— Ищу человека, который странен по жизни своей, по мыслям своим, по умению своему непростому, чтобы показал мне дверь, которую я ищу на своём пути.

Именно так: «дверь на пути».

Откуда он всплыл — этот тёмно сформулированный вопрос, Чернов не ведал. Из подсознания. Извне. Из глубин Большого Космоса. Сущий нашептал. Версий могло быть сколько угодно, но Чернова не интересовала ни одна. Со вчерашнего прохода «сквозь строй» (опять придумал термин и вовсю использует…) он автоматически перестал чему-либо удивляться. И то объяснимо: приняв за аксиому своё пребывание в ином ПВ, вряд ли стоит тратить ценные удивлялки на всякую хренотень типа вышесказанных странных периодов, формулируемых кем-то за него. Раз формулирует — значит надо произносить. И тогда обязательно что-то произойдёт, то есть движение, бег продолжится…

Такой он, говоря высокопарно, сформулировал для себя алгоритм действий. Но всё же подумал машинально: из одного ли ряда эти понятия — «дверь» и «путь»? Решил: а почему бы и нет? Идёшь себе по пути, вдруг — бац! — и дверь. Ну а дальше опять — путь…

Старики переглянулись лениво, женщины чуть поодаль продолжали неспешную свою беседу, пацанва носилась как угорелая… Ничего кругом не соответствовало торжественности момента, которая была явно придумана Черновым.

— Есть у вас такой человек? — настойчиво и уже намеренно громко повторил он, потому что старики молчали, а он почему-то был уверен, что они могут ответить на вопрос.

Просто уверен и — всё. Точка.

— Говор у тебя чужой, — разродился невинной фразой тот же старик. Видимо, он был главным в здешней тусовке, ему и делегировано право вести дипломатические беседы с разными визитёрами. — Из далёких краёв пришёл?

— Из далёких, — не соврал Чернов. И тут же соврал: — Из тех, откуда родом мои братья в Вефиле.

Помолчали.

Солнце, ещё не слишком горячее, не спеша двигалось к зениту, но двигаться ему предстояло долго. Поэтому и старики, и Чернов никуда не торопились. Да и принято было здесь — не торопиться попусту. И если все сидящие у фонтана смотрели не отрываясь на Чернова, будто он сказанул что-то из ряда вон выходящее, то просто потому, что старикам всякий новый человек, мимоходом вторгшийся в их размеренное подсолнечное существование, интересен и в радость. Почему бы не поговорить с ним, даже если он и впрямь спрашивает из ряда вон выходящее, попросту — странное? Странное о странном человеке…

— Зачем ты пришёл из далёких краёв? — прорезался наконец старик-переговорщик.

— Я же сказал, — терпеливо объяснил Чернов, — ищу человека…

— Почему ты решил, что найдёшь такого здесь?

Никаких откровений свыше Чернову больше не поступало, посему он выкручивался самостоятельно.

— Разве нет в вашем городе таких людей? Мне всегда казалось, что они есть везде и каждый знает о них…

— Может, ты и прав, незнакомец, может, такие люди, что ты ищешь, есть в каждом городе. Но с чего ты взял, что такой человек может показать тебе дверь, которую ты ищешь? Что за дверь такая?.. Вон у нас сколько дверей в домах: стучись в любую… Да ведь тебе самому, похоже, неизвестно, что ты ищешь.

Видимо, тема попа и его собаки была близка не только вефильцам, но и бастарос. Можно сказать и посовременнее: им всем по душе было дурное занятие — потянуть резину.

— А я везде, где прохожу, ищу странных людей, — бесхитростно сказал Чернов.

Сейчас, не подгоняемый подсказками извне, он вовсю старался понизить ситуацию, поскольку опасался, что старцы самого его принимают за, мягко говоря, странного типа.

И своей намеренной бесхитростностью оборвал тягучую резину.

— Может, мы и сумеем помочь тебе, пришелец, — сказал старик. — А не сумеем — не обижайся. Иди дальше, ищи своего непонятного… Но есть и у нас один, который и мыслит не так, как все мы, и поступки его нам не всегда ясны, а что до двери, которую ты ищешь, то он исходил много дорог и побывал в разных местах. И он тоже любит иной раз говорить странные вещи, хотя потом чаще всего оказывается, что никакие они не странные, просто мы, тупые крестьяне, не сразу их понимаем. Ты побеседуй с ним: вдруг да найдёте общий язык…

— И как же мне побеседовать с ним? — вежливо поинтересовался Чернов.

— Словами, — то ли пошутил, то ли ответил буквально и всерьёз. — Иди в ту сторону… — указал рукой в улочку, убегающую от площади на юг, — увидишь ближе к городской стене дом с распахнутыми воротами. Там кузница. Кузнеца зовут Маноло. Называй его Зрячим, так его все называют. Скажи: старый Пенедо тебя к нему послал.

— А почему Зрячим? — спросил Чернов. — Что за прозвище такое? Разве другие — незрячие?

Старик — до сих пор серьёзный — вдруг растянул потрескавшиеся губы в подобие улыбки. Зубов в улыбке не присутствовало.

— Видеть можно разное и по-разному, — сказал он. — Вот я, например, вижу сейчас перед собой зрелого мужа, который не сеет, не делает вино, не пасёт скот, не строит дом, а праздно ищет несуществующее. А Маноло увидит совсем другого человека. Может так быть? — сам себя спросил. И сам себе ответил: — Так ведь бывало уже. Когда что пропадёт, кого зовём искать? Маноло. Когда нет дождя и сохнет трава на склонах, кто видит тучи? Маноло. Когда в закрытых сосудах зреет вино, кто решает, пора ему на волю или не пора? Маноло. Долго перечислять — зря время тратить, пришелец. Иди себе. Я всё сказал.

И Чернов пошёл в указанную стариком улочку — искать таинственного Зрячего. Опять с прописной буквы! Чернов уже привыкать начал к тому, что в этом ПВ всё — великое, а на малое и внимания обращать не стоит…

Кузницу он нашёл сразу — по стуку. Кузнец, здоровенный седой мужик, навскидку — лет пятидесяти, ковал, как полагается, что-то железное, похоже — лезвие для какого-то инструмента. Возможно — для меча или сабли, если таковые здесь в ходу. Был он огромен и могуч, обнажённый до пояса торс вполне подошёл бы чемпиону по бодибилдингу, и, если б дело происходило в России, Маноло вполне мог бы послужить натурой для портрета легендарного кузнеца Вакулы. Во всяком случае, так подумал начитанный Чернов.

Он встал на пороге кузницы. Вакула, то есть Маноло, продолжал работу, не обращая внимания на незваного гостя. Что-то подсказывало Чернову, что есть смысл постоять, подождать, не навязываться. Поглядеть с заметной долей восторга и уважения за виртуозной работой мастера. Он и стоял. И смотрел. И достоялся до результата. Кузнец отложил молоток, сунул лезвие в чан с водой, — оно зашипело, пар поднялся, — вытер лоб тыльной стороной ладони, спросил:

— Меня ждёшь?

Голос был неожиданно негромким.

— Тебя, — подтвердил Чернов. Добавил: — Если ты — Зрячий.

Кузнец отвернулся, откуда-то из тьмы кузницы выудил глиняный жбан и припал к нему. Пил долго, кадык ходил поршнем под короткой седой бородой. Напился. Вытер руки донельзя грязной тряпкой, сказал:

— Иди за мной, — и пошёл вглубь, пропадая в темноте.

Чернов поспешил за ним, нырнул в дверку, открытую кузнецом в дальней стене, и оказался в тесной и светлой комнате мебели в которой всего-то и было, что деревянный стол да два табурета — близнецы тех, что стояли в доме Кармеля.

— Садись, — бросил на ходу кузнец и вышел в другую дверь.

Чернов послушно сел, не очень понимая, почему так послушен. На белой стене висел клинок с простой рукоятью, обмотанной чёрным шнуром. Клинок был белым, блестящим, витая гарда — жёлтой, матовой. Вероятно, работа хозяина, которой он почему-то гордится, раз вывесил как украшение абсолютно аскетичного помещения.

Кузнец вернулся и поставил на стол кувшин и два кубка. И кувшин, и кубки были металлическими, коваными, украшенными узором, тоже сделанным из металлической нити.

Кузнец разлил по кубкам вино из кувшина, сел напротив Чернова, поднял свой, зажав его в огромной, чёрной от огненной работы лапище.

— Мир тебе, — сказал коротко.

Не дождался ответа, выпил залпом. Чернов быстро вошёл в темп:

— И тебе мира, Зрячий, — и тоже выпил всё разом.

Кузнец снова разлил вино по кубкам, но пить не стал. Спросил:

— Зачем я тебе?

— Не знаю, — честно ответил Чернов.

— Зачем же пришёл?

— Не знаю, — повторил Чернов. — Что-то внутри… что-то вело…

— Ты тоже — Зрячий?

— Вряд ли, — ответил Чернов. — Я вижу только то, что вижу. Я — Бегун.

— Откуда куда?

— С Пути на Путь.

Фразы опять возникали сами собой. Разговор напоминал Чернову беседу двух клиентов сумасшедшего дома. Кузнец, правда, ответил не сразу, а будто послушал кого-то невидимого и неслышимого. И ответ его вполне подходил такой беседе.

— Ты уже на Пути.

И всё же Чернов сумел прорваться в оную беседу самим собой, а не китайским болванчиком, которому кто-то подсказывает сумасшедшие реплики — как, по-видимому, и кузнецу.

— Откуда ты знаешь про Путь?

— Я не знаю. Я просто говорю слова, которые сами возникают в моей голове. Я — Зрячий. Я умею видеть то, что не видят другие, слышать то, что не слышат другие. Я умею. Но я не могу объяснить своё умение. Оно просто есть и — всё… Разве птица знает, почему она поёт? Просто поёт… Мгновенье назад я не знал слова «Путь», а теперь знаю. Но совсем недавно я не знал и тебя, Бегун. Ты пришёл, и я увидел: вот пришёл Бегун. Он — на Пути. Но я не понимаю, что это значит…

— Ты — Зрячий, а я — слепой, — засмеялся Чернов. — Освети мне мир вокруг меня, и я, быть может, сумею прозреть… — Это он опять сам придумал такое, без всякой подсказки. И без подсказки развил тему: — А прозрев, увижу дверь, за которой лежит следующий Путь.

— Ты её открыл, ты уже на Пути, — повторил кузнец. — Вошёл ко мне в кузню — считай, что открыл. — Подумал мгновенье над сказанным. — Получается, что я — ключ от двери… — Тоже засмеялся. И немедля отвлёкся от темы: — Выпьем?

— Запросто, — согласился Чернов.

Выпили. Кузнец спросил:

— Ты сюда из Вефиля?

— Из него.

— Знаешь, что Вефиль — чужак в нашем мире?

— Я-то знаю, — с удивлением сказал Чернов, — а вот ты откуда узнал? Город существует здесь очень давно, врос корнями в вашу землю, даже языки смешались… Может быть, ты, Зрячий, умеешь видеть и сквозь время?

— Я много чего умею, — просто сказал кузнец. — А про Вефиль знают все, уж не так и давно он здесь. Моё умение видеть и слышать тут ни при чём.

— Кто тебе дал это умение? Твой Бог?

— У меня нет Бога, Бегун.

— Как это может быть? — Чернов и вправду изумился. Сам изумился, без суфлёра. — Нет человека, который не ходил бы по этой или иной земле, не имея Бога в душе и над собой…

Сейчас эти слова произносил не Чернов, а именно Бегун, который знал Бога под именем Сущего. Чернов так захотел. Он всё более и более входил в роль Бегуна с прописной буквы. А и то объяснимо: нет для него в этом ПВ другой роли, роль бегуна со строчной осталась за прорехой.

— Кого ты называешь Богом, Бегун? У моего народа много разных — в солнце, в ветре, в виноградной лозе, которая, кстати, дарована нам Богом твоего народа, вы, вефильцы, я знаю, называете Его Сущим… Да везде есть Боги, и всех мои земляки на всякий случай боятся и стараются задобрить. А у меня нет никого, кого бы я старался задобрить. Разве что огонь в горне? Так мы с ним на равных: я его кормлю, а он кормит меня… А что до моего умения видеть, так я с ним родился. И это ещё как посмотреть: к добру оно или к худу. Меня вон земляки мои считают то ли колдуном, то ли уродом каким-то. Правда, кузнец я отменный, а моё умение видеть позволяет людям делать то, что надо делать, и не совершать глупых шагов.

Тяжко было Чернову. Он понимал, что попал к человеку, который может объяснить его, Чернова, роль в этом навязанном ему спектакле, но не знал, что именно спрашивать. Поэтому решил — напролом.

— Ты — Зрячий, я — Бегун. Что связывает нас? Почему я выбежал сегодня утром из Вефиля с ясным желанием появиться здесь? Я точно знал, что должен быть здесь! Я точно знал, про кого мне надо спросить у старика Пенедо на площади. Мне всё равно, откуда я знал. Но вот я — здесь, и я спрашиваю тебя: что делать мне дальше? Ты сказал, что я — на Пути. Но я-то не вижу никакого Пути, кроме дороги из Вефиля в Панкарбо…

— Подожди. Я должен вспомнить, — глухо произнёс кузнец. Повторил: — Я знаю, что должен вспомнить слова для Бегуна…

Кузнец стремительно поднялся, заполнил собой маленькую комнату, закрыл солнечный свет, бьющий в узкое оконце у потолка. Раскинул руки крестом, уложил их на белёную стену, прижался к ней лбом, словно пытаясь сдвинуть её с места, выломать, превратить полусвет в полный свет. А и ладно бы выломал! Чернов того и ждал от кузнеца. Света ждал. Зрения, Умения видеть то, что ему положено видеть, раз уж он согласился на роль Бегуна с прописной. Пусть не такого всеобъемлющего, как у Зрячего, но всё же, всё же… Впрочем, умение видеть у кузнеца тоже было кем-то управляемым, и он всякий раз ждал Управляющего…

Вот и сейчас постоял с минуту-другую, оттолкнулся от стены ладонями, с силой вдохнул воздух, будто и не дышал эту пару минут. Обернулся к Чернову.

— Ты уже был здесь, так?

— Я не помню, но говорят… — осторожно ответил Чернов.

— Ты уже был здесь, — словно не слыша Чернова, подтвердил кузнец. — Это было давно. Тогда здесь жил другой Зрячий. Он принял у тебя Вефиль и сделал так, чтобы его народ согласился жить в дружбе с новым соседом. Теперь ты вернулся. Значит, снова заберёшь город… Жаль. Жаль расставаться с соседями, нам было хорошо с ними, но ты — Бегун, ты призван…

Сказанного Чернову было мало.

— Да, я был здесь, мне объяснили, — заорал он в бессильной ярости. — Да, я заберу город. Но куда, куда? Ты видел — куда?

— Ты — Бегун, — повторил кузнец, — ты уже бежишь. Ты вернёшься в Вефиль, а город окажется в другом месте на твоём Пути… Ты побежишь дальше, и город последует за тобой…

— Куда мне бежать, Зрячий? Я не вру, я не знаю других дорог, кроме этой — между Вефилем и Панкарбо. Да и нет здесь других дорог!

— Почему нет? Есть. Но тебе-то они не нужны, потому что завтра ты побежишь уже не здесь.

— А где?..

— Там, где есть место иному Зрячему.

— А где есть место иному Зрячему?

Нет, всё-таки рано хоронить попа и его фантастически занудную собаку!..

— Я скажу тебе нужные слова, Бегун. Думаю, что они тебе пригодятся. Может, тебе будет дано твоим Сущим понять их тёмный смысл. Вот они… — Он зажмурился и размеренно, как молитву, проговорил: — «И каждый раз, выбегая на Путь, ты встретишь Зрячего, который есть подорожный камень, обозначающий поворот Пути. И каждый раз это будет иной Зрячий, чьё место на повороте, но не дано знать Зрячему, куда ведёт Путь от поворота, и не надо спрашивать его о том. Просто знай: где Путь — там Зрячий, где Зрячий — там Путь, но нет Пути без Зрячего, и нет Зрячего вне Пути»… — Открыл глаза, спросил просто: — Понял?

Чего ж не понять? Всё понятно. Если б он прибежал в Панкарбо и не нашёл здесь странного, как формулируют бастарос, человека, то, значит, он не был на Пути, а просто побегал для собственного развлечения. «Нет Пути без Зрячего, и нет Зрячего вне Пути»… Но он всерьёз беседует с человеком, утверждающим, что он, Чернов, куда-то заберёт Вефиль и бастарос потеряют добрых соседей только из-за того, что встретились два странных типа. А значит, получается, что спектакль идёт вовсю и Чернов — на сцене, но вот беда — он по-прежнему не знает роли. Что делать дальше?..

А что ты ещё умеешь, сам себя со злостью спросил. Только одно — бегать. Так и беги, пока видишь дорогу. А превратится она в Путь или нет — это уж как карты лягут. И не стоит мучиться самому и мучить людей, даже если они Хранители, Зрячие, кто там ещё. Судя по всему, никто не знает замысла Главного Режиссёра, никто не читал всей пьесы. Если удастся дойти до финала, будешь всё знать сам…

— Чего ж не понять, — усмехнулся Чернов. — Раз ты — здесь, раз я с тобой пью вино, то, выходит, я и не хотел, а уже побежал по своему Пути. Не я его выбираю, а он меня…

— Возможно, — охотно согласился кузнец. — Выпьем на дорожку.

Разлил по кубкам остатки вина из кувшина. Поднял кубок.

— Удачи тебе, Бегун.

Чернов поднял свой.

— И тебе счастливо оставаться… — Осушил кубок, брякнул им о столешницу. Вдруг сообразил: — Да, Зрячий, скажи-ка: часто к тебе приходят Бегуны?

Кузнец тоже поставил кубок на стол, но — аккуратно.

— Ты — первый, — только и сказал.

Вопросов больше не возникло. Пришла пора бежать.

Глава шестая

СДВИГ

Чернов спешил: он хотел поскорее добраться до Вефиля, потому что солнце торчало прямо над головой, а в желудке болталось пол-литра молодого вина, которое стремительно превращалось в пот. Он бежал и на бегу горько жалел себя, что совсем не подходило его цельнометаллической натуре. Он и удивлялся этому невесть с какой горы свалившемуся чувству, но всё равно жалел. Тема «жаления»: почему именно он? Ну, хорошо, людям надо помочь, город вернуть в законное ПВ, но почему не кто-нибудь другой? Бегунов в его родном ПВ — тьма, а попал в прореху именно он, и теперь должен существовать в обстоятельствах, предлагаемых Кем-то (с прописной, ясный пень, эти прописные, чувствовал Чернов, будут преследовать его до тех пор, пока он не вернётся домой, если вообще вернётся…), которые — обстоятельства то есть — он не понимает. Раз уж пошли сравнения с театром, то к месту вспомнить когда-то читанные строки: «Но я этой пьесы не знаю и роли не помню своей… Не знаю, не слышал, не помню. В глаза никогда не видал. Ну разве что в детстве когда-то подобное что-то читал».

Верно, читал. И не только в детстве. Фантастика называется. По большому литературному счёту — враньё. И для осуществления сего вранья Великий Режиссёр (или Главный Конструктор, или всё-таки Сущий — кому что нравится…) выбрал из тьмы земных бегунов его, Чернова, пнул коленом в зад, и Чернов вывалился на сцену, абсолютно не готовый к роли Бегуна (почувствуйте разницу). Более того, не желающий роль исполнять. Он даже согласился бы понаблюдать за процессом со стороны, лучше — из Сокольников, но участвовать…

Однако кто его спрашивает?..

Вино, превратившееся в пот, заливало глаза, рубаха промокла, бежать было паскудно и тяжко. Что-то с ним происходило, что-то непривычное и непонятное. Он почти терял сознание. Ему бы остановиться, упасть на обочину, отлежаться, отдышаться, но какая-то сволочная сила влекла его вперёд, заставляла еле передвигать ноги. Скажи ему сейчас кто-то, что в данный беговой момент он испытывает очередной «сладкий взрыв», он нашёл бы в себе силы рассмеяться над идиотом. Однако ведь случилось в какой-то миг: вырубился, в башке взорвалась маленькая бомба, больно не было, скорее — никак. Да и в себя пришёл тут же. Совсем пришёл, окончательно: усталость исчезла, как не появлялась, как будто взорвавшаяся бомба вывела все вздорные и вредные вещества, отравившие измотанный нагрузками организм. Вот такая случилась загогулина, как говаривал один политдеятель, и Чернов даже не сразу заметил, что пейзаж вдоль дороги изменился. А когда, в очередной раз протерев рукавом рубахи глаза, заметил-таки, то, как и предлагается в таких случаях классической литературой, встал столбом в который уж раз. И не от изумления либо оторопи, а по вполне здравой причине: туда ли он бежит, не перепутал ли дороги?

По времени он уже должен был выбежать из виноградного рая Панкарбо и войти в красно-жёлтую парилку окрестностей Вефиля. Из рая он точно выбежал, но вот куда вошёл? То, что в парилку — однозначно, но ничего общего с красными холмами, постепенно переходящими в такие красные поначалу, а потом, выше, зелёные от сочной травы пологие склоны гор, где вефильцы пасли своих коз и овец, — ничего общего с привычным глазу пейзажем он не обнаружил.

Он стоял столбом на переломе высот. Позади, если память или реальность не изменяет, — виноградники, уже невидные отсюда, лишь предполагаемые, впереди — такая же грунтовка, укатанная и утоптанная, спускающаяся вниз, в долину, в ослепительно зелёную, местами жёлтую и красную, сиреневую и оранжевую от травы, деревьев, цветов, а ещё дальше, где-то у горизонта — солнечно-синюю, бескрайнюю, неуловимо сливающуюся с тоже синим и бескрайним небом, посреди которого висел огненный шар солнца. Хоть оно-то не изменилось, шпарило огнём по-прежнему.

Но хватит метафорических соплей, вернёмся к суровой прозе: впереди у горизонта лежало море, да, да, настоящее синее море, mar по-испански, — ровное и спокойное, как земля.

Чернов на всякий случай обернулся, повертел головой: горы тоже имели законное место. Но куда более величественные, чем полчаса назад, с белыми снежными шапками, с острыми вершинами, настоящие Пиренеи, или Альпы, или Кордильеры с Андами — в зависимости от того, куда он попал на непредсказуемом маршруте своего Пути.

То, что всё это — штучки Пути, прихотливые забавы Верховного Станиславского, креативные игры нового ПВ, сомнений не было. И жалость к себе мгновенно улетучилась, появились любопытство (нормальное чувство — к случаю) и почему-то злость. А почему «почему-то»? Тоже нормальное чувство к случаю: им, Черновым, играют, а он — терпи. Приятно ли?.. Тем более что сопутствующий переходу «сладкий взрыв» оказался вовсе не сладким, скорее — горьким, если это был «взрыв». Но с другой стороны — что это могло быть? Не обморок же? Во-первых, Чернов не красна девица, чтоб в обмороки брякаться. А во-вторых, вокруг — иное ПВ, факт, просто Главный Психолог на сей раз решил сыграть в другую игру и сделать переход мерзопакостным по ощущениям… И ведь как подойти к этим играм? Можно сказать: он — крыса в лабиринте. Можно: он всё-таки — в роли… Тот же поэт, имевший милую страсть к театральным аллюзиям, заметил: «И над собственною ролью плачу я и хохочу, то, что вижу, с тем, что видел, я в одно связать хочу»… И Чернов хотел. Удавалось скверно. Пока.

Но наличествовало нечто, всё же связывающее «то, что вижу, с тем, что видел»: Вефиль.

Такой же махонький, белый, игрушечный, уютный. Но, главное, — до боли, до дрожи, до спазмов в животе знакомый и — вот парадоксы человеческой сволочной натуры! — домашний, родной.

И Чернов рванул к нему, как принято выражаться, со всех ног, а «всех»-то у него было — две, но работали они за четыре, а то и шесть, в предвкушении счастья: увидеть знакомые улочки, знакомый дом, знакомый Храм, знакомую рожу Кармеля-Хранителя…

Так и вышло. Знакомая и сияющая неизвестно почему рожа встретилась ему прямо у городских ворот, вернее, у их полного отсутствия. Кармель стоял и явно дожидался Чернова, а вместе с ним — сбоку, позади, на стене, под стеной, на ближних и дальних крышах — дожидались Чернова братья-вефильцы, тоже сияющие, как начищенные пятаки или какие тут монеты имели хождение.

И ни удивления, ни, тем более, страха на этих рожах написано не было, словно перемещение из земли красных холмов в район синего моря и буйной разноцветной растительности если и не являлось привычным народу Гананскому, то по крайней мере ожидалось оным сознательно.

Кармель сразу это и подтвердил. Шагнул вперёд, поймал уже тормозящего Чернова в объятия, прижал его к себе, сказал счастливо:

— С началом Пути тебя, Бегун. Пусть он станет для нас не слишком тяжким и не слишком длинным. А если всё же он положен нам в постоянном борении и преодолении тягот и опасностей, то пусть у нас хватит сил на то. И слава Сущему!

Чернов, глубоко дыша, отходя всё же от трудной — и физически, и психологически — нагрузки, поинтересовался:

— Что ж выходит: вы всё знали?

— О том, что ты встал на Путь? — спросил Кармель. — Нет, Бегун, о том знал только Сущий, но он не ставит смертных в известность о своём знании. Мы всего лишь — ждали, Бегун, и верили…

— С какой такой стати ждали? Откуда вера?

— Потому что известно из Книги: «Если Бегун начал бег свой, то оставшимся следует ждать Сдвига. Его может не случиться, что означит неудачу Бегуна в поисках Пути, но никто на земле не в силах предвидеть: найдёт ли Бегун Путь или вернётся ни с чем, а значит, каждый должен терпеливо ждать, и верить, и готовиться, потому что не бывает у Бегуна короткого Пути, но только долгий, а на долгий Путь быстро не встать».

— Круто завёрнуто… — Чернов отдышался, отмахал своё руками, приводя сердце в нормальный — небеговой — ритм. — А если б я сегодня не нашёл Путь, то что? Кстати, я и понятия не имел, что встану, как ты говоришь, на него уже сегодня, сразу…

— Это естественно: ты ж не помнишь… Ты всё постигаешь, как новорождённое дитя — заново… А если б ты не нашёл Путь… Мы бы остались в земле бастарос. До того момента, когда ты побежишь вновь. Завтра. Послезавтра. Когда почувствуешь тягу…

— Я встал на Путь, это и слепому видно. Даже мне, новорождённому… — усмехнулся. — Но как вы к нему готовились, следуя заветам Книги?

— Как всегда. Обыкновенно. Путь — это, прежде всего, долгая дорога в неизвестность. А в дорогу путник всегда готовится. Пастухи привели в город весь скот. Люди собрали — насколько хватило сил — урожай овощей и фруктов… Но это мимолётное, сегодняшнее. На самом деле мы всегда наготове. Наши предки вместе с тобой шли твоим Путём. Мы знаем из Книги, что на Пути случается всякое: и лютый холод, и невыносимая жара, и страшные ураганы, и даже такое странное явление, как снегопад, — он использовал испанское понятие «esta nevando» — «снег падает», — но у нас есть и очень тёплая одежда для этого, мы специально ткали её и обшивали шкурами овец. Мы знаем, что на Пути нам могут встретиться голодные края, но мы специально для этого храним и пополняем запасы пищи, которая не портится от времени… Единственное, что страшно, — это отсутствие воды, а ею на долгий срок не запасёшься. Но здесь, слава Сущему, воды вдоволь… Ты взгляни… — Он протянул руку в сторону моря. — Вот точная примета Сдвига: другая природа, хотя и похожая на ту, что была нашей ещё сегодня. А это, наверно, и есть «великая вода», или «мар», как её называют бастарос, я прав?.. Они — те, кто доходил, — утверждали, что у «мар» нет второго края? Ты согласен?.. — Он спрашивал, но не ждал ответа. Ему просто хотелось говорить, произносить слова, его распирали радость, восторг, удивление, надежда, десятки чувств варились в нём и требовали выхода, а тут к месту вернулся Бегун, которого ждали до этого три столетия, и вот вам награда: ожидание оказалось ненапрасным. «Map» перед взором, чудо-то какое!.. — Но мы ведь недалеко ушли по Пути, так? — осторожно спросил Кармель.

— Почему ты так считаешь?

Чернов понятия не имел, далеко они провалились или близко, переместились только в пространстве или во времени тоже, в том же ПВ они обретаются ныне или их унесло чёрт-те куда по четвёртой, десятой, сто-невесть-какой координате. Хотя логика в вопросе Кармеля была: Испания горная и Испания приморская — это и впрямь недалёко. Более того: то, что они видели сейчас, вполне походило на Испанию приморскую, по природе походило. Если только перед ними лежало Средиземное море либо Атлантический океан…

Кармель руководствовался той же логикой.

— Всё то же самое, — сказал он. — Не нужны ни припасы, ни другая одежда.

Чернов, прошедший за несколько дней путь от недоверчивого прагматика-землянина до недоверчивого прагматика-Бегуна по ПВ, не слишком верил в близкие перемещения по оным ПВ. Похоже — не значит то же самое. Но на кой ляд развозить теоретические сопли? Вот отдохнём, решил Чернов, оглядимся по сторонам и побежим проверять, где мы. И нет ли неподалёку нового Зрячего…

— Вина я уже напился, — сказал он Кармелю, — а вот насчёт перекусить — это было бы в самый раз.

— Конечно, конечно, — засуетился Кармель, подхватывая Чернова под локоток и ведя его в город, опять «сквозь строй», но только дружелюбный: Чернов прямо чувствовал, как люди излучают приязнь, хотя это и ненаучно. Но что здесь научно? Нет ответа… А Кармель вдруг спросил: — Ты пил вино у Зрячего?

Вот вам и раз! Откуда он знает про кузнеца?..

— Откуда ты знаешь про кузнеца?

— Всё-таки кузнец… — удовлетворённо сказал Кармель. — Я подозревал… А знаю откуда? Из Книги. «Нет Пути без Зрячего, и нет Зрячего вне Пути». Так написано.

— Давно написано?

Кузнец, оказывается, тоже цитировал Книгу. Хотя вряд ли он знал о её существовании. Сам же сказал: мне надо вспомнить слова для Бегуна. А слова эти рождаются у него в мозгу как бы свыше. Как, кстати, и у Бегуна. То есть у Чернова.

— Всегда было написано.

— И ты намеренно искал того, к кому может обратиться Бегун?

— Мне было любопытно, — засмущался Кармель. И ощетинился вдруг: — Но никто не знает о Зрячих! Никто, кроме тех, кто допущен к Книге, кроме Хранителей. — Повторил, словно боялся, что Бегун ему не верит: — Никто!

— Кроме тех, кто написал о них в Книге, — добавил Чернов.

И получил очередной странный ответ с «никто»:

— Никто о них не писал.

— Не понял? — Чернов действительно ничего не понял.

— Никто не пишет Книгу.

Понятнее не стало.

— А как она пополняется? Сама собой?

Вроде пошутил без цели, а ведь попал!

— Сама собой, — подтвердил Кармель.

— Как это может быть?!

— Не знаю. Так было всегда. Книга Пути — Книга Сущего. Его промысел…

— А есть в ней уже запись о том, что вновь появился Бегун, что он, то есть я, встал на Путь?..

— Пока нет. История твоего с нами Пути появится в Книге по мере того, как он станет длиться. По этапам: от Шэвэр к Шэвэр. Если, конечно, всё пойдёт благополучно… Так было и с твоим прошлым Путём с нашим народом.

— А если неблагополучно?

— Тогда мы не узнаем, что появится в Книге. Кто-то другой поднимет её — не я…

— Ладно, не будем о грустном. Вернёмся к истории о нашем Пути. Получается, она так прямо возьмёт и появится? Только что был чистый лист, и на тебе — весь наш Путь в подробностях, так?

— Как всё и всегда. Это — Книга… — Последние слова Кармель произнёс с таким отчётливо звучащим в голосе пиететом, словно Книга для него являлась частью Сущего.

А может, кстати, и являлась. Кто-то же материализовывал на её листах историю народа Гананского! Как на пиру Валтасара — самопроизвольно возникшая на стене надпись… Происки Высшей Силы, однозначно.

Они уже подходили к дому Кармеля, когда сзади — от городских ворот — раздались крики. Звали Хранителя, звали Бегуна, особенно ясно слышалось еврейское слово «сакана» — «опасность».

— Что-то случилось, — с надеждой на обратное сказал Чернов: ему очень хотелось добраться до дома, плюхнуться на лавку и поесть — пусть даже жёсткую холодную баранину.

Не обломилось.

Кармель резко и бесцеремонно развернул Чернова вспять и что твой спринтер помчался к воротам. Волей-неволей Чернов не отставал. Когда они оказались у городской стены, ещё не понимая, что происходит, плотный чернобородый мужик вынырнул из действительно гудящей тревогой толпы и крикнул Кармелю:

— Там всадники! Их много…

Ещё далековатые, но всё же отчётливо различимые конные — не менее двадцати! — скакали к Вефилю по дороге, по которой прибежал Чернов из пропавшего в прошлом ПВ Панкарбо. В Панкарбо он никаких всадников не заметил. Значит, на знакомой дорожке теперь лежал другой населённый пункт, жителям которого явно не понравилось явление некоего чужого поселения на знакомых до боли местах. Кто его знает: может, здесь ранее сады цвели или поля колосились, а теперь в момент вырос город. Чудо? Бесспорно. Но нежелательное. А нежелательное чудо — уже не совсем чудо, а помеха. Что там у них на уме — у этих всадников?..

Кармель зычно провозгласил:

— Женщины и дети — по домам. Мужчины — взять оружие.

Интересно, подумал Чернов, что он имеет в виду под этим термином? Вилы и топоры? Булыжник — орудие пролетариата? Или есть в Вефиле некий арсенал, Чернову не представленный?..

Однако он тоже — мужчина. Стоять и наблюдать — это не по нему.

— Обо мне не забудь, захвати что-нибудь острое, — бросил Кармелю на ходу и пошёл вперёд — навстречу конным.

Зачем он так поступил, Чернов не понимал. Более того, уже сделав, как говорится, шаг, он тут же понял, что поступок его хоть и эффектен (легендарный Бегун всегда впереди), но абсолютно бессмыслен. Что может один — даже самый разлегендарный! — человечек против десятка или двух — нелегендарных, но, как уже было отчётливо видно, вооружённых? Единица — вздор, сказал некогда классик.

А всадники быстро приближались, и пики у них вставлены были в стремена, и мечи били на скаку по крупам вороных лошадок, и лица их не лучились приязнью, а, скорее, выглядели мрачно и даже угрожающе. Чернов упрямо шёл им навстречу и видел их лица: чёрные длинные, как у запорожцев, усы, раскосые узкие, как у детей Востока, глаза, смуглый цвет кожи, какой вполне мог быть и у местных приморских поселенцев. Шлемы — как у богатырей с картины Васнецова. Плащи, короткими парусами летящие за спинами, — как у мушкетёров, только чёрные. Сапоги — кожаные, видимо, но сплошь покрытые золотыми узорами. Да ещё на плече у всадника, скачущего первым, цепко сидела птица, похожая то ли на ястреба, то ли на сокола, то ли на ещё какого-то пернатого хищника, Чернов не силён был в орнитологии.

Этакий микст из времён и народов, не имеющий, по разумению Чернова, ничего общего с внешностью и одеянием народов, в разные периоды населяющих Пиренейский полуостров. Разве что смуглость и чёрный цвет волос — так это не примета!.. Поймал себя на забавном: а не передалось ли и ему желание Кармеля, чтобы Сдвиг оказался близким?..

Кармель сказал: «Шэвэр». Точный перевод: Перелом, Слом. Почему-то Чернов предпочёл иное — «Сдвиг». Так он сам для себя воспринял случившееся с ним и с городом — как некий сдвиг параметров или координат пространства и времени…

Вопреки подспудному ожиданию опасности, она пока не проявлялась. Всадники — а их и вправду оказалось двадцать — осадили коней около Чернова, и первый всадник (с птичкой на плече) спросил довольно спокойно:

— Кто вы такие, люди? Откуда взялись?

Он говорил на скверном испанском, тем самым подтверждая вышеназванное желание Хранителя, но внешность его выдавала типичного монголоида, а одеяние и оружие, как уже отмечалось, было собрано у разных народов — с бору по сосенке. Шлем — у русичей, плащ — у каких-нибудь европейских жителей, сапоги, украшенные хитрыми узорами из жёлтого металла, не исключено, золота — вообще непонятно у кого, Чернов не мог сообразить. Длинные мечи без ножен похожи на римские, но сталь — явно лучшей, куда более поздней выделки скорее — испанская, а красный камень, венчающий эфес меча у главаря, весьма походил на рубин. Редкий по величине.

— Мы идём своим Путём, — сказал Хранитель.

Чернов обернулся: тот стоял сзади, не побоялся сопроводить Бегуна, а Бегун в своей отчаянной браваде даже не заметил спутника. Как не заметил и ещё двух десятков вефильцев, замерших поодаль. Они стояли тесно и грозно, выставив вперёд простые короткие мечи, явно откованные Зрячим или каким-нибудь его собратом по профессии. Не было воинов у народа Гананского. Увёл его в Путь Бегун — нужда заставила вооружиться…

— Твой странный Путь пересёк наш, — жёстко, но без угрозы в голосе ответил главарь.

Спешился. Птица нервно взмахнула крылами, но не расцепила когтей. Другие всадники остались в сёдлах: судя по их спокойному поведению, боя не намечалось.

— А где проложен ваш Путь? — тоже спокойно спросил Хранитель.

Вефильцы, несмотря на ровный тон начавшихся переговоров, поз не поменяли, по-прежнему щетинились мечами.

— Наш Путь долог и велик. Он идёт от Больших Красных Пустынь через Великие Каменные Хребты, мимо одной Большой Воды, мимо другой Большой Воды к третьей Большой Воде и через третью Большую Воду — на берег Жёлтых Пустынь и дальше, дальше, пока не упрёмся в Бесконечные Льды.

— И где вы теперь на этом Пути?

— У третьей Воды.

— Значит, вы — в конце Пути?

— Мы едва начали его, незнакомец, хотя много сражений провели с теми, кто попадался нам на Пути.

— А что вы делаете здесь — у третьей Воды?

— Всё, что лежит на нашем Пути, — это наша земля. Кто-то останется здесь, чтобы охранять её пределы и держать в повиновении тех, кто обитал на ней до нас, а другие уйдут в Жёлтые Пустыни — покорять народы Огненных Стран.

Чернов малость охренел от прописных букв — раз, от маразматического пафоса диалога — два, от его дикой непонятности — три, и, главное, четыре — от непонятно уверенного поведения Хранителя, который вёл диалог так, будто все эти Воды, Пустыни и Страны знакомы ему с малых лет, исплаваны и исхожены вдоль и поперёк, а с этими усатыми кексами-завоевателями он в детстве играл в одной песочнице. В Красных Пустынях. Но и он сам, Чернов, ловил что-то знакомое в торжественно-былинном рассказе главаря всадников. Вроде как татаро-монголы, в его родной истории добравшиеся до италийских земель, здесь, в этом ПВ, оседлали Пиренеи и собрались захватить близкую Африку. Но откуда им известно о дальней Антарктиде, о так называемых Бесконечных Льдах, если именно это имеется в виду?.. И что за время на дворе?.. Хотя на последний вопрос он, похоже, долго не получит ответа. По крайней мере пока не попадёт в мир хоть с каким-нибудь календарём.

И ещё: похоже, под словом «Путь» две высокодоговаривающиеся стороны имеют в виду совсем разное. Раскосый всадник назвал Путь вефильцев — странным. На его месте Чернов считал бы такое определение слабоватым.

Чернову стало обидно, что его, геройского человека и тоже в некоем смысле первопроходца, бесцеремонно отстранили от участия в переговорах. А между тем именно ему, Бегуну, придётся бегать по окрестностям, оккупированным этими джигитами, и искать очередного Зрячего, чтобы побыстрее слинять с их вполне реального земного Пути на свой — не совсем земной и уж вовсе не реальный, прав всадник. Вдруг да они его, Зрячего, уже порюхали на котлеты, эти завоеватели пустынь? Как тогда насчёт очередного Сдвига? Или оставаться под оккупантами и ждать кого-то, кто — подобно библейскому Моисею — выведет народ Гананский в землю обетованную?

Усмехнулся: а он-то, Чернов, выражаясь иносказаниями и есть Моисей, а ситуация — типичный Исход. И Моисей, в отличие от Чернова, время зря не терял и даже не молчал перед фараоном, хотя, по легенде, был косноязычен.

— Вот что, ребята, — решительно вмешался Чернов в витиеватую беседу, — давайте перейдём к делу. Как твоё имя, всадник?

Термин «jinete» из современного Чернову испанского оказался не чужд и усатому.

— Меня зовут Те-га-чи. — Он произнёс имя по слогам. — Я — из рода Да-цэ-го, чьи корни пропадают во тьме времён, а ветви стремятся к небу. А как твоё имя, незнакомец?

Если это монголы, завоевавшие Европу, то — по времени Чернова, — дело должно происходить где-нибудь в тринадцатом веке. Но здесь иной счёт времени…

— Бегун, — ответил Чернов.

И всадник — вдруг! ни с того ни с сего! — упал на колени, ткнулся лбом в дорогу и закрыл ладонями затылок — словно ожидал удара. И все остальные всадники мухой спешились и повторили этот непонятный акт унижения.

Чернов опять прибалдел, но лица не уронил. Сказал властно, как подобает тому, перед кем падают ниц вооружённые люди:

— Встаньте, воины!

Он оглянулся на Кармеля: ни грана удивления! Как будто всё так и задумано. Вспомнили о Ветхом Завете?.. Вот вам она — библейская невозмутимость сиречь мудрость…

А воины нехотя, смиренно и подобострастно глядя на Чернова, поднимались с колен, придерживая спадающие шлемы.

— Что это с ними? — всё же поинтересовался Чернов у Хранителя.

На древнееврейском, естественно.

— Ты сказал им, кто ты, — с библейской невозмутимостью сообщил Кармель.

— А они откуда знают про Бегуна?

— Сказано в Книге, — привычно задолдонил Хранитель, — «И всякий встречный, услышав имя Бегуна, должен упасть ниц, потому что, если он не сделает так, Огонь Небесный, следящий за Бегуном и его Путями, сойдёт на землю и покарает всех — и виновного и невинных, потому что Огонь Небесный не разбирает, кто виноват, а кто нет. И вина виновного падёт карой на жизнь невинных. Это — плата за дерзость людскую. Сущим неприемлемую».

Вставшие с колен всадники в почтении слушали незнакомую речь. Не встревали.

— Что за бред? — восхитился Чернов. — Во-первых, ты не объяснил, почему каждый встречный, не принадлежащий народу Гананскому, должен знать, что сказано в Книге Пути, и более того — моё имя. Во-вторых, этот Огонь Небесный, судя по всему, — штучки Сущего. Мне они не нравятся, Хранитель. И мне не нравится, что за мной следит не Сущий, а какой-то Огонь, пусть и Небесный. Я не желаю быть причиной кары для невинных. И в-третьих, что это за штука такая — Огонь Небесный? Пожар? Молния? Метеорит?

Последнего слова Кармель не понял. Но для ответа хватило предыдущих.

— Не знаю, — просто объяснил Кармель. — Должен — и всё. Так сказано. И потом, зачем ты спрашиваешь? Сам видишь: они все знают и боятся тебя… — И добавил презрительно: — Ничтожества!..

Точнее, он назвал их безобиднее — «ничто», «nada» по-испански, но хватило и этого. Мгновенно выхваченные двадцать мечей сверкнули на солнце. Главарь раскрутил свой, как персонаж из какого-нибудь фильма про древних самураев, воздух свистел, рассекаемый двумя десятками бритвенно заточенных лезвий, и двадцать вефильцев рванулись вперёд, прикрывая собой Хранителя и Бегуна.

И что дёрнуло Чернова — Сущий знает, но он заорал диким голосом:

— Прекратить! Стоять смирно! Иначе я призову на ваши головы Огонь Небесный!..

Где там!

Ударил меч о меч, брызнули искры, вскрикнул кто-то — получивший ранение…

И Чернов, не думая о последствиях, но — только о том, чтобы словом, а не оружием остановить бессмысленную и ничем не оправданную, не предполагаемую даже бойню, поднял руки к небу и прокричал — вполне в том стиле, который, по его пониманию, был уместен к случаю:

— Сущий! Единственный! Останови неразумных, которые закрывают мне Путь!

И увидел, как высоко в небе, перекрывая солнечный диск, возник Огонь Небесный и стремительно пошёл вниз.

Глава седьмая

ОГОНЬ

Если б Чернов успел подумать что-нибудь вроде: «Какой чёрт меня за язык тянул?» — он бы, стоит полагать, сообразил додумать и логично вытекающее из первого: «Сущий! Прости меня, неразумного! Я пошутил…» И возможно, что Сущий, или Верховный Пиротехник, или Космический Копперфилд вернул бы Огонь Небесный назад, спрятал бы его и дал земным ребятишкам помериться силами, помахать мечами, покоцать друг друга чуток. Но жизнь во всех ПВ, похоже протекала таким образом, что Чернов при виде падающего с неба горящего предмета традиционно принял любимую позу — стал столбом, что напрочь исключало любую, даже примитивную мыслительную деятельность. Одно утешение: столбов у городских вефильских ворот было множество. Одни столбы. Вполне, кстати, библейское явление.

Опять кстати: по Библии-то полагалось отвернуться, не смотреть, но Огонь падал вниз стремительно и озарял собой всё вокруг, поэтому не смотреть было невозможно. Как не смотреть, когда он — везде!

Сколько времени прошло?.. Чернов потом, много позже (то есть это намёк на то, что он останется жив…) размышлял на досуге, что падение Огня заняло едва ли несколько секунд. Ну, полминуты от силы. И в итоге все автоматически зажмурились, глаза сами собой запахнулись, но даже сквозь сомкнутые веки проникал свет. Так человек, проснувшийся внезапно среди дня на людном пляже, не открывая глаз, знает, что на дворе — день.

А потом в голове бабахнуло, словно огонь внедрился прямо в мозг. Ощущение было соответствующим: пусть желающие испытать похожее уронят себе на башку раскалённый утюг. Кому понравится, тот — герой-пионер… А секунд через тридцать жар исчез и глаза вроде бы привыкли, и Чернов рискнул приоткрыть их, а потом, поскольку он не превратился в библейский соляной столб, совсем открыл и быстренько осмотрелся. И понял, что впору продолжать «столбовой» ритуал.

Короче, кругом не было ни гор, ни пышной и пёстрой зелени, ни моря вдали, ни дороги, на которой они все находились. Да и всех-то недосчитывалось: татаро-монгольские всадники, в своём ПВ не только дошедшие до Средиземного моря, но и решившие покорять Африку, в этом — явно новом! — отсутствовали. Но остался Вефиль — точно такой же, как и прежде. Остались крепкие ребятишки с мечами. Остался Хранитель, и, самое главное, никуда не делся Бегун, то есть Чернов. Как застал их Огонь, так они и стояли — перед отсутствующими воротами любимого города, а впереди, метрах в двадцати от городской стены, высилась ещё одна — сотворённая из каких-то красных тонких горизонтальных нитей, очень напоминающих Чернову лазерные лучи. И перед этой лазерной стеной тормозил, мягко приседая, огромный туристический автобус с синей надписью на белом боку: «swift dragon», что в переводе с современного Чернову английского означало — «стремительный дракон».

Но вот какая штука: английский — современный, Чернов его знал, как родной русский, а автобус — из очередной фантастики, потому что в современных Чернову англоговорящих странах ещё не изобрели наземные средства транспорта на воздушной подушке. Водные — да, имелись, а автомобили или, тем более, большегрузные «express coach» ещё жили в голубых мечтах автомобилестроителей. Вот так-то…

А из автобуса между тем посыпались разно одетые людишки с некими махонькими устройствами, летающими туда-сюда над головами, которые (устройства, а не людишки) то и дело посверкивали, из чего сообразительный всё-таки Чернов сделал единственно возможный вывод: туристы с фото- или видеоаппаратурой. С летающей. И что забавно — раскосые, как давешние всадники. Только мелкие и шустрые, что выдавало в них японцев, чьим национальным хобби ещё в родном ПВ Чернова был именно туризм. Всюду.

А по ту сторону лазерного ограждения (то, что нити непроходимы, Чернов как-то сразу дотумкал…) продолжал резвиться Огонь Небесный. Он плавился, переливался, играл цветами, ослеплял непривычный глаз бешеной яркостью на огромных «чёртовых колёсах», на каких-то стремительных «крутилках», на «американских горках», на множестве других сумасшедших аттракционах — известных Чернову и абсолютно новых. А ещё Огонь вздымался в ночное (именно так, день исчез!..) небо разноцветными и прихотливыми фейерверками, щедро озаряя эту вселенскую гулянку, и в гигантских арках «Макдоналдса» пылал привычно, и подмигивал со световых реклам, висящих, как казалось, прямо посреди неба — между то и дело вспыхивающими букетами салютов. А дальше, дальше, дальше вставали солидные, уверенные в своей несокрушимости гигантские небоскрёбы, тоже подсвеченные снизу и сверху, как это было и во время черновского обитания на родной земле.

Как там в детской песенке: «В Америке достаточно кнопочку нажать — и завертятся колёса, всё пойдёт плясать…»

Кто-то крепко держал палец на кнопке, всё вертелось и плясало, но это была не Америка времени Чернова, а может, и вовсе не Америка, поскольку в эпоху авто на воздушных подушках и видеосредств, самостоятельно парящих над головами туристов, такие увеселительные парки плюс небоскрёбы вполне могли появиться и в какой-нибудь Уганде. Жизнь не стоит на месте. Одно жаль: во что же выродился карающий Огонь, превративший в пепел Содом и Гоморру! Из хозяина — в слугу. «О temporal О mores!», как говаривали древние римляне, и они были правы.

И ещё, by the way: опять «сладкий взрыв» был каким-то ублюдочным, болезненным и нежелательным. Что за прихоти у Главного Психоаналитика! Эдак завтра Чернов начнёт перемещаться из ПВ в ПВ, раздираемый болями в желудке, геморроидальными коликами и зверским пульпитом. За то ли боролись, спрашивается?..

А и вправду: за что боролись?

Японцы-неяпонцы по-обезьяньи прыгали за лазерным барьером, а их камеры носились в подсвеченном остатками Огня Небесного воздухе, аки игрушечные радиоуправляемые самолётики. Или не радио — мыслеуправляемые… Чернов лихорадочно искал дополнительные приметы места и времени, чтоб, значит, определиться с классическим: какое, граждане, у нас тысячелетье на дворе? Всё-таки похоже было на третье, да и век не дальний. Чернов выпал в Вефиль из двадцать первого — тут мог оказаться и двадцать первый, и двадцать второй. Но, с другой стороны, календаря Чернов по-прежнему не видел. А вдруг развитие человечества в данном ПВ пошло по иной кривой и наряду со знакомыми каруселями и парящими видаками здесь имеют место полёты в дальние галактики, а японцы всё же — не японцы, а жители какой-нибудь Гаммы Эридана (с учётом антропоцентристской теории, вестимо)? Да и карусель, привычная с детства, крутится не от электродвижка, а от… ну, чего там?.. например, от энергии космического ветра, прости, Сущий, прости. Начальник Вселенского Диснейленда!..

Но стоило отвлечься от временно праздных размышлений и позаботиться о согражданах, то есть о вефильцах во главе с Кармелем, которые вполне могут подвинуться умом от всего увиденного. Небесный Огонь, знаете ли, да ещё распавшийся на миллионы частиц, влезших в разные световые штучки, — это, знаете ли, не для слабонервных представителей народа Гананского.

Чернов обернулся и с приятным изумлением обнаружил, что слабонервный народ оказался вполне толерантным к увиденному. Мужики опустили мечи и с любопытством — что твои японцы с Эридана! — разглядывали как раз этих японцев, на городской стене и в проёме ворот объявились женщины и детишки, и последние вовсю стали передразнивать экспансивных туристов, корчить им рожи, прыгать и всячески кривляться. Летающие камеры прямо-таки взбесились, коршунами гонялись за детьми, фиксируя их прыжки и гримасы для японского потомства.

Кармель сказал с уважением:

— Какое красивое место! Ты избрал правильный Путь, Бегун… — и застеснялся невольно прорвавшегося восторга: — Я имею в виду, что здесь, наверно, есть и пища, и корм для животных, и вода…

— Уж как-нибудь, — кратко отреагировал Чернов.

И подумал: если не выпустят из клетки, так всё в неё занесут. И еду, и пищу для скота, и воду. Кока-колу, например. А между туристами и лазерными лучами абсолютно из ниоткуда возник прозрачный экран — этакая светящаяся рамка, — и на нём, видимая с обеих сторон, появилась милейшая девица с жёлтым ирокезом на голове и сообщила на английском, но с ужасным произношением, проглатывая буквы и целые слоги, Чернов аж напрягся, чтобы понять:

— Дорогие гости! Вы находитесь перед аттракционом «Древний гананский город». Здесь воссоздано типичное поселение древних гананцев (по-английски это звучало буквально: «gananas»), относящееся к периоду Второй Эквивалентной войны. Быт и нравы гананцев того периода отличались чрезвычайной неприхотливостью и простотой. Дома они строили из камня, который добывали в местных каменоломнях, отчего их города возникали прямо на пустотах в земле. Гананцы не знали оружия, не умели воевать, и факт наличия у них мечей, которые вы видите, — это результат как раз втягивания ареала их обитания в войну, развязанную в тринадцатом секторе четвёртого Периода Пустынь…

Тётка замолчала: то ли паузу держала, чтобы подчеркнуть значение ареала, или сектора, или периода, или войны, то ли дух переводила. А Чернов, опять услыхав в лекции прописные буквы, отметил про себя: в любом ПВ непременным условием игры (или всё же Игры?..) является любовь к пафосу. Уж не присуща ли она Самому Ответственному Лектору, который непринуждённо внедряет её в исполнителей? Скорей всего, скорей всего… Но лишь Чернову дано чуять размер буквы на слух! Экое, однако, свойство слуха. Зачем наделил им Бегуна Главный Отоларинголог?..

А тётка перевела дух и продолжила — под сверкание и воздушный полёт аппаратуры:

— Возглавлял общину гананского населения некто Хранитель, который обладает знаниями своего рода, рода Хранителей. Знания эти переходили из поколения в поколение, умножаясь, и фиксировались в так называемой Книге Пути, которая должна храниться в Храме города. Храм воспроизведён нами по древним рисункам, но, как вы понимаете, никакой Книги Пути в нём нет, поскольку она существовала у народа Гананского в единственном экземпляре и пропала, когда в результате операции «Гром в небе» в Седьмом Сайте Второй Эквивалентной войны всё население древнего Ганана исчезло в Чёрной Дыре ПВ-Перехода… А сейчас мы откроем барьер, вы сможете пройти по улицам смоделированного нашими веб-дизайнерами города, познакомиться с гостеприимными гананцами, роли которых исполняют профессиональные актёры нашего театра Иллюзий. А я продолжу свои пояснения по ходу экскурсии… Советую не отставать, потому что актёры полностью вошли в свои роли и могут вести себя адекватно нравам того периода. Напоминаем, что аттракцион «Древний гананский город» относится к седьмому уровню сложности.

В детстве Чернов употреблял выражение: «Фигец котёнку Машке», которое могло означать многое. В данном конкретном случае подошли бы три значения. Первое: ситуация зашла в тупик, выхода из коего не видать. Второе: опасность для действующих лиц столь велика, что требуются немалые усилия для выруливания. И третье: маразм крепчал-крепчал и окреп окончательно, глыба, а не маразм. Следовало мухой мотать отсюда и мчаться по… а по чему, кстати, мчаться?.. ну, скажем, по имеющемуся скоплению зданий и людей, чтобы искать Зрячего…

Подумал так и тут же с ужасом осознал: где искать-то? Судя по количеству огней (на которые распался Небесный Огонь), город (или что это?) огромен, жителей — туча, туристов — море. Кого и о чём спрашивать? Нет ли среди вас странного человека?.. Как же, как же, любой второй — бери и тащи в Кащенко…

Но тут разом погасли нити лазеров, японцы-инопланетяне ломанулись в проём, кто-то в башке — эквивалентом недавнему утюгу! — горячо прошептал: «Беги!» — и Чернов рванул вперёд, распихивая мелких туристов. Лишь успел крикнуть на древнееврейском Кармелю, всё ещё стоящему у входа в аттракцион «Древний гананский город»:

— Жди! Ни на что не реагируй! Я побежал!

И дал жару.

Он успел до закрытия периметра. Прикинул на бегу: от кого забор-то? От внешнего нашествия или от внутренних побегов? Артистов от туристов берегут или наоборот?.. Не стал искать ответа. Просто нырнул в проход между своим «аттракционом» и мощной каруселью, увидел с неким всё же восхищением, что карусель крутилась стандартно — кони, кареты, авто, космические корабли, только крутились они сами по себе. Ни тебе привычных сварных конструкций, ни тебе будки с механиком. Просто летают по кругу милые сверкающие ёмкости, в которых сидят детишки, летают неясно как, причём бесшумно. Не иначе — антигравитация. И подальше — гигантское колесо обозрения, всё из себя пылающее огнями, гремящее музыкой, но где же колесо? Опять непонятка: кабинка за кабинкой, в каждой — любители посмотреть на мир с высоты, да только кабинки движутся сами собой вопреки закону всемирного тяготения, который неизвестно для кого в этом ПВ открыл Исаак Ньютон. Или в этом ПВ не было никакого Исаака, почему и тяготение отсутствует?..

Но как бы там ни было, Чернов бежал по местному Диснейленду, замечательно ощущая притяжение родной планеты, равное одному «g», что и положено наукой физикой. А что до кабинок с колясками — так нехай крутятся, как хотят. Чернову до них дела нет. Чернову Зрячего найти бы…

Система сбоила на глазах. Первый Сдвиг из Сокольников — мощнейший «сладкий взрыв», как и в добрые беговые времена. Второй Сдвиг из мира Панкарбо — «взрыв» был, кто спорит, но не похожий на обычный, куда слабее. Третий Сдвиг из так и не опознанного места встречи с монголами-немонголами — да просто раскалённым утюгом по башке, причём — изнутри! Плюс — безо всякого Зрячего. Или среди испанских монголов Зрячий спрятался и молчал, как в танке? Иначе с какой стати всё-таки они скопом бухнулись ниц, услышав имя Бегуна?..

Чернову хотелось логики.

Но, судя по всему, логики в действиях Великого Передвижника не наблюдалось. Или напротив: вся логика заключалась в её категорическом отсутствии. Последнее тем более убедительно, что Сдвиг из монгольской Испании — ко всему вышеперечисленному — вообще обошёлся без бега! Вопрос рвётся наружу сам собой: зачем тогда нужен именно Бегун? Впрочем, и ответ не задерживается: а вдруг этот парк аттракционов — не ПВ никакое, а этакий отстойник всех времён и народов для посещения туристов из разных ПВ?.. Во загнул, сам себя оценил Чернов… Но если поразмыслить на бегу да плюс к тому вспомнить читанное из фантастики, то не так уж и крепко загнул. Найдёт Зрячего — значит это не отстойник, а полноценное ПВ. Не найдёт — не исключено, что отстойник. Если последнее верно, то ещё вопрос: как тогда из него выбираться Чернову вместе с целым городом? Опять звать Небесный Огонь? Или ещё что-нибудь библейское — покруче?.. Или это вообще — конец Пути?..

Грустные размышления прервал резкий толчок и немедленное торможение. Два крепких парня в кожаных комбинезонах и пилотках держали Чернова за руки. На пилотках — жетоны с латинскими буквами «SS», над правыми нагрудными карманами — овальные бляхи с двуглавым орлом в серёдке и надписью по краям: «SECURITY SERVICE. DOWN OF JACKSONVILLE». To есть «Служба Безопасности. Низ (что значит „низ“? выходит, есть и „верх“, то есть „up“?..) Джексонвилля». В свободных от Чернова лапищах — короткие чёрные трубки, похожие на фонари известной фирмы «Maglite». Полиция?.. Местная охрана?..

— Куда прёшь, парень? — ласково поинтересовался один из «эсэсовцев».

А второй добавил целую серию вопросов:

— Украл? Наширялся? Кого-то потерял?

— Тороплюсь, — туманно объяснил Чернов, даже не пытаясь вырваться.

Он и в родном ПВ никогда не сопротивлялся представителям власти, считая это занятие непродуктивным и вредным.

— Здесь никто не торопится, — объяснил первый. — Здесь люди культурно отдыхают и ловят кайф. А ты своими действиями, парень, портишь красивую картину культурного отдыха. Ну-ка предъяви свою идентификационную карту…

— У меня её нет, — честно признался Чернов.

— Как нет? — прямо-таки опешил первый, даже хватку ослабил. — Куда она могла деться?.. — Сунув трубку под мышку, свободной рукой задрал Чернову рубаху, обнажил живот. Сказал с ужасом: — Смотри, Гай, чисто…

И второй с не меньшим ужасом подтвердил:

— Совсем чисто…

Легко было догадаться, что у Чернова на животе отсутствовало нечто: то ли бирка, то ли печать, то ли татуировка, но в любом случае имеющее название «идентификационная карта». И это тоже подходило под определение «фигец котёнку Машке». Чернова опять зажали с боков, поддёрнули вверх и легко понесли сквозь толпу, которая сама расступалась перед «эсэсовцами», влекущими в каталажку злостного преступника с чистым животом. Каталажкой оказался чёрный экипаж, похожий на яйцо. С тупой его стороны раздвинулись створки, Чернова кинули внутрь, створки сомкнулись, и он оказался один-одинёшенек в полной темноте на жёстком, пластиковым на ощупь полу. А яйцо снялось с места и бесшумно (как без двигателя вовсе!..) воспарило в воздух и полетело в пугающую неизвестность.

Попал, оригинально подвёл итог Чернов. А что с вефильцами теперь будет? Так и останутся аттракционом?.. Дерьмовый из тебя Моисей получился, дорогой Чернов: не начав толком Исхода, всё провалил к такой-то матери… К слову, мама-покойница как раз любила повторять сыну-бегуну: