Кевин был иного мнения.
— Успеем. Петр вернется не скоро. Давай лучше сходим, галилейского еще купим. Оно здесь очень ничего.
— Вот именно: ничего, — презрительно сказал Жан-Пьер. — Пустое место…
По его справедливому мнению, настоящее вино могло быть родом лишь из одной страны. И это явно не Галилея первого века.
— Ты сноб, Жан-Пьер. — Кевин подтолкнул француза к выходу. — Пойдем проверим: может, в местные супермаркеты бордо завезли…
А Мастер и главный персонаж проекта «Мессия» в это время шли не торопясь по утреннему Терапийону, приходящему в себя после вчерашнего гулянья. Впрочем, праздник продолжался и сегодня, но в городе уже почти не осталось паломников; догуливал свое в основном местный люд. Суетливая жизнь большой улицы большого города уже не впечатляла Иешуа, как раньше. Мальчик успел насмотреться на всякое за мигом промчавшиеся четыре дня. Да и мысли его были заняты беседой с Петром — легкой беседой ни о чем. Обсуждали погоду, одежду богатых иноземных купцов. Мальчик рассуждал о том, как было бы здорово, если бы люди могли летать по воздуху как птицы и передвигаться по воде безо всяких лодок. И все это мысленно, не произнося ни звука. Петр настойчиво тренировал Иешуа: пусть привыкает к чужому голосу, звучащему в мозгу. И пусть учится строить свои мысли четко, как фразы.
Дошли до Храма.
По широкой каменной лестнице поднялись на тоже широкий, просторный даже, арочный мост, вошли в крытую высокую галерею. В ней было прохладно и оживленно. Близилось самое бойкое торговое время — полдень. Купцы побогаче раскладывали свой товар на прилавках — каменных высоких столах, торговцы победнее расстилали холсты прямо на земле. Из-за поворота, из перпендикулярно уходящего продолжения галереи раздавалось мучительное блеяние: там еще торговали ягнятами и баранами, жертвенник еще ждал новой крови. А здесь кричали менялы. Здесь можно было обменять все, что угодно, любые монеты любых стран, объединенных Римом; да не только их — вообще любых! Благодатное время праздника позволяло неплохо заработать на паломниках. Выменянные вчера у приезжих купцов товары продавались сегодня по совсем другой, более высокой, цене — другим купцам, которые повезут купленное в иные города. Крики торговцев, перебранки покупателей, шарканье ног, звон металла, стук дерева и камня — такие обычные для торгового места звуки сливались в единый шумовой фон — достаточно высокий. Поневоле приходилось напрягать голос, чтобы быть услышанным. Но не Петру и Иешуа. Пробираясь сквозь толпу, они продолжали вести безмолвную беседу.
«Не устал? Давай спустимся»… «Нет, не устал… Такие высокие стены… У нас в Нацрате таких не видели…»
Они снова спустились вниз, к подножию стен Храма. Несмотря на архитектурное единство комплекса — да, с точки зрения Петра, именно так и следовало называть Храм! — в нем четко и строго соблюдалось социальное и ритуальное деление. Храм — это всего лишь понятие, включившее в себя разностороннюю жизнь евреев вообще и священнослужителей, левитов, коэнов в частности. Храм был всем! Местом ритуальных жертвоприношений. Местом молитв не обязательно, но все же, все же. Местом торговли. Местом встреч деловых людей со всего мира: если они — верующие евреи, конечно. Или не евреи — греки, критяне, римляне. Новообращенные, прозелиты. Иными словами — торговой биржей, где в дни праздников совершалось множество внушительных сделок, и Храм имел с них положенную долю. Поэтому и банком был Храм, ибо также и десятая часть дохода каждого жителя доставалась Храму. И деньги не лежали мертво — работали. Выдавались ссуды, возвращались долги с процентами. Зря, что ли, римляне — и не только они! — с назойливой регулярностью покушались на богатства Храма. Законными и абсолютно незаконными способами. Конечно же, священникам это не нравилось…
Петр смотрел на Иешуа. Если верить Евангелиям, много лет спустя этот ставший взрослым и мудрым — мальчик скажет таинственное; Кесарю — кесарево…
Из галерей нельзя было попасть в собственно Храм. И наоборот тоже. Путь непосредственно на площадь — к самому Храму — начинался от южной стены. Сначала следовало омыть себя в многочисленных — крохотных и не очень — бассейнах, миквах, ибо никто не мог идти к Храму, не совершив короткого, в дни праздников весьма делового обряда очищения.
Петр и Иешуа не миновали микв, вошли в высокие ворота, спустились в просторное подземелье через тоже подземный каменный ход. Мокрая одежда мгновенно стала холодной, неприятно облегла тело. Впрочем, ненадолго. Они поднялись по ступеням на свет и оказались на огромной площади вокруг Храма. Крытые галереи, где Петр с Иешуа только что бродили, отсюда казались просто глухими высокими стенами, ограждающими площадь по периметру, в которых выступали вмурованные в известняковые камни колонны. Да они и были, по сути, стенами: орущий и спешащий мир остался по ту сторону подземелья.
Здесь было существенно тише. Бело-розово-голубая мраморная громада Храма с остро заточенными золочеными кольями по крыше вдоль фасада, с тоже золотыми капителями на витых колоннах у входа, внушала благоговение: что ж, перед лицом Господа не очень-то и пошумишь. Зато и загажено перед его лицом было — не пройдешь, не замаравшись. Идти приходилось через потоки крови животных, которую смывали в финале празднеств: открывали водяные ворота и заполняли площадь водой. Потом левиты, стоя в воде по бедра, скребками чистили камень, сгоняя кровь и воду в ущелье Кидрон через редко открываемые ворота Милосердия.
А пока приходилось идти по крови. Сандалии мгновенно промокли, мерзко хлюпали.
Огромный левит-охранник у ворот, ведущих во двор женщин, Эзрат Нашим, встретился взглядом с Петром. Мастер ощутил неприятный холод, исходящий от мощного и мрачного представителя второй храмовой касты. И еще подозрительность: без повода, но по привычке.
Иешуа тоже почувствовал:
«Какой неприятный человек».
«Почему ты так подумал?»
«Не знаю. Холодно…»
Занятно: те же ощущения, что у Петра. Почему? Случайность? Надо будет проверить реакцию на другие проявления чувств…
Вошли в Эзрат Нашим — последнее место, куда допускались женщины. Их много было здесь: галдели, судачили. Похоже, совсем не ощущали святости места. Сквозь их толпу, мимо двора Назореев, мимо двора Прокаженных — в ворота Никанора, в Эзрат Исраэль, дальше которого могли идти только левиты. Там был жертвенник, там была бойня. Простых евреев туда не допускали.
Зато сюда к ним, в Эзрат Исраэль, священники приходили сами. Вот и сейчас в углу двора на низких каменных лавочках сидели двое — в длинных льняных рубашках, ефодах, перетянутых разноцветными, зелено-красно-пурпурными поясами, и в круглых тяжелых, тоже льняных тюрбанах. А рядом, прямо на камнях, собрались верующие люди, в основном — молодежь. Голоса раввинов в нагретом воздухе звучали громко, распевно. Петр прислушался: священники, естественно, вели привычную послепасхальную беседу об Исходе, о далекой даже для этих дней истории рождения праздника Пасхи, опресноков, Хаг Гамацот. Слушали их рассеянно, больше глазели по сторонам, впечатленные золотой реальностью Храма, а история — она ж давно была, к тому ж не раз слышана…
— Моисей и Аарон пришли к фараону страны Айгиптос, — скучно говорил один из раввинов, повторял тысячи раз повторяемое, не вкладывая в слова не то что страстности, — даже грамма эмоций, — и сделали так, как повелел им Господь. Аарон бросил жезл свой перед фараоном и перед рабами его, и жезл сразу превратился в змею! — Раввин опять заученно сделал положенную в этом месте паузу, чтобы усилить впечатление от рассказа. Но то ли слушатели не желали впечатляться, то ли все как один попались исторически подкованные, поэтому ожидаемого священником гула восхищения Божьей силой не последовало.
Помолчав малость для приличия, раввин продолжил. Он рассказывал историю про десять египетских казней, ее Иешуа узнал сразу — не прошло зря отцовское «ударное» обучение. Но сейчас мальчик впервые осмысливал сказанное, вникал, чувствовал интерес, даже ощутимую потребность в этой истории. Он неотрывно смотрел на священника, ловил каждое его слово. Странно, но давно знакомый рассказ звучал почему-то по-другому — как новый.
— …и, увидев такое дело, призвал фараон своих мудрецов и чародеев: пусть теперь они попробуют сделать то же самое своими чарами. Каждый из них бросил на землю свой жезл, и жезлы их тоже превратились в змей, но… — указательный перст горе, — жезл Ааронов поглотил их жезлы. Фараон сильно разозлился, его сердце ожесточилось, и он не послушал Моисея и Аарона, о чем Господь их заранее предупредил.
— Как это — поглотил?
Обычай позволял задавать вопросы раввину, даже вступать в дискуссию, излагать свое мнение, но услышанный тонкий мальчишеский голос заставил священника поморщиться: ох уж эти дети! Нет — просто слушать, так с глупыми вопросами лезут. Как это — поглотил? Взял — и поглотил. Дураку ясно…
Но тем не менее оглянулся, глазами поискал перебившего.
— Чего ты не понял, мальчик?
— Я не понял, как это жезл Ааронов поглотил их жезлы? Священник вздохнул и сказал:
— У Аарона был жезл, осененный чудом Господним, и чудо это оказалось сильнее того, что творили волхвы фараона. Ясно тебе?
— Ясно. А откуда у волхвов такие жезлы? — не унимался Иешуа.
— Боги земли Мицраима дали их волхвам.
— Какие боги? — Иешуа удивленно смотрел на священника. Слишком, подумал Петр, удивленно.
— Ну… какие у них там были боги? — Раввин повернулся к сидящему рядом коллеге, ища поддержки, — Ну, вот, например, бог солнца Ра… Кто еще?.. Другие, много их…
— Но ведь Бог — один?
По толпе слушающих прошел ропот: экий наглый мальчишка — спорит с самими раввинами!
— Да, мальчик, Бог — один. Это единственно верная истина. И имя его мы произносить не вправе, ты знаешь, так он завещал Моше… — В беседу вступил второй священнослужитель. — А всякий, кто исповедует многобожие заблуждающийся язычник.
— Тогда кто же помог фараоновым волхвам творить чудеса с жезлами? Может, сам Господь наш?
Раввины удивленно переглянулись. Этот наглый малец с разбитой коленкой говорил совсем не по-детски.
— Мальчик, — священник наклонился к Иешуа, — подумай сам, как Господь мог помогать чародеям фараона творить все эти чудеса? Он же обещал свою помощь Моше и всему народу Израильскому, а не фараону. Ты ведь помнишь?
— Помню. Но зачем тогда Бог говорил, что он ожесточит сердце фараоново? Неужели он не мог смягчить его, и тогда не пришлось бы Аигиптосу страдать от всех этих мучений?
Раввин нервно погладил бороду.
— Слушай, мальчик… Как твое имя?
— Иешуа, сын Йосефа из Нацерета.
— Ох, Нацрат, Нацрат… Слушай, Иешуа. Фараон должен был сам отпустить еврейский народ, своим собственным решением. Господь всемогущ, но справедлив. Он не стал фараона подталкивать к этому.
— Но он же… — Иешуа поднялся с земли и теперь Стоял глаза в глаза с сидящим раввином. — Он же сам сказал: «Я ожесточу сердце фараоново, и явлю множество знамений Моих и чудес Моих… Фараон не послушает вас…» Получается, Господь мешал сам себе. Так?
— Нет. Он хотел показать свое могущество египтянам, чтобы эти язычники уверовали: вот он: бог — Един и Велик. Так-то! — Священник для вескости стукнул оземь своим посохом, как будто тоже хотел показать какое-нибудь чудо.
Чуда не произошло. Иешуа не унялся:
— Но он же мучил не только египтян, но и всех евреев! Жабы, кровавая река, мошки… Зачем ему было заставлять страдать избранный им же народ?
Иешуа говорил так складно, что раввин, похоже, забыл: перед ним — всего лишь подросток. Ему-то было невдомек, что все слова, произносимые мальчиком, сначала говорил высокий, богато одетый мужчина, стоявший неподалеку. Говорил не вслух, мысленно…
— А я тебе объясню! — кипятился священник. — Сначала Бог давал понять, что все кары, спускаемые Им на землю Айгиптоса, предназначаются для всех без исключения людей, и лишь когда понял, что фараон не поддается, Он стал оберегать евреев от своих казней.
Люди, сначала сторонне наблюдавшие за спором мальчика и священника, теперк слушали внимательно, заинтересованно. Кто-то из толпы подал голос:
— А как волхвы фараона смогли повторить Господни чудеса?
— Да, — подхватил Иешуа, — как им удалось это? Ведь Бог один, и египтянам, как вы говорите, не помогал. Неужто они обладали силой, равной силе Господа?
Раввин улыбнулся:
— Если они и смогли сотворить нескольких змей, подобно тому, как это сделал Господь, то уж сотворить Мир и людей на Земле им никак не удалось бы. Не равняйте силу Господа с жалкими умениями египетских жрецов.
Хороший ответ, подумал Петр. В умении полемизировать священнику не откажешь. Эка он ловко ушел от опасной для него дискуссии весьма древним, выходит, демагогическим приемом. А ну, кто усомнился в силе и славе правителя, военачальника, партии, Бога, наконец? В кандалы его, в застенки, в лагеря!.. Проходили. Не было народа, который через все это не проходил бы… Надо заканчивать. Становится опасно. В первую очередь для Иешуа и его родителей: опасно в буквальном смысле слова. Ересь никогда не прощалась… Другое дело, что сам Иешуа даже не вспомнит, о чем таком опасном он беседовал в Храме…
Священник снисходительно смотрел на умолкнувшего мальчика и на окружающих слушателей. В тишине спросил — не без легкой угрозы:
— Ну что, еще вопросы будут?
Вопросов, в принципе, могло быть много, но задавать их не стоило. Тем более что в Эзрат Исраэль вбежал мужчина. Иосиф. Остановился, дыша тяжко. Мать не могла пройти, осталась в Эзрат Нашим.
— Откуда ты, мальчик? — спросил раввин. — Где твои родители?
Я был прав, подумал Петр, пора сворачивать комедию. Финальные реплики и — на поклон.
«Скажи им, что ты дома. У Отца своего».
«Дома? Но я ведь…»
Иешуа, милый, не время спорить!..
«Говори!» — Петр послал Иешуа мощный импульс.
Взгляд мальчика стал стеклянным. Громко, чеканя слова, он произнес:
— Я дома здесь. У Отца своего.
«Молодец! Повтори еще раз. Они должны это запомнить».
Иешуа повторил, несколько произвольно:
— Мне должно быть здесь. В доме, который принадлежит Отцу моему. А вы здесь — только слуги… Раввины опешили.
— Какой отец? Здесь — Храм. Да как ты смеешь, наглец, мальчишка!..
И тут Иосиф, молчавший доселе, подал голос. Испуганный, надо сказать.
— Иешуа, сынок!..
— Вот и отец объявился. Хозяин Храма, — тихо, будто сам себе, сказал кто-то.
Шутку оценили. Дружный хохот громом зазвучал среди каменных колонн.
Иешуа равнодушно посмотрел на Иосифа, отвернулся, продолжая сидеть ровно, с прямой спиной — каменно сидеть.
Буквально: каменным болванчиком, подумал Петр. Чрезмерная зажатость… Хочется надеяться, что это пройдет: контакт должен быть легким и естественным для окружающих…
Иосиф, не обращая внимания на смешки и дурацкие шутки, упал на колени, обнял мальчика.
— Наконец-то ты нашелся! Мы уж думали, потеряли тебя совсем… Ну, куда ж ты пропал? — причитал он, торопливо гладя волосы Иешуа.
Все это было совсем не похоже на жесткого, жестокого иной раз, отца.
— Мы вернулись в Иершалаим, искали тебя по дороге, целый день шли… Как ты здесь очутился? — Иосиф спрашивал и сам себе удивлялся: никакой обычной злости, только отчаянная радость от встречи. — Иешуа, ответь, не молчи!
Мальчик смотрел на отца все тем же стеклянным взглядом. Ответил ровно:
— Зачем меня искать? Или вы не знали, что мне надлежит быть в доме Отца моего?
Опять смешки раздались. Ну чем не радость для публики: мальчик-дурачок, совсем болезный…
Хорошо, Иосиф, поглощенный своим неожиданным счастьем, не услышал ответ сына.
— Вставай, сынок, пойдем… — Он рывком поднял мальчика, взял за плечи, повел прочь.
И Петру пришла пора уходить. В общем он был доволен первым контактом. Да, есть шероховатости, мальчик еще сырой, но потенциально — возможности гигантские. А ведь это — только момент подсадки матрицы. Она еще практически не работает: Петр вел мальчика. Но вряд ли он смог бы его вести, если бы не она, не ее присутствие в мозгу Иешуа. Напрасно боялся Кевин, что внедрение не заладилось. Еще как заладилось! Да, матрице еще вживаться и вживаться — в мозг, в сознание, в душу. Особенно — в душу, если быть максималистом. Плюс — немножко мистиком. Через девятнадцать лет сегодняшний маленький мудрец станет взрослым и мудрым чудотворцем. Сейчас Петр уверен был в том. Матрица если и не действует пока в прямом смысле этого слова, то существует наверняка, Техники хлеб зря не едят. Все прошло нормально. Точно по инструкции.
Однако какой цинизм: называть Библию — инструкцией…
И еще. Вероятно, те, кто две без малого тысячи лет вгрызался и вгрызается в самое по-крестьянски обстоятельное — да простится Петру это определение! — из писаний апостолов — Евангелие от Луки, вероятно, они прочитывали между строк рассказа о двенадцатилетнем отроке куда больше, нежели произошло только что. Как там? «И все дивились ответам его…» Скорее, возмущались. Смеялись.
Настроение было отличным. Идя по Иерусалиму в сторону дома, Мастер насвистывал услышанную здесь же мелодию, удивительно похожую на одну песню из его времени.
А вопрос уже возникал сам собой: какое время — его?..
ОТСТУПЛЕНИЕ — 3
Из бесед Мастера-3 Петра Анохина (далее — М.) с экспертом-историком Службы Соответствия Клэр Роджерс (далее — Э.)
М. Интересно, что было бы, если б мы не послали Шестого в первый век…
Э. Вам работать, Петр. Но запомните, загните где-нибудь в памяти уголок: вы делаете то, что в любом случае кто-нибудь да сделал бы. Или, скорее, все само собой сложилось бы — рано или поздно…
М. Что вы имеете в виду?
Э. Я имею в виду Христа. Мессию. А уж как его звали бы — Иисус, Иоанн или Павел, — для Истории решающего значения не имеет.
М. Клэр, вы что? Как не имеет? История знает именно Иисуса, Иешуа из Назарета, Назаретянина…
Э. Наша история — да. Но агент Шестой увидел пожилого плотника в Назарете…
М. И ничего не услышал о том, что в пределах Галилеи или Иудеи объявился Мессия под другим именем.
Э. В тот год не объявился. А годом позже или десятилетием позже объявился. Иначе быть не могло. Надо учитывать революционную ситуацию.
М. Какой революции?
Э. Христианской. Самой великой революции в истории человечества.
М. Эка вы! В чем же ее величие?
Э. Петр, вы специально прикидываетесь дауном, да? Для чего? Для того, чтобы я для вас сформулировала идею? Вы все прекрасно понимаете сами! Вы просто используете меня, причем — даром. И вопросики эти ваши провокационные, с которых вы беседы начинаете. Вы думаете, я ученая дура и купилась?
М. Поймали, Клэр. Прикидываюсь дауном. Но именно потому, что никоим образом не считаю вас дурой, использую напропалую. Каюсь, посыпаю главу пеплом. Хотите — прогоните. И никогда со мной не разговаривайте. Но мне действительно позарез нужно проверить свои куцые соображения — вашими. Вы заметили: как только я возвращаюсь из броска-сразу к вам…
Э. Что ж мне, плакать от счастья?
М. Лучше говорите со мной. У вас есть мнения, а у меня — сомнения, простите за дурную рифму. Моих знаний хватает только на них. А ваши чаще всего превращают их тоже во мнения…
Э. Чаще всего?
М. Сомнения — вещь упрямая. А я ведь почти все время-там…
Э. И как там?..
М. Трудно, Клэр. Люди — живые. Им больно. Поэтому я и мучаю вас, и буду мучить. И прошу вас: все-таки считайте меня хитрым дауном, так и мне и вам будет легче. Мне — задавать глупые вопросы, вам — отвечать на них. Ладно?
Э. А вы и впрямь Мастер, Петр… Если не секрет, сколько вам отроду?
М. Какой тут секрет! Сорок два.
Э. И сколько чужих жизней вы прожили?
М. Не так и много. Всего — одиннадцать. Просто двенадцатая какой — то другой оказалась…
Э. Берегитесь ее, Петр. Мне — шестьдесят шесть. Из них сорок три я живу в вашей двенадцатой жизни. Не так, как вы, конечно, но не легче от того. Это время — заразно. Оно затягивает намертво, а иногда даже убивает…
М. Я живучий, Клэр. Это время действительно мертво затягивает, тут вы правы, но я же — Мастер. Сумею сладить…
Э. Дай вам Бог, Петр. Или не дай Бог… Ну, ладно, забыли лирику. Итак революция. Почему великая? По многим причинам. Во-первых, она зрела более тысячи лет. Во-вторых, она произошла не спонтанно, взрывом, как известные нам революции типа тоже Великой Французской или еще более великой — Октябрьской, а почти незаметно, мягко, медленно и продолжалась долго, столетия… В-третьих, она сначала захватывала души, потом сознания, а только потом телеграф и почту. И то — телеграф и почту, извините за вольность, захватывали не революционеры, а те, кто всегда приходит на их место — собиратели падали…
М. Это вы об отцах Церкви?
Э. Нужна формулировка? Извольте — об отчимах. Настоящие отцы были ловцами человеков, ловцами душ, а не их собственности…
М. Тут, знаете ли, тоже были свои… э-э… перегибы, мягко говоря. Кровищи-то…
Э. Революции не бывают бескровными. Только сначала казнят революционеров первых, и только третьи или десятые, прикрываясь святостью первых, приступают к пролитию крови в промышленных масштабах.
М. Я позволю себе добавить «в-четвертых»: в этой революции первые возникали спустя столетия друг от друга, и их было много…
Э. Не так и много. Просто революционная ситуация накапливалась столетиями, а прорывалась в те моменты, которые и были революционными. Как там у классика: «низы не хотят, а верхи не могут…»
М. Первый — Авраам, так?
Э. Естественно.
М. И что у него были за «верхи»?
Э. Что за дурацкая манера все понимать буквально!
М. Не злитесь, Клэр. Я же — даун.
Э. Да, верно, дорогой даун… Авраам дал евреям Бога, веру, свою собственную — то есть Богом данную — землю и, главное, единство, основанное на идее богоизбранности народа. Именно с Авраама начинается история евреев как народа, именно ему Бог отдал вечные права на землю Ханаанскую, которые с тех пор напропалую оспариваются кем ни попадя, именно Авраам повел свой народ на разрыв с язычеством — это ли не революция! Монотеизм в истории человечества начался с Авраама. Так что он — революционер, принадлежащий сегодня всем народам, исповедующим единобожие, а не только евреям.
М. «Я сделаю тебя отцом множества народов…» Э. И сделал. Христианство. Иудаизм. Мусульманство. Три четверти мира! Куда какое множество!.. М. Иудаизм?
Э. А что вы удивляетесь? Да, иудаизм. До конца Иудейской войны, до семидесятого года нашей эры иудей был всего лишь жителем Иудеи, а не последователем иудаизма.
М. А до того…
Э. До того без малого две тысячи лет существовал Бог, множилась Вера, росла, крепла, процветала Религия. Вот так: просто Бог, просто Вера, просто Религия. И еще — просто Храм. Без имени… Имя Бога, как вы знаете, вообще не упоминалось. Третья заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно».
М. А не напрасно?
Э. Словесная эквилибристика, Петр, вам ли к ней прибегать… Откуда кто знает, что напрасно, а что нет? Если, тем более, за ошибкой следует наказание!
М. Иудаизм и по сей день не изменяет третьей заповеди.
Э. Он не изменил заповеди. Он изменил принципы Богослужения. В основе Религии в течение девятнадцати веков было жертвоприношение Богу. Вот идея: если ты хочешь обратиться к Богу, делай это не с пустыми руками. Сам Господь подтвердил это: «…и пусть не являются пред лицо Мое с пустыми руками»… Может быть, я пристрастна, но Религия до появления иудаизма, как такового, была яркой, многолюдной, звонкой, внушительной. Что я вам говорю: вы видели Храм… Иудаисты предпочли камерность, молитву, явную обособленность от внешнего мира. Мне кажется, что испуг, поселившийся в душах Йоханана Бен Заккая и его учеников в дни страшной Иудейской войны, стал некой подспудной доминантой иудаизма. Я не сравниваю, не говорю, что лучше и что хуже, что правильно, а что нет. Я лишь высказываю свою точку зрения.
М. Можно еще вопрос, Клэр?
Э. Завтра, Петр. Я устала, простите. Вы же все равно завтра заявитесь и начнете меня выжимать, да?.. Ну, так потерпите… Кстати, ваш мальчик уже удивил разумом и ответами своими храмовых учителей?
М. Э-э… ну, вообще-то да. А что?
Э. Ваша работа?
М. Наша.
Э. А вы никогда не задумывались, перечитывая Евангелие от Луки, что апостол описал в этом эпизоде всего лишь процедуру бар-мицвы? Поймите, я не о вашей работе в поле, я лишь по-своему толкую евангельскую историю от Луки, которой придается бессмысленно, на мой взгляд, большое значение… Вашему Иешуа тринадцать?
М. Нашему?.. Нашему — двенадцать с хвостиком. Э. Не обижайтесь. Нашему, нашему… Семья приходила в Иерусалим раз в год, чаще Иосиф не мог позволить отлучаться от дома и хозяйства. Значит, в следующий раз они придут в Храм, когда Иисусу будет тринадцать с хвостиком. То есть бар-мицву он вынужден будет пройти в деревенской синагоге у малообразованного раввина. А ему хотелось — в Храме… Он просто решил поправить своих родителей, поэтому и сбежал от них — в Храм. А они застали его как раз во время службы, где он публично выполнял мицву, чтобы стать «сыном заповеди» и, как взрослый уже, выполнять законы, данные Моисею Богом… Я ничего не знаю, Петр, что задра-шу, то есть лекцию, вы ему приготовили, какими знаниями его напичкали — вероятно, все было, как подразумевал Лука, — но в одном уверена: в этом эпизоде, Петр, заложен ключ к будущему характеру мальчика. Он всегда будет стремиться стать первым и всегда будет поступать по-своему. Запомните, Петр, это — ключ к его характеру, а значит, и ко всем его грядущим поступкам: он — первый. А вы, как вам это ни грустно, всегда будете после него…
ДЕЙСТВИЕ — 2
ЭПИЗОД — 1
ИУДЕЯ, КУМРАНСКОЕ УЩЕЛЬЕ, 24 год от P.X., месяц Шеват
Петру было зябко, он кутался в шерстяной плащ, закрывал им лицо от ветра, но все эти мелкие ухищрения не спасали от холода — еще зимнего, конец января на дворе, зима в этом году оказалась холоднее обычного, а в горах — особенно. Как они здесь живут, думал Петр, не в силах унять внутреннюю дрожь, как они терпят эти вечные изнуряющие холода, сюда ведь даже летом не доходит жара из долины Иордана.
Петру было искренне жалко Иоанна: столько лет в Кумране, столько лет немыслимых самоограничений — и это с его характером, и по сей день тяжело выносящим изоляцию и от мира, и от ближайших соратников. О такой ли судьбе для единственного сына мечтал священник Закария?.. Вряд ли, вряд ли… Хотя Иоанн не слишком озабочен переживаниями старых родителей. У него иная судьба, и причиной ее стала та — давняя для Иоанна и невероятно близкая для Петра встреча Учителя и Ученика на забитой гуляющим народом тесной улице Терапийон празднующего Песах Иершалаима.
Тогда был шестой год, сейчас — двадцать четвертый. Тогда Иоанну было тринадцать, совершеннолетие по иудейским понятиям, изучение всерьез Закона, правил и таинств богослужения под руководством отца, и все-таки — мальчишеские игры, все-таки острое не по-детски желание мирского вопреки предначертанному отцом жизненному пути, он еще Саулом был, а никаким не Иоанном — до встречи с Петром… А сейчас ему — тридцать два, не так давно исполнилось, взрослый мужчина, прошедший длинный и невероятно трудный для него путь служения аскетическому Богу ессеев в Кумранской обители и уже начавший исполнять свое евангельское предназначение — Крещение, которое еще не стало Крещением, а называется Иоанном то Посвящением, то Очищением, и проповедь явления грядущего Мессии. И это ему — с его яростным, непримиримым характером, с его постоянным желанием не просто найти во всем истину, а вгрызться в нее, не поверить ей, а проверить ее на прочность, — как же ему бесконечно трудно!
Если быть честным перед самим собой — а Петр всегда предпочитал честность, если к тому же ее не надо выносить на суд внешний, а можно оставить внутри себя, в душе, в тайной области самокопаний, — то он-то и есть главный виновник совсем не слабых жизненных испытаний ученика.
Хотел ли их ученик?
Кто сейчас скажет?!
Да и кто спрашивает ученика…
Иоанн неожиданно возник из темноты, научно говоря — материализовался, спросил:
— Не замерз, Раввуни?
Раввуни, Равви. Буквально — великий господин. Практически — Учитель. Иоанн привык называть так Петра, а Петр легко принимал это имя: он ведь и был Учителем, кем еще…
— Замерз, — сварливо ответил Петр. — Ты опоздал.
— Кто из нас опоздал… — Петр не видел в ночи, но, судя по изменившемуся тону, Иоанн позволил себе иронию. — Я — на мгновения, ты — на месяцы. Я тебя давно заждался, Раввуни.
— Я не видел тебя месяц, как ты начал посвящать людей. Что изменилось?
— Многое. Например, людей стало больше.
— Это же хорошо.
— Кому?
— Тебе. Ты знаешь, что говорят о тебе в пределах Израилевых. Даже в Шомроне. Даже в Десятиградии.
— Знаю. Слухи здесь легкокрылы. Они опережают дела.
— Что тормозит дела?
— Какие дела? — Иоанн рассмеялся. — Посвящение? Проповеди? Рукопись?.. Я в начале дороги, Равви, а слухи кричат, что я и есть Машиах и ждать иного не стоит… — Он оборвал смех. — Вставай, Равви. Камень холоден. Надо носить с собой козлиную шкуру, а я вижу — у тебя ее нет.
— Спасибо. — Петр встал. — Ты хорошо видишь в темноте.
— Привычка. Я слишком долго живу в горах. — Петру показалось, что он голосом подчеркнул слово «слишком». А может — только показалось…
— Ты устал?
— Разве это важно, Раввуни? Оставим ненужный разговор. Скоро начнет светать, мы едва успеваем к броду. А люди уже собрались. Давно собрались, ждут. Я не был в долине три дня. Не стоит испытывать их терпение…
Он пошел первым, легко находя в темноте горную тропу. Петр шел не отставая: он-то уж точно видел ее, эту каменистую узкую дорожку, бегущую по ущелью, как видел широкую прямую спину ученика, словно летящего над землей. Петр давно не мог слышать его, как это получалось девятнадцать лет назад, в Иерусалиме, а потом в Вифлееме, в доме Закарии и Елисаветы. Иоанн научился блокировать мысли и делал это сознательно и когда хотел. По крайней мере когда Петр рядом… Иоанн, как и предполагал Петр, оказался отличным паранормом, более того — куда сильнее, чем предполагал Петр. Петру с ним становилось все труднее и труднее: характер, опыт, талант — взрывная оказалась смесь, трудноуправляемая. Особенно — на расстоянии в две с лишним тысячи лет. Здесь, в Иудее, Петр — по местному времени — бывал сначала два-три раза в год, потом чаще, последнее время — ежемесячно, оставаясь здесь по неделям, но все равно этого оказывалось мало.
Петр давно отказался от выполнения каких-либо побочных заданий Службы Времени, и Совет согласился с ним, сосредоточив его только на проекте «Мессия». И все равно — постоянная необходимость общаться с Биг-Брэйном, со специалистами Службы Соответствия, с Клэр Роджерс, отличной, хотя и малость суховатой, необходимой позарез собеседницей, с книгами, которые она не уставала подбрасывать Петру, с Техниками, которые капризничали и не желали неделями торчать в первом веке, и, поскольку с их нежеланием никто в Службе не считался, капризы изливались на Петра, а он уж точно — не железный, ему вон на холодном камне сидеть вредно…
А Иоанн оказался очень сильным объектом. Посильнее Основного. Во всяком случае, пока…
Когда спускались в долину Иордана, начало светать.
Петр не устал поражаться неожиданным и резким контрастам природы края. Из горной уныло-каменной январской зимы — в нежаркую, конечно, но уже по-весеннему теплую долинную зиму, в по-весеннему яркую зиму — с широкими листьями пальм, с еще не распустившимися, но уже зелеными розовыми кустами, со странными на вид, давно вымершими во времена Петра бальзамовыми деревьями, с колючим кустарником, — конечно, как без него, — однако даже он ухитрялся не испортить контраст.
У плоского широкого каменистого брода через реку их ждали. Естественно, не их, кому был нужен Петр, ждали Предтечу, ждали человека, которого всерьез считали Машиахом, Мессией — вопреки тому, что он еще только возвещал о явлении настоящего Мессии. Но людям свойственно верить глазам, а не ушам.
Их еще не заметили, еще надо было спуститься в долину, но Иоанн, по-прежнему молча идущий впереди, заметно прибавил шаг.
О чем он думает?.. Петр мучительно желал услышать ученика, давно желал, но не получалось, не мог пробить блок. Ученик оказался под стать Учителю. Правда, плюс упрямство… Петр иногда размышлял, что, родись Иоанн на пару тысяч лет позже, он легко мог бы стать шестнадцатым Мастером Службы Времени.
Как-то он сказал о том Майклу Дэнису, Главному инспектору Службы.
— Давайте перебросим его к нам, — засмеялся Дэнис.
— Невозможно, — ответил Петр, удивляясь легкости предложения Инспектора. Он нужен там.
— Когда-то он станет ненужным…
— Извините, Главный, — сказал Петр, — разве вы не знаете о его конце?
— А что там было? — Дэнис не утруждал себя знанием исторических подробностей многочисленных проектов Службы.
— Ему отсекли голову. До сих пор существует в христианстве печальный праздник — День усекновения главы Иоанна Предтечи…
— Вот как? — Дэнис нимало не удивился. Он вообще не любил удивляться. Удивление, считал, — помеха действию, тормоз, нет на него времени. — Жаль, жаль… Тогда вас пока по-прежнему останется пятнадцать, увы.
И все. И весь разговор. А Петру идти шаг в шаг за самым лучшим из когда-либо бывших у него учеников, мучиться полным неведением того, что варится в его голове, какие планы вынашиваются, какие решения зреют, и жалеть, что все остальные были там — в двадцать втором веке, а этот, лучший, — навсегда останется в первом.
Иногда Петру казалось, что Иоанн догадывается о своей судьбе. Он гнал от себя эту мысль: она больно напоминала о холодной бесчувственности его, Петра, уникальной профессии… Извечная человеческая самозащита: этого не может быть, потому что…
Потому что — и точка.
Кстати, о какой рукописи проговорился Иоанн? Он что, начал что-то писать? Бог мой, как интересно! Надо бы спросить, так ведь не захочет — не скажет. А непросчитанное действие ведомого в проекте может — и бывало так! — повлиять на конечный результат. И тут Петр — со всеми его хвалеными талантами — не успеет, не вмешается, не исправит, что там еще с «не» начинается…
Их увидели.
Толпа — человек сто, сто с лишним на первый взгляд — оживилась, издалека слышно — зашумела. Сидевшие, лежавшие поднялись, подались навстречу, замахали руками.
Петр разобрал слова, вернее, слово, скандируемое: мессия, мессия… Иоанн приветственно поднял руки, как марафонец, победно промчавшийся по дистанции, так и шел к людям — с поднятыми руками. Даже не шел — бежал почти. И Петр за ним, как никому не известный и абсолютно ненужный попутчик. Забавно: он легко поймал ровную глухую ревность, текущую из толпы. Ревность имела горький вкус йода, не морской воды, на нем настоянной, а чистый, медицинский, малоприятный вкус. Чувство было понятным: почему кто-то лучше остальных, почему избран? Иоанн словно тоже поймал это чувство, почти побежал вперед, напрочь забыв о Петре, оставив его позади. И вкус йода мало-помалу стал исчезать.
Из толпы навстречу выступил белобородый старец в белых, уже не слишком чистых одеждах.
— Мы заждались тебя, Раввуни…
Странно, но Петр ощутил, как где-то глубоко в груди неприятно кольнуло. Тоже ревность? Смешно. И никакого йода.
— Сколько раз я повторял вам, люди, чтобы вы не называли меня Учителем. Иоанн шел сквозь толпу, легко касаясь ладонями голов, лиц, рук. — Сколько раз я повторял вам, что Учитель грядет к нам и приход Его будет неожиданным, но скорым, я чувствую, чувствую Его шаги. Я лишь предтеча Учителя, я очищаю души ваши в воде на покаяние, но идущий следом сильнее меня…
Петр прекрасно понимал, давным-давно убедился, что слова евангелистов, вложенные ими в уста персонажей Святой Истории, не суть точны, куда как условны. Они — литература, не более того. Но, помня наизусть все тексты Нового Завета, он невольно оценил почти точную цитату из Матфея, произнесенную сейчас Иоанном: «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня…» так запомнил Петр русский перевод. И отметил тут же: Иоанн не произнес — не захотел? не подумал? в голову не пришло? — финала цитаты: «…я недостоин понести обувь его».
К чему он ведет? Что за свою игру затеял?
Петр всерьез начинал опасаться. Месяц он не видел ученика — тот здорово изменился, внутренне изменился. Впрочем, бессмысленное добавление: никаких внешних проявлений чувств Иоанн себе давно не позволял.
В лучах не по-январски теплого солнца Иоанн и вправду выглядел больше чем просто Предтечей. Высокий, вровень с Петром, а у того законные метр восемьдесят восемь, широкоплечий, бронзоволицый и бронзовотелый, несмотря на январь солнце днем в горах хорошо поджаривает, мускулистый, скорее даже накачанный тяжелая работа в обители действует на мускулатуру не хуже силовых тренажеров, когда-то темноволосый, а сейчас — посветлевшие длинные волосы, тоже светлая борода, узкое точеное, как из камня, лицо, ярко-голубые, взлетевшие к вискам глаза. И яростная — почти на крике! — речь.
— Я очищаю вас в воде, а Он будет очищать вас духом и огнем, ибо вслед за водой всегда приходит огонь, который сжигает наши сердца верой в Бога и ненавистью к врагам Его. И только сильные духом выдержат силу этого огня. Знайте: Он соберет пшеницу Свою в житницу Свою, а пустую солому уничтожит огонь, который Он зажжет в ваших душах…
Петр впервые слушал проповедь Иоанна, одновременно восхищался и недоумевал. Восхищался великолепной лексикой, яростным темпом, идущей изнутри силой убеждения, чеканной простотой формулировок, истинно библейской простотой. И одновременно недоумевал: откуда Иоанн взял эти библейские формулировки. Ну не прочел же он Евангелие от Матфея, чушь, чушь!.. Или все же они, эти канонические формулировки, не были сочинены евангелистами, но были услышаны ими?..
И поневоле — в Службе осудили бы его за намеренную провокацию ведомого, вырвалось у Петра, как у одного из толпы:
— Почему ты говоришь, что несущий дух и огонь идет следом за тобой? Если это так, то ты — первый, ты…
Иоанн медленно-медленно — словно рапидом снятый эпизод — повернул к Петру лицо. Солнце висело точно над его головой, золотом подсвечивая волосы, а лицо было в тени, почти не видно лица. Может быть, так и возникла у иконописцев идея нимба, машинально и отстранение подумал Петр.
— Зачем ты спросил меня об этом, книжник? — Иоанн, прервав проповедь, обращался к Петру, но никто не возроптал, все слушали, сочтя это естественным продолжением проповеди, говоря современно Петру — этаким ораторским ходом. — Не тебе о том судить, потому что вижу: ты знаешь больше, чем спрашиваешь. Тогда зачем спрашивать? Тебе ведомо тайное, книжник, ты пришел проверить меня. Но я умею прочесть твои мысли, а ты мои — нет. И я скажу тебе то, что должен сказать, что ты — и, быть может, люди, пришедшие в долину Ярдена, чтобы очистить с себя грехи земные и посвятить души Богу единому, — что ты и они хотите услышать от меня, от всего лишь Предтечи. Да, я не ошибся, несущий дух и огонь идет следом за мной, но он есть Муж, который давно стал впереди меня, потому что Он был прежде меня. Я удовлетворил тебя, книжник?
Он не стал дожидаться ответа Петра, сбросил с себя давно развязанное, распахнутое черное покрывало, оставшись в белой набедренной повязке и в легких кожаных сандалиях, и вошел по пояс в воду.
Петр невольно внутренне содрогнулся: вряд ли температура воды в Иордане превышала сейчас десять градусов.
Но люди привычно — вот вам вневременная странность! — выстроившись в очередь, легко, не страшась и, похоже, не ощущая холода, входили в реку, не снимая одежд, покорно склоняли головы перед Иоанном, а он медленно проводил пальцами по лицам — от лба до подбородка, и безжалостно, трижды каждого, окунал в воду с головой.
Петр сел под невысокой пальмой, закрыл глаза. Если оценивать со стороны этот неожиданный или, точнее, не ожидаемый Петром эпизод, судить его… ну, скажем, по правилам бокса, по вечным правилам какого-то древнего маркиза Куинсберри, то Иоанн выиграл его. И не по очкам — нокаутом. Начисто. Петр лежит и отдыхает.
Господи, опять неожиданно — ну все сегодня не по замыслу! — взмолился Петр, помоги понять человека. Я же — Мастер! Я же из невесть какого века прибыл сюда на замечательной машине времени, я же умнее, опытнее и мудрее всех их, вместе взятых. А он, этот вчерашний уличный воришка, оказался мне не по зубам. А если завтра то же случится с главным объектом? Нет, нет, сам себя оборвал, там этого быть не может, там — психо-матрица, процесс управляем по определению, хотя тоже сложностей — навалом. Но здесь Предтечу создал он сам, Петр-Мастер, он вложил в него то, что хотел, что мог, что замышлял, тогда откуда взялось остальное? Да черт бы с ним, с остальным! С какого такого ляда он дословно шпарит Евангелие от Иоанна? Да еще вроде показывает Петру, что знает, что тот знает, откуда цитаты, да простится Мастеру столь неловкий литературный оборот.
Он пишет рукопись? Какую рукопись? С какой стати? Никакой книги Креститель не написал, она даже в апокрифах неизвестна! Логично предположить то, что уже предположил: смысл фраз, касающихся истории Крещения и попавших в синоптические тексты, — точен, евангелисты знали его из одного источника и практически одинаково повторили в своих евангелиях. Логично, логично, а все нелогичное, вздорное, не вписывающееся в запрограммированную в двадцать втором веке на основании — вот ведь парадокс сродни бреду! — документов первого-второго, все это, мешающее делу — прочь, прочь!
Легко сказать, однако…
Посвящение продолжалось уже больше часа. Петр малость замерз, сидя под деревом на холодной — уж ненамного теплее того кумранского камня! — земле. А Иоанну, казалось, — хоть бы что! Он работал истово, как — знал Петр — делал в жизни все. Он верил в то, что делал, он видел, что нужен людям, ежедневно толпами приходящим в долину Иордана, что их и впрямь становится с каждым днем больше и что явление Мессии — хочет он того или нет! — состоится вот-вот: иначе с чего бы Петр вернулся так неожиданно, А вообще-то для него, для Иоанна, — всегда неожиданно. Петр не, предупреждал его о своих приходах. Да никого он не предупреждал, не считал нужным.
Случайна ли оговорка, думал Петр: «хочет он того или нет»? И сам себе отвечал: нет, не случайна. Иоанн — паранорм, он чувствует неизмеримо сильнее любого нормального человека, а стало быть, он ловит не сказанное Петром, даже не помысленное, хранимое в подсознании. Все предыдущие — многолетние для Иоанна — беседы о его миссии, о его предназначении явить миру осязаемую веру в давно ожидаемое явление Машиаха, обрести славу Предтечи и Посвящением — Крещением оно станет потом, после креста! — заставить людей измениться нравственно, — все эти разговоры — летними, осенними, зимними, весенними ночами в горах Кумрана, а до того — в Вифлееме, в доме родителей, — надежно и прочно определили и построили судьбу Иоанна. Казалось Петру и его начальству — без сбоев, ан нет, явные сбои!..
Иоанн рвется на откровенный и, не исключено, чрезвычайно важный для него разговор. Отлично! Петр готов к нему. Как всегда. Хотя и не ведает, о чем он пойдет…
В стороне от брода, от места Посвящения, стояла палаточка, сложенная из козьих шкур. В ней ночевал Иоанн, когда не возвращался в Кумранскую обитель, коротал темное время суток. Поодаль, метрах в двухстах, грудились еще подобные палатки. Их сложили паломники: кто-то для себя — сначала, а потом они остались для всех, кто не успел очиститься днем и должен был дождаться нового утра. Впрочем, знал Петр, были и такие, кто просто жил здесь постоянно — в терпеливом ожидании обещанного прихода Мессии.
Солнце стояло высоко, уже чуть-чуть грело. Иоанн вышел из воды, принял от какой-то женщины большую чистую холстину, крепко растер ею тело. Набросил плащ.
Сказал людям:
— Время. Покормите детей и поешьте сами. Нельзя терять силы, Богу нужны здоровые не только духом, но и телом. А я вернусь скоро.
Быстро пошел к своей палатке, махнул рукой Петру.
Они сидели вдвоем в тесной и теплой полутьме, резко пахнущей скверно выделанной кожей. У Петра в сумке был хлеб и овечий сыр, немного зелени, а кто-то из паломников принес к палатке кувшин с козьим молоком.
Ели молча. Иоанн явно проголодался, ел жадно, плохо прожевывая, торопясь. Его утомлял размеренно однообразный процесс Посвящения, повторяющийся изо дня в день. Его темперамент, отлично ведомый Петру, требовал новых действий, новых шагов, даже новых слов, ибо — опять-таки Петру было известно — все проповеди Иоанна на берегу реки Иордан в общем-то сводились к одному: к завтрашнему, к послезавтрашнему, к скоро-ожидаемому-но-невесть-когда-назначенному явлению Иисуса. Он, Иоанн, и рад был бы изменить тему, но так его наставил Петр, а при всех своих предсказуемых или непредсказуемых взбрыках Иоанн был послушным учеником. Плюс — адресно направленное воздействие паранорма. И пусть — на паранорма тоже, но заблокировать мысли — это вам не высшая математика, это просто природный талант и сила, а у Петра еще — умение, опыт и суперпрофессионализм.
Поэтому он с нетерпением ждал разговора с Иоанном, ждал, когда тот не выдержит молчания, начнет, невольно раскроется.
Так и вышло.
— Расскажи мне о Машиахе, Равви. — Иоанн все-таки был спокоен, и вопрос прозвучал непринужденно и вполне естественно: кому, как не Предтече, знать о том, кто идет следом.
Тем более что Петр никогда не скрывал от ученика ни его, Иоанна, задачи, ни собственного знания об идущем следом.
— Что знаю я, Йоханан, то знаешь и ты. — Для начала Петр попробовал уклониться от разговора, выманивал Иоанна, заставлял раскрываться.
Что знает Петр — это Петр сам знает. А вот что знает, вернее, предполагает Иоанн, то есть Йоханан?
— Каждый раз, ведая мне о нем, ты говорил чуть больше, чуть подробнее. Выходит, от раза к разу твои знания о Машиахе умножались. На какую величину они умножились теперь?
Петр усмехнулся: осторожничает ученик, не хочет ломиться напропалую. Умный.
— Шауль… — Иногда, очень редко, когда разговор предполагал высокую степень доверия, даже интимности, Петр называл его старым именем, и Иоанн не возражал, не сопротивлялся.
А сейчас резко перебил:
— Меня зовут Йоханан!
— Хорошо, Йоханан, — послушно согласился Петр. — Ты помнишь все предсказания Пророков о грядущем явлении Христа…
— Их все помнят, — опять перебил Иоанн. И опять Петр стерпел. Понимал: вопрос слишком долго зрел. Как нарыв. И наконец — прорвался.
— Но ты знаешь время, когда он придет.
— Ты назвал мне его.
— Более того: я тебя вел к нему. Я готовил тебя ко встрече с Мессией, и, кроме тебя, никто в мире не может и не должен быть первым на пути его к Истине.
— Почему я?
— Помнишь день, когда мы впервые встретились?
— Конечно.
— Это было много лет назад, ты был совсем ребенком: тебе моя пряжка понравилась…
— При чем здесь она?
— Здесь — ни при чем. То твое смешное желание сказало мне o тебе многое. И главное — то, что ты — паранорм.
— Что это значит?
— Не притворяйся. Ты знаешь греческий. Ты умеешь слышать мысли. Ты умеешь внушать другим свои мысли. Ты умеешь управлять людьми, и тебе все равно, сколько их — один или сотня. Ты умеешь видеть сквозь стену и сквозь землю. Ты умеешь заставить цветок — расти, а зверя — слушаться. Даже сейчас мы говорим с тобой вслух, потому что ты не хочешь, чтобы я услышал твою боль…
— Ты научил меня всему…
— Спасибо за то, что ты понимаешь это… Я увидел в тебе паранорма и сумел выпустить его наружу. Разве тебе плохо?
Иоанн молчал, отвернувшись. Он не хотел, не умел врать. Он раскрылся неожиданно, и Петр буквально вздрогнул от могучего импульса боли, обрушившегося на него. Она ничем не пахла — эта боль. Она просто передалась Петру, и он увидел себя — маленького слабого человека, стоящего перед холодной и беспросветной тьмой Завтра.
— Когда он придет, я стану тебе не нужен? — тихо спросил Иоанн.
Спросил по-прежнему вслух, хотя блок был снят. Теперь молчал Петр. Он тоже не умел врать — близким людям.
А ближе Иоанна здесь ему был только Иешуа. Или — наоборот.
Как говорят: оба ближе…
— Хорошо, — сказал Иоанн. В голосе его прорезалась жесткость. — Я понимаю: у каждого — своя дорога. Я свою пройду до конца. Вероятно, мне придется умереть?
Петр закрылся наглухо — ни щелочки, ни просвета. Буркнул:
— Не сходи с ума. Ты пойдешь дальше, но — следом. Это же твои слова, вспомни: там, у реки…
— Нет, не мои. Когда-то давно я подслушал их у тебя… Скажи: почему он, а не я? Правда, что он — лучше?
Странно, но Петр не мог точно ответить. Он и сам не знал, почему должен считать, что кто-то из его учеников лучше, а кто-то слабее, кто-то нужнее, а кто-то бесполезнее, кто-то — на века, а кто-то — на время, отпущенное даже не для жизни — для выполнения конкретной и ограниченной во времени задачи. Как на войне…
История виновата? Та, что была всегда, с которой рождались и умирали сотни поколений, и в то же время — та, которую он, Петр, должен начать и подарить этим грядущим поколениям?.. Легко все валить на нее. Привычно. А для него никто не лучше — ни Иоанн, ни Иешуа. Они оба — его рук дело. Ну, не рук — опыта, знаний, желания, воли. Но — его. И впервые за годы своей невероятной профессии Петр встал перед вопросом, который тоже пришел в его жизнь из давней Истории, но которым он до сих пор ни разу не задавался: почему цель оправдывает средства?
В данном конкретном случае цель шла сейчас из далекого Назарета сюда, в теплую долину реки Иордан, цель шла, чтобы начать отсюда свой бесконечный Путь во времени, чтобы совершить — как Клэр говорила? — самую великую в истории человечества революцию — куда там Французской или Октябрьской! А средство сидело в душной козьей палатке и не понимало, почему его Путь — конечен.
Петр протянул руку и коснулся кончиками пальцев губ Иоанна.
— Разве я тебя когда-нибудь обманывал?