ждал генеральный прокурор республики, восседавший на месте, куда обычно усаживали приведенных для допроса подозреваемых или подсудимых. Такое происходило, по правде говоря, впервые и, возможно, уже более не повторится. Обычно все бывает наоборот: подчиненные оказываются в прокурорском кабинете.

Фуркад тут же насторожился и был прав.

Быстро пройдя стадию приветствий, прокурор перешел к делу:

— Понимаете, во что может вылиться эта история с Субизом? Вы у нас новичок, может быть, стоит передать дело кому-нибудь из более опытных сотрудников?

— Разве я совершил что-нибудь, что может поставить под угрозу процесс следствия?

— Нет-нет, не в этом дело. Я просто размышляю. Убийство полицейского, ядерное досье, мне бы не хотелось ставить вашу лишь начинающуюся карьеру под удар, а это может произойти ввиду серьезности расследования.

— До сих пор мне ничего не казалось из ряда вон выходящим или же представляющим угрозу моей профессиональной подготовке. Я бы хотел попросить у вас еще несколько дней.

— Для чего?

— Необходимо глубже проанализировать все возможные направления работы.

— Вы что-то выделяете особо?

— Одну небольшую группировку экологов радикального толка.

— Прекрасно. Я кое-что просмотрел, и это предположение мне кажется действительно наиболее обещающим. — Прокурор встает. — Во Дворце правосудия информация распространяется быстро, и мне уже намекнули по поводу следователя.

— На вас оказывали давление?

— Да, вам же известно, насколько ревниво антитеррористическая прокуратура охраняет свою территорию. Четырнадцатый кабинет хотел бы наложить на это дело свою лапу — думаю, на законном основании. Сейчас идут выборы, а учитывая их близость к Герену, я бы хотел быть уверен, что не ошибся, доверив вам это дело.

— Постараюсь не ударить в грязь лицом.

Фуркад встает и провожает своего начальника до двери.

— Ах да, чуть не забыл… Будьте осторожны с этими ребятами из Криминалки, не дайте себя обойти. Потому что они наверняка попробуют это сделать, уж поверьте. Особенно обратите внимание на Париса, он глава группы. У него не очень хорошая репутация.



Первым на посвященном убийству майора Субиза брифинге в начале недели по приглашению Перейры слово берет Куланж:

— Борзекс нельзя списывать со счетов. — Куланж оглядывает группу: вся она набилась в свою берлогу — две комнаты, где сейчас не пройти, и взгляд его останавливается на Парисе, который сидит за своим столом и молча наблюдает за происходящим. — Все гости подтверждают, что она была дома, поскольку последний ушел как раз перед полуночью, и я смог найти человека из эвакуации автомобилей, который как раз занимался попавшей в аварию машиной. Он все подтверждает, глупая потеря контроля, как и сказал сам Субиз прямо на месте происшествия. Второй парень, который ехал за ним, оказал ему первую помощь, потому что наш коллега, похоже, был немного не в себе после столкновения. Он был ранен, челюстная травма.

— Ты нашел этого второго парня? — Перейра.

— Пока нет, но я работаю. Съезжу осмотрю машину с парнем из службы информации, нужно убедиться, что ее никому не толкнули. А если нет, то я работаю с телефоном Борзекс и Субиза, но я еще не получил полную распечатку их звонков. Выходные, да к тому же выборы, все идет еще медленнее, чем обычно. Все должно быть у меня после обеда.

Парис кивает, теперь наступает очередь лейтенанта Дюрана и бригадира Мепледа.

— То, что удалось выяснить о Субизе после разговоров кое с кем из его бывших коллег из Бово, подтверждает первые впечатления. Натура цельная, всегда среди лучших, бабник, конечно, но с романтическим уклоном. Элегантен. Ну, еще верный республиканец.

— Кстати, о верных республиканцах, надеюсь, вы вчера сходили проголосовать? — Совершенно серьезное выступление Перейры вызывает приступ безумного хохота. Заместитель начальника группы психически ригиден по отношению к исполнению гражданского долга.

— Да, мамочка, — шепчет Тома. — А то что?

— Получишь от меня по заднице, и никакого стаканчика перед обедом в течение… — Перейра считает на пальцах, делая вид, что очень сосредоточен, — двух дней.

Снова смешки, но Парис прерывает веселье и возвращается к теме собрания:

— Что нам дает возможная версия карточного долга?

Дюран отрицательно качает головой:

— По нулям, думаю. Я, конечно, для очистки совести предусмотрел посещение «Серкль д’авиасьон», но по выпискам с банковского счета, найденным у Субиза, он, скорее, был человеком осторожным и экономным по части денег. — Он сверяется со своими записями. — Впрочем, его траты на покер начались лишь пять месяцев назад. До этого момента нет никаких оснований предполагать, что он играл. И все суммы, взятые в кредит, были возмещены до цента Комиссариатом по атомной энергетике.

— Ах вот как… Он начинает играть как раз перед встречей с Барбарой Борзекс. Заказ? Начальство, которое делает из чиновника жиголо… Информация просто на первую полосу.

Дюран улыбается:

— Обнаружены также материалы видеонаблюдения в его квартале. — Оборачивается к Мепледу, который обладает незаурядными способностями для молодого полицейского, но слишком робок, и знаком приглашает его продолжать.

— Камеры в «Монопри», находящемся через две улицы от дома Субиза, в том направлении, куда, как показал очевидец, скрылись беглецы, — сержант прокашливается, — около двадцати двух часов четырнадцати минут зафиксировали черную машину, идущую на большой скорости. Совпадает со временем нападения.

— Марка? Номера? — Перейра встает налить себе еще кофе. Оборачивается к Парису, тот отрицательно качает головой.

— Не разглядеть. Очень низкое разрешение. К тому же машина шла достаточно далеко от камер. Оригинальные записи отправлены в центральную лабораторию в Экюли, пусть посмотрят, может, что-нибудь оттуда вытащат. Как бы то ни было, вполне смахивает на ту, что была у наших радикальных экологов.

— Никаких других записей наблюдения?

— Пока ничего. Да и вряд ли что-нибудь будет. В трех кварталах от дома Субиза очень оживленный район, а в такой час, да еще в пятницу вечером, подозрительная машина должна была просто исчезнуть в потоке машин.

— Ладно, значит, экологи? — Парис вздыхает, эта перспектива его мало вдохновляет. — Я видел, что послан запрос в службу социальной информации. Что накопали на Скоарнека? — Вопрос обращен к Этель Руйер.

— Они подтверждают информацию Центрального управления, ничего, чего мы бы не знали. Единственное, что может оказаться интересным для нас: я обнаружила одно имя, Жюльен Курвуазье. Оно часто упоминается в делах, касающихся Скоарнека, судя по всему, они приятели, но за ним числятся и правонарушения, в которых замешан он один. И за которые он был осужден. Специализируется на информационных технологиях. Этот парень — системный инженер, и его хлебом не корми, дай залезть в системы, где ему совершенно нечего делать. Учитывая, что в нашем деле фигурирует исчезновение двух компьютеров, я решила, что стоит порыть в этом направлении.

— Значит, это третий подозреваемый, который был вместе со Скоарнеком?

Этель пожимает плечами.

— Адрес у тебя есть?

— И фотографии.

— Отлично! — Парис выпрямляется на стуле. — Ты едешь туда вместе с Тома, как только закончим. Если ты его найдешь, привези сюда, и мы с ним поговорим. Если не находишь, повидаешься со свидетелем из дома Субиза, а потом с консьержем и соседом Скоарнека, покажешь им морду этого Курвуазье. Пусть хоть скажут, были ли эти юные террористы вместе в субботу. Что с крошкой Джон-Сейбер?

— На нее ничего. Нигде не засветилась.

Перейра снова берет слово:

— Отец сказал нам, что она учится в Ветеринарной школе Мезон-Альфор. Когда будет время, нужно туда заехать. Что с телефонами?

Наступает очередь Тома:

— Всё у специалистов, они этим занимаются. Результаты после обеда. Это что касается Скоарнека и этой Джон-как-бишь-ее. Насчет Курвуазье пошлю сейчас запрос.

— Отлично. Про родителей Скоарнека — ничего. Коллеги из Клермон-Феррана ездили к ним в Сен-Флур, думали, не там ли они, но все впустую. У стариков никаких новостей от сына уже недели две. Проверяем их телефонные разговоры, не водят ли нас за нос.

Перейра поворачивается к Парису, не хочет ли тот что-нибудь добавить, но шеф молчит, погрузившись в собственные мысли.

— За работу, — подводит итог собранию Перейра.



Часам к одиннадцати Моаль закончил статью. Перечитал в последний раз…


В ночь с пятницы на субботу майор Субиз, офицер Центрального управления общей информации, работавший в службе безопасности Комиссариата по атомной энергетике, ценимый своим начальством, был найден мертвым у себя на квартире. По нашей информации, речь идет об убийстве. Расследованием занимается Криминальная бригада.
Этот высокопоставленный полицейский занимал весьма заметное место в полицейской иерархии. Однако, несмотря на важность вопросов ядерной безопасности в экономическом, политическом и военном плане, никакого официального заявления ни со стороны Комиссариата, ни со стороны Национального полицейского управления не последовало. Чем можно объяснить подобное молчание? Конечно, во Франции все, что касается ядерной энергетики, окружено тайной. Есть, впрочем, и еще одно объяснение подобного поведения: расследование, проводимое Криминальной бригадой, судя по всему, указывает на след радикальных экологов, известных рядом насильственных действий и своим сотрудничеством с «Блэк блокс» — экотеррористическим европейским движением, хорошо известным полицейским службам своими вооруженными выступлениями. К тому же мы находимся в самом разгаре предвыборной кампании, в которой голоса экологов могут склонить чашу весов на ту или другую сторону. Убийство майора Субиза, если подтвердится след, взятый Криминальной бригадой, может отрицательно повлиять на создавшуюся ситуацию, и есть основания предполагать, что в высших эшелонах власти опасаются, как бы это дело не обрело неожиданных политических последствий. Будем наблюдать за ходом расследования.


Затем он отсылает статью на сервер газеты для корректоров и метранпажа.



Герен, как обычно дважды в месяц по понедельникам, покидает партийную штаб-квартиру. Он наслаждается одиночеством и своей победой на выборах, устроившись на заднем сиденье седана с затемненными стеклами, который неторопливо едет по улицам Парижа. Происходящее ему не успело наскучить, он чувствует легкость, почти ощущение невесомости. Еще немного — и он станет самым влиятельным человеком во Франции. Ликование. Ощущение начинающейся эрекции только усиливает его приподнятое состояние. Есть, конечно, и ложка дегтя. Элиза может ему подгадить с этой историей с Субизом, но, если никто не пронюхает, она не будет ничего предпринимать, по крайней мере не сейчас.

Звонок от Сони. Герен не отвечает.

Шофер останавливается перед служебным входом ресторана «У Жерара», и кандидат тут же исчезает за дверями. Через несколько минут он уже на пороге отдельного кабинета, где в обстановке строжайшей конфиденциальности регулярно встречается с Альбером Мермэ и Элизой Пико-Робер, с которыми обсуждает дальнейшие действия, ход предвыборной кампании и ее освещение в прессе.

Снова подъем адреналина и тестостерона.

Наконец он может занять доминирующую позицию среди этих людей. Год он был их человеком. Но вчерашние выборы все изменили. Как в навязчивом сне, он видит, как, едва переступив порог его кабинета, Элиза падает в его объятия, он бросает ее на софу и грубо овладевает ею на глазах изумленного Мермэ. Герен улыбается, украдкой ласково дотрагивается до своего напряженного члена. «Я готов».

Пьер Герен распахивает дверь. Альбер и Элиза приветственным жестом поднимают бокалы с шампанским — чествование победителя.

На Элизе отлично сшитый костюм простого покроя, цвета морской волны и зеленая блузка. Герен вздрагивает. Эта женщина обжигает как лед. На Мермэ — его обычный английский костюм, сшитый в Соединенном Королевстве по мерке, костюм безупречен, но не может скрыть вульгарности всего его вида. Мермэ за пятьдесят, он тучен, лицо изрыто оспой, свое состояние нажил в Африке, развивая портовые инфраструктуры дружественных стран.

Снова звонит телефон — жена. Он отключается и торопливо присоединяется к сотрапезникам.

Все трое жуют восхитительную телятину в сморчках, не обращая даже внимания на то, что отправляют в рот, все согласны, что события развиваются в правильном направлении. Элиза говорит об этой победе как о возврате инвестиций, и достаточно бегло, и Герен чувствует себя опытной проституткой. Затем они переходят к прессе. В принципе журналисты ведут себя неплохо. Хозяевам изданий практически не пришлось вмешиваться.

На десерт подается ромовая баба от «Жерара» с красными фруктами на взбитых сливках. Элиза заводит разговор о том, что произошло в ночь с пятницы на субботу.

— Я вас вчера спрашивала, не замешаны ли мы в этом деле, но вразумительного ответа не получила.

Герен поднимает на нее взгляд. Беспощадная, непроницаемая. Возбужденный член причиняет ему неудобство, Герен не может сосредоточиться. Но свой текст он выучил:

— Некоторые полицейские службы выявили близость майора Субиза к весьма высокопоставленным деятелям партии левых радикалов. Они хотели выяснить, насколько серьезны потери. Однако очевидно, что в убийстве они не замешаны.

— К счастью. Поскольку, если подобные сбои станут достоянием общественности, вы можете не выиграть второй тур.

Теперь настает черед Мермэ:

— За всем этим стоит Кардона из Комиссариата? Как они распорядятся подобной информацией?

— По словам Гезда, в ближайшем будущем — никак. Для нас же решающим моментом является молчание прессы, которое должно продлиться до второго тура. Затем мы получим новые средства воздействия.

Мермэ удовлетворенно кивает.

Элиза грубо вмешивается в разговор:

— Компьютер Субиза украли.

— С этой стороны можно ничего не опасаться.

Элиза наклоняет голову — она поняла, что Герен хотел сказать, но тем не менее продолжает:

— В дело включилась Криминальная бригада. Если они раскопают, чем занимался Субиз, могут дойти до левых радикалов.

— Насколько мне известно, полицейские уже сели на хвост убийц. — Пауза. Герену кажется, что он попал в точку, и он хочет воспользоваться полученным преимуществом. — Если позволите, я замечу, что нашим крупным предприятиям следовало бы быть более осмотрительными и не доверять руководящих постов влюбленным женщинам.

Улыбка на лице Мермэ, он оборачивается к Элизе:

— Можете ли вы сказать, что наш друг ошибается?

Элиза буравит ледяным взглядом Герена:

— Можете не волноваться, я уже начала уборку в своем доме. Вам бы стоило заняться тем же у себя и освободиться от бывших шпиков в своем окружении. Они скорее опасны, чем полезны.

Мермэ прощается:

— Я вас оставляю, поскольку у меня срочное свидание, а причин для беспокойства я не вижу.

Как только они остаются одни, Герен встает, подает Элизе руку и предлагает:

— Пойдемте в кабинет выпить кофе.

Герен и Элиза усаживаются рядом на небольшом диванчике перед низким столиком. Официант приносит кофе и сласти. У Герена звонит мобильник. Он открывает его: никаких сюрпризов, это Соня, уже в третий раз. Герен сбрасывает звонок, сует телефон в карман и со смущенным выражением поворачивается к Элизе.

— Будущая first lady, — говорит он с иронией. Завладев рукой своей гостьи, он насильно кладет ее себе на ширинку. — Чувствуешь, как ты на меня действуешь?

Элиза склоняется к нему, всматривается в его лицо своим непроницаемым взглядом:

— Я или близость власти? — Быстрым движением она расстегивает две пуговицы. — Вам следует быть осторожнее, господин президент, — говорит она, — любой идиот с мобильным телефоном может стать звездой Интернета, если сумеет заснять то, чем мы занимаемся.

Рука Элизы, не встречая никакого сопротивления, добирается до его члена. Уж не эксгибиционист ли он?

Герен чувствует, как дрожь поднимается по позвоночнику от почек к мозгу. Не отрывая взгляда от будущего президента, Элиза нежно скользит ногтем по его члену. Потом неожиданно крепко сжимает его. Герен хрипит и, не в силах себя контролировать, со стоном кончает.

Элиза улыбается, и Герен читает в ее улыбке иронию. Женщина легким движением поднимается с дивана, идет к столу с остатками обеда, опускает руку в полупустой кувшин и совершенно естественным и свободным жестом вытирает ее о салфетку. Потом она берет сумочку, очень светски оборачивается к Герену, посылая ему свою всегдашнюю улыбку, а потом, едва заметно махнув рукой, уходит, оставив будущего президента на диване, на котором он скорее лежит, чем сидит, с расстегнутой ширинкой и расплывающимся на брюках белым пятном.



Тщательно выбритый Нил, в бежевых полотняных брюках, хлопчатобумажной куртке с короткими рукавами, удачно подобранной к розовой рубашке с длинными рукавами и круглым воротом, успел уже выпить в качестве аперитива два бокала «пуйи-фюме» и выучить наизусть винную карту и меню, когда с большим опозданием наконец перед ним появляется Кук. Нил кивает официанту, который незамедлительно подает им закуски.

— Поскольку ты меня предупредил, что опаздываешь, я заказал для нас обоих. И выбрал вина. Вина Луары, чтобы сохранить ясной голову. Не возражаешь?

— Все отлично.

— Не забудь, я рассчитываю на твою оценку для своей рубрики. Это ее украсит.

Нил вытаскивает записную книжку, изящно отточенный карандаш, кладет все на стол, чтобы были под рукой, когда сотрапезникам подадут закуски. Суп-пюре из зеленой спаржи для него и лангустины в медовой глазури для Кука.

Минутная сосредоточенность, и вот уже Нил тщательно фиксирует в блокноте замечания.

Отправляя в рот последний кусок, Кук нарушает тишину:

— От дочки по-прежнему ничего?

— Ни слуху ни духу с тех пор, как я встретил у нее в квартире двух копов.

— Ты больше не звонил на мобильник?

Нил молча кивает, а потом отрицательно качает головой:

— No news.

— Не наделала бы твоя дочка глупостей.

Нил беспомощно усмехается:

— Я не уеду из Парижа, не повидавшись с ней. Я имею право на некоторые объяснения.

— Ты, разумеется, знаешь, что можешь на меня рассчитывать.

— Как в добрые старые времена.

— Конечно, если бы еще не эти выборы, которые надо освещать… But I’ll do my best.

Закуски сменяются основным блюдом: тушеная телятина с рисом и фенхелем для Кука и фаршированное грибами и шпинатом филе морского языка для Нила. Англичане пробуют, оценивают, болтают о том о сем. Подают десерт.

И когда перед Куком появляется ромовая баба, он принимает заговорщицкий вид.

— Знаешь, только что, по дороге к тебе, я зашел в туалет, а официант, который нес на подносе три роскошные ромовые бабы, в точности как вот эти, открыл в коридоре дверь отдельного кабинета. Я заглянул — профессиональная деформация, что поделать, — и угадай, кого я там увидел?

Нил качает головой.

— Герена, будущего президента Франции. Он что-то оживленно обсуждал с двумя главными биржевыми воротилами КЭК-сорок,[4] Элизой Пико-Робер, главой компании ПРГ, и Альбером Мермэ, основным акционером группы, носящей его имя.

— Ну вот и сенсация для твоей газеты?

— Не уверен. I don’t know! То, что Элиза Пико-Робер и Герен выступают заодно, не новость, скорее, старая семейная история.

— Почему семейная?

— Потому что взаимовыгодная. Элиза — дочь Дени Пико-Робера, который начинал лет сорок назад как владелец небольшой строительной фирмы в девяносто втором департаменте Франции, самом богатом в стране. В то время сильным влиянием в регионе пользовался Франсуа Паскье, сенатор, председатель генерального совета, неоднократно занимавший министерское кресло. Папашки нашли друг друга и не смогли расстаться. Пико-Робер стал основным предпринимателем в строительной сфере района Дефанс, что было великой мечтой старика Паскье. Ну а дальше, как принято во Франции, пошло-поехало: такая дружба кое-чего стоит. Или приносит доход. — Кук на мгновение замолк, чтобы глотнуть вина. — С его приходом группа ПРГ заняла первое место во французском строительном комплексе. Но этого оказалось мало: отец-основатель мечтал о диверсификации бизнеса, он любил блеск, любил видеть свое имя на страницах газет. А потом он умер. У него осталась дочь Элиза, которая умело взялась за дело с уже сформированными приоритетами. Она уступила все непрофильные активы и сконцентрировала свои силы на строительстве, что составляло основной бизнес этой группы, и расширила его до международного.

— Такие женщины не часто встречаются.

— К тому же она очень хороша.

— Но при чем тут Герен в этой истории?

— У Паскье тоже была дочь, которая собаку съела на всех зигзагах французской политики. Она была его правой рукой в управлении департаментом. Но во Франции незамужняя женщина не может управлять таким лакомым куском, как девяносто второй департамент. Ей был нужен мужчина. Старый Паскье выдал ее замуж за Пьера Герена, принявшего у свекра как эстафету его политические нравы и клиентуру. В этом наследстве оказались и связи с ПРГ. И прекрасная Элиза.

— Они любовники?

— Журналисты поговаривают, что да, но с уверенностью нельзя сказать. Герен не пропускает ничего, что движется, но она женщина другого сорта.

— Хорошо. А Мермэ что нужно во всей этой истории? Менаж а труа? — задает вопрос Нил, утрируя британский акцент.

Кук смеется:

— Нет, не думаю. Мермэ — новичок. Он управляет группой семейных компаний, основная часть которых находится во Французской Африке. Поскольку влияние его корпорации уменьшается из-за китайцев и американцев, он вновь обратился в сторону Франции. Недавно купил акции нескольких медийных агентств и ищет, как бы приобрести активы ПРГ в этом секторе. Все сходится: Элиза хочет от них избавиться.

— А все, что касается средств массовой информации, нужно Герену.

— Ты все правильно понял. Но не этим кормится моя газета. Разве что ядовитый абзац об опасных связях Герена в статье более общего толка.

Нил молча что-то пишет в блокноте.

— Если наследница Пико-Робера продаст свои медиаактивы, у нее будут большие бабки.

— Немаленькие.

— И что она с ними будет делать?

— Хороший вопрос. Может быть, воспользуется послевыборными распродажами. Если, конечно, Герен выиграет, что более чем вероятно. Новые французские правые любят разбазаривать капиталы своих избирателей.

— Может быть, они и собрались поговорить об этом?

— Возможно.

— Это вылезало во время предвыборной кампании?

— Нет, ни разу. — Кук внимательно разглядывает своего собеседника. — Скажи, а тебе не хочется поработать на меня, провести расследование, накопать что-нибудь? На договоре, для моей газеты. Тебя все примут с распростертыми объятиями. Знаешь, в Лондоне о тебе до сих пор вспоминают.

Нил несколько секунд не отрывается от своих записей, потом поднимает голову:

— Не соблазняй меня, это нечестно по отношению к старому журналисту, который, как я, приближается к концу своей жизни. Я потерял хватку. Почти двадцать лет ссылки в колонке ресторанной критики дают о себе знать. И потом, мне нужно найти Сеф.

Через сорок пять минут Нил Джон-Сейбер и Кук выходят из ресторана и расстаются на улице. Кук улыбается:

— Не думай, я тебя не оставлю. Чем больше я думаю о твоем возвращении, тем привлекательнее мне кажется эта мысль. Но прежде всего Сеф.

Нил делает неопределенный жест рукой и быстро удаляется в сторону площади Звезды, метро, «Мезон-Альфор». По дороге он задерживается у газетного киоска, покупает «Геральд трибюн», чтобы посмотреть, что пишет сейчас Кук, — из чистого любопытства, конечно, и вечерний выпуск крупной ежедневной газеты. Листает, находит рубрику «Общественная жизнь». Если полиция разыскивает Сеф в качестве свидетельницы, может быть, он выяснит, свидетельницей чего она могла быть. Ничего особенного. Нил пробегает глазами статью за подписью Пьера Моаля, повествующую об убийстве майора Субиза, полицейского, работавшего в службе безопасности Комиссариата по атомной энергетике, места стратегической важности. Если верить источникам, близким к следствию, полиция, возможно, напала на след группы экотеррористов.

Старый журналист морщится. По собственному опыту он знает: все, что касается ядерных исследований, представляет собой источник неприятностей. Однако его успокаивает, что он не нашел ничего, что могло бы касаться его дочери.



— Интересный малый, этот наш Нил Джон-Сейбер…

День только перевалил за полдень, и Парис с Перейрой одни в конторе.

Перейра поднимает голову от обзора, который он изучает.

— Прежде чем заделаться ресторанным критиком, он был военным корреспондентом. В основном на Ближнем и Среднем Востоке. Любитель арабской культуры, судя по всему, прекрасно говорит на этом языке. По крайней мере так пишет Интернет. Английский я основательно подзабыл, но, если верить статьям, которые я нашел, — его и других людей, — о нем во время расцвета его работы по ту сторону Ла-Манша были высокого мнения. Он прославился во время дела об израильской атомной бомбе. Вроде был одним из тех, кто обнаружил ее существование. Знаешь эту историю?

Перейра отрицательно качает головой.

— Ну, напрягись, они даже нашли парня в Израиле, который был готов дать показания о ее существовании. Парня потом арестовали, запихали в тюрягу и заставили молчать. О нем вспомнили не так давно.

— Да, вроде что-то знакомое. Какая связь с нашим подопечным?

— Никакой. Разве что, прежде чем окунуться в свою полуанонимную ресторанную критику, он был весьма известным человеком. Про него даже пишет Википедия.

— Ну а теперь он где, видал? Можно позавидовать.

— Его жена погибла во время теракта в Ливане. Их дочери, пресловутой Сефрон, едва исполнилось два года. После этой трагедии он все бросил и стал заниматься девочкой.

— Да уж, фуа-гра и дорогие вина значительно безопаснее.

Парис не оценил легковесной иронии своего заместителя. Джон-Сейбер заслуживает большего, он это чувствует, знает. Нетипичный жизненный маршрут, востребованный — и неожиданно резко изменяет направление собственной жизни. Мужик вовсе не так прост, как тот потерянный папаша, которого они видели вчера вечером. Дочка замешана в истории, касающейся французской атомной энергетики. Папаша прославился, стараясь раскрутить сюжет в той же сфере деятельности у израильтян. Случайность?

Перейра, который не видел, что шеф по-прежнему погружен в свои мысли, решает продолжить размышления:

— А кстати о журналистах, есть некий Пьер Моаль, который отметился у нас в службе приема сегодня утром. Хотел поговорить с нами… Ты слушаешь, нет?

Парис возвращается на землю:

— Кто хотел с нами поговорить?

— Один журналист по фамилии Моаль.

— Он хотел поговорить о чем?

— О Субизе.

— Ну и что?

— Я его послал.

Полицейские обменялись улыбками.

— Но вид у него был такой, будто он хорошо осведомлен. И вроде бы приятельствует с группой Лёвассёра.

— Думаешь, информация оттуда?

Перейра пожимает плечами:

— Не знаю, но эти лёвассёровские парни много треплются.

— Я получила первые результаты экспертизы, вам это интересно? — Анж Баллестер входит в кабинет с кипой бумаг в руках.

— Давай. — Парис встает из-за стола и направляется к холодильнику, где стоит купленное вскладчину пиво. — Хочешь бутылочку?

Судопроизводитель отрицательно качает головой.

Совсем как Перейра.

— Мы тебя слушаем.

— Итак, что касается Субиза… Дверь в квартире была взломана, но тот, кто это сделал, спец по замкам. Чистая работа. Отпечатки пальцев на обнаруженном в кабинете кухонном ноже принадлежат жертве. Мы так и думали. Впрочем, вскрытие утверждает, что смерть произошла вследствие сильного удара левым виском об угол твердой поверхности. В качестве орудия преступления выступил угол стола. На теле, однако, найдены множественные гематомы, возникшие, по всей видимости, от сильных ударов. Один — в печень — был весьма чувствительным. То же самое касается перелома носа и запястья. Отделали его со знанием дела. Поработали на славу.

Парис ворчит, отхлебывая пиво:

— Ну и что вы обо всем этом думаете?

Баллистер оборачивается к Перейре, который начинает излагать свои соображения:

— Этот тип возвращается домой и находит дверь открытой. Оружия у него нет, он берет кухонный нож — по крайней мере это объясняет тот факт, что нож оказался в кабинете. Там он натыкается на взломщика или взломщиков, и его разоружают на счет «раз».

— Почему он не позвонил в комиссариат?

— Из-за дурацкой гордости. Вот ты полицейский, к тебе забрались, что ты делаешь? Звонишь своим коллегам или хочешь разобраться сам?

Молчание. Пустая бутылка из-под пива присоединяется в корзине для мусора к двум другим. Парис не может сдержать отрыжку.

— Во всяком случае, уж не знаю, где они там тренировались, эти наши экотеррористы, но они настоящие профи.



В секретариате Ветеринарной школы Нила ожидает не очень теплый прием. Сефрон совершеннолетняя, и досье на студентов с записями преподавателей строго конфиденциальны. Для их просмотра необходим официальный запрос, подтвержденный студенческим деканатом. Однако секретарю известно, что девушка действительно с января не посещает занятия, и у отца есть причины для волнений, к тому же он такой обаятельный: резкие черты лица, улыбка человека, который многое повидал в жизни. Она сует ему в руку досье Сефрон:

— Садитесь там, в уголке, и быстренько. Ничего никому не говорите.

Джон-Сейбер быстро листает дело. Так, Сефрон хорошо начала год, в течение первого семестра оценки 14–15. Листает дальше. Потом, с января, — ни одной оценки. Она исчезает. Нил поднимает глаза, смотрит в окно: солнце, дерево слегка покачивается. Сеф была в Каоре на новогодних каникулах, она казалась ему веселой, открытой, как всегда.

Он снова погружается в чтение документов, не очень понимая, что именно ищет. И вдруг на простом листке состав группы по практическим занятиям, где работала его дочь, — фамилии, адреса, номера телефонов — вот она, последняя надежда.

Времени переписывать нет, да и слишком заметно. На мгновение повернувшись к секретарше спиной, Нил украдкой опускает листок в карман жилета, потом разочарованно возвращает ей папку, благодарит и уходит.



Герен должен лететь на свой первый митинг после первого тура. Он опаздывает, топочет ногами в машине и просто выпрыгивает из нее, как только машина останавливается перед аэропортом Ле-Бурже. Герен бросается в частный зал ожидания, где толпится человек тридцать журналистов и весь штаб его предвыборной кампании; все пьют и шутят, стараясь скрыть раздражение.

Соня поворачивается к мужу, как только тот появляется в дверях, в углах рта у нее застыла улыбка, и она не может скрыть своего саркастического взгляда, когда понимает, что он сменил костюм, — обед, вероятно, выдался активный. Герен тут же поворачивается к ней спиной.

Персонал авиакомпании торопит всех на летное поле: время вылета уже откладывалось.

Кандидат в президенты в одиночестве усаживается в клубное кожаное кресло рядом с иллюминатором, заказывает себе коньяк и погружается в созерцание выруливающих навстречу друг другу самолетов. Как только самолет набирает высоту, он встает и с бокалом в руке присоединяется к компании журналистов:

— Вы видели, какая была вчера вечером рожа у Шнейдера? Такой провал! — Герен поднимает бокал. — Я пью за мою скорую победу. Кто со мной?

Шум голосов, смех, льстивые шутки, потом слово берет журналист из экономической газеты:

— А что вы собираетесь ответить Шнейдеру по поводу ядерной политики? Его выступление было не лишено интереса.

Смущение. У Герена уходит почва из-под ног. При чем тут ядерная политика? Почему сейчас ему задают этот вопрос? «Что-то стало известно о „Саде Гесперид“? Или Соня? Нет, этого не может быть. И что там наболтал Шнейдер?» Вокруг Герена сгущается тишина. Нужно что-то сказать.

— Но ядерная политика не предмет для разговоров во время предвыборной кампании. Я не дам Шнейдеру увлечь себя в технократические разглагольствования, где он чувствует себя на коне, я в этом не сомневаюсь. То, о чем я хочу говорить со всеми мужчинами и женщинами, которых я встречаю, и с вами тоже — почему же нет? — это борьба против нищеты и несправедливости, против неравенства и отчаяния. Я хочу поставить во главу угла нашего общества рабочих и труд. Вот чего я хочу, и ничто не может отвлечь меня от решения этих задач.

Герен ставит бокал и поворачивается к журналистам, пот льется с него ручьями. Он подсаживается к жене и, плохо сдерживая ярость, очень тихо задает ей вопрос:

— Кто это, черт побери, сказал Шнейдеру?

Соня совершенно спокойна:

— Ты не только не отвечаешь на телефонные звонки, ты даже не потрудился посмотреть свои сообщения. Это профнепригодность, дорогой мой. Шнейдер заявил в дневном выпуске новостей на Первом канале, что правительство, к которому ты принадлежишь, недавно втихаря одобрило закон, касающийся европейского водяного реактора под давлением во Фламанвиле, загоняющий Францию в технологический тупик, что может стоить нашей стране ее места в международной конкурентной борьбе. Он требует публичных дебатов по ядерной программе.

Что за подонок! Он первый все сделал для принятия этого закона вместе со всеми этими предателями, утверждающими, что они его друзья, а на самом деле только и ждущими, как бы всадить ему в спину нож! Вот уже многие месяцы его лучшие друзья в его собственном лагере бьются за строительство реактора во Фламанвиле. Им прекрасно известно, что успех этого мероприятия взвинтит цены и внесет свои коррективы в его совместные проекты с ПРГ и группой Мермэ. Он уступил лишь по одной причине: на него работает время, и станции для водяных реакторов под давлением еще долго не будут запущены в эксплуатацию. У него в запасе еще несколько лет. Вполне достаточно.

— У этих газетных тупиц короткая память, они всё забыли!

— Возможно, но первые отклики в прессе на его заявление скорее положительные, и неочевидно, что твоего блистательного популистского выступления окажется достаточно, чтобы отвлечь их внимание.

— Они заплатят за это, слышишь? Когда я обрету всю полноту власти, я сам позабочусь о том, чтобы подвесить их туши на живодерне!



Нил занялся списком группы: первые звонки его, скорее, разочаровали. У двоих — автоответчик. На третий звонок ответила какая-то Каролин Кордье — молодая, судя по голосу, — и в ответ на свое предложение встретиться и поговорить о его дочери Нил Джон-Сейбер услышал сухой отказ без дальнейших объяснений.

Четвертая попытка. Виржини Ламбер ответила:

— А, вы отец Сефрон!

Нилу послышалось любопытство в ее голосе, он нажал на свой английский акцент и выиграл. Виржини согласилась этим же вечером встретиться с ним за ужином. Но ресторан выбирает она — большой китайский сарай в Бельвиле, он недалеко от нее, и там всегда полно народу.

За любопытством последовало недоверие. Ну что ж, он пройдет через это. Ужин назначен на двадцать один час.



Барбара Борзекс возвращается домой около семи вечера — без сил и в состоянии крайнего нервного истощения. Рабочий день, потом бессонная ночь, проведенная на работе, напряжение, возникшее между ней и Элизой, бок о бок с которой она провела весь день, — все это отняло у нее последние силы. А еще нужно почистить домашний компьютер.

К тому же это постоянное ощущение своей ненужности, того, что против нее обернулось все, что было ей близким, все, что составляло ее мир, находилось под ее контролем, подчинялось ей. Даже здесь, в этой квартире, где все при покупке было продумано ею до малейшей детали, — она не может чувствовать себя в безопасности: каждая вещь, стул, шкаф, полки кажутся ей западней или ловушкой.

Ее обманули, ею воспользовались, и все это сделал мужчина, о котором она, оказывается, ровным счетом ничего не знала. Он украл у нее документы, но, раз он был полицейским из Главной дирекции, он мог установить прослушку на ее телефон, мог наставить повсюду камеры и микрофоны, мог что-то сделать с ее компьютером. Возможностей сколько угодно — просто голова идет кругом. Любовь обернулась ложью. Профессиональная жизнь — катастрофой.

Элиза ей никогда этого не простит.

Она сама себе этого никогда не простит.

Борзекс на мгновение прислоняется к дверному косяку: ей кажется, она вот-вот упадет; потом делает глубокий вздох и берет себя в руки. Где ее ум, способность анализировать? Необходимо собрать все силы. Следят ли за ней? Пусть так, значит, бояться нечего, им все известно. Если же это не так, у нее есть еще время спасти то, что осталось. Бенуа был не просто шпиком, он работал на Комиссариат. Кроме того, Элиза близка к Герену, а Герен всегда контролирует внутренние дела, не явно конечно. Значит, опасность исходит не от них.

Надо выжить.

Барбара быстро сбрасывает куртку на диван, туда же летит сумка. Борзекс сосредоточенно переходит из комнаты в комнату, собирая бумаги и документы, относящиеся к работе. Все они (их не так много) заканчивают свою жизнь в дизайнерском камине ее гостиной. Основная часть у нее в рабочем компьютере.

Она включает его, быстро находит служебные документы и, пробежав их по диагонали, всё стирает. Два документа она приберегает на потом. Первая папка называется «Италия-Ливия», а вторая — «Сад Гесперид».

Открывать эти папки нет смысла, ей прекрасно известно их содержание. Уже не первый месяц она занимается практически только ими. Барбара не спешит отправлять их в корзину.

Борзекс встает, проходит в гостиную. Вынимает из небольшой деревянной шкатулки, привезенной из Индии, уже скрученный косячок. Старая мания все предусматривать — у нее их заготовлено штук пять или шесть. Она закуривает и идет на террасу. Медленно делает первые затяжки, ей хочется испытать максимальное удовольствие и максимальное воздействие. Вскоре конопля начинает щипать нос, дым проникает в легкие и жжет ее изнутри. Она справляется с приступом кашля. Приятная боль. Как жизнь. Проходит минута, и она чувствует, как расслабляется ее тело. Метод Куэ или действительно действует? Какая разница? Травка приносит ей облегчение.

Единственным разумным решением в сложившейся обстановке будет освободиться от этих материалов. На работе от них не осталось и следа, разве что копия, которую Элиза где-то спрятала. Последние следы, последние компрометирующие материалы находятся у нее, в ее компьютере. Ничего нельзя оставлять полиции. Ничего. Но… «Элиза никогда мне этого не простит». А что будет потом, когда вся эта история забудется и выборы закончатся? Они немного подождут для приличия, а потом уволят ее. Или еще того хуже: с ней произойдет то же, что и с Субизом. Паранойя? Может быть. Она устала.

Нужно сохранить доказательства.

Взгляд Барбары упирается в улицу напротив. Еще не стемнело, и погода скорее теплая. Внизу, прямо в ее доме, — два кафе. На террасах полно народу. Люди спешат воспользоваться милосердием природы, расслабляются, развлекаются. Везет некоторым. Ей еще нужно пережить три дня, а потом она сможет позвонить приятелю или подруге, выпьет с ней белого вина где-нибудь на террасе, как эти, что внизу. Араб из магазинчика на углу шутит с прохожим. Книжный еще открыт. Кто-то выходит из дверей «Ситиссимо». Очень удобно, это новая почтовая услуга. Как только они открылись, Борзекс заказала там себе ячейку. Ее достало, что консьержка всегда в курсе того, кто и откуда ей пишет. Эта сорока трещит о ее делах со всеми жильцами.

«Ситиссимо».

Борзекс улыбается. Делает последнюю затяжку и возвращается в кабинет. Чистый DVD исчезает в щели записывающего устройства, она копирует обе опасные папки, потом стирает их и запускает полную очистку жесткого диска. DVD исчезает в конверте. Завтра она отправит этот конверт самой себе.

Оставить доказательства, сохранить на руках несколько карт. Как в покере.



Конец дня: чтобы оставаться на работе, поздновато, тем более без настоящей необходимости, да еще после столь активных выходных. Парис не торопится уходить, прислушивается к звукам, доносящимся из коридора: сегодня, можно сказать, спокойно, разве что из-за быстро захлопнувшейся двери донеслись приглушенные удары и крики; он переваривает прошедший день, допивая седьмую бутылку пива. Нужно идти домой, но нет сил. И потом, неохота, здесь лучше.

Стук в дверь — три раза, и дверь приоткрывается. В щели появляется голова. Это Фуркад.

— Я ждал вас весь день. — Фуркад настроен недоброжелательно.

— Замотался.

— А позвонить и предупредить нельзя было?

— Вы правы. Нужно было это сделать. — Парис устал. Это уже лишнее.

— Поймите меня правильно: между нами должно установиться определенное доверие. Мне необходимо чаще получать от вас отчеты.

Офицер Криминальной бригады смотрит на своего начальника отсутствующим взглядом и никак не реагирует.

Фуркад не выдерживает: