Яхта взяла курс на небольшой порт Тённинг, расположенный в устье реки Эйдер, впадающей в Северное море в самом узком месте основания Ютландского полуострова. Кильскпе канал тогда еще не был открыт, но яхта с осадкой в три метра могла в полную воду подняться по реке Эйдер до шлюза в городе Рендсбурге, оттуда по каналу перейти в Кильскую бухту и выйти в южную часть Балтийского моря.

Гавань Тённинга позволяла во время прилива заходить судам с осадкой до четырех метров. «Сен-Мишель III» благополучно достиг этой гавани, но на телеграфный запрос администрация канала в Рендсбурге ответила, что шлюз пропускает суда длиною не свыше ста футов. А «Сен-Мишель III» с бушпритом имел более ста пяти!

— Ну и что же! — воскликнул Жюль Верн. — «Сен-Мишель» слишком длинен? Укоротим ему нос, а если и бушприта будет мало, срежем гербовой щит у форштевня. Никто не посмеет сказать, что бретонцев могут остановить препятствия!..

Однако «укорочения носа» удалось избежать: шлюз оказался настолько широк, что яхта, став по диагонали, поместилась без снятия бушприта.

Выйдя из Рендсбурга 17 июля по каналу, миновав шесть шлюзов, два железнодорожных и несколько шоссейных мостов, наши путешественники прибыли в Кильскую бухту, одну из самых красивых и живописных в Европе.

18 июля яхта направилась в Копенгаген. Восемь дней писатель и его спутники осматривали достопримечательности датской столицы. Поль Верн поднялся со своим сыном по трудной винтовой лестнице на самый верх старинной готической церкви и заметил по этому поводу в путевом очерке: «Мой брат в «Путешествии к центру Земли» дал нам возможность присутствовать на «уроке бездны», который профессор Лиденброк преподал своему племяннику Акселю. Нам же приходилось обеими руками цепляться за перила, чтобы удержаться и устоять от ужасных порывов ветра».

Вернувшись по каналу Эйдер в Северное море, «Сен-Мишель» через три дня вновь оказался близ Ярмута, на рейде Дила. Отсюда яхта снова пришла в Ле-Трепор и затем возвратилась в Нант.

4

Жюль Верн не раз еще совершал круизы к берегам Англии и Шотландии, но самым длительным и самым впечатляющим было плавание 1884 года по Средиземному морю.

15 мая яхта покинула порт приписки и сделала первую остановку в испанской гавани Виго, откуда Жюль Верн писал Этцелю: «Я позволил всей веселой компании — Дювалю, Жюлю (сын издателя. — Е. Б.) и моему брату, несмотря на жару, отправиться в десятичасовую прогулку в глубь страны. Но подобный зной не для меня… Что касается Онорины, то она отправилась с Мишелем и Годфруа прямо в Оран, где будет жить у своего шурина Леларжа и ожидать там прихода «Сен-Мишеля III».

Еще одна короткая остановка была в Гибралтаре, английской военно-морской крепости, произведшей на писателя гнетущее впечатление, которое через несколько лет отразилось в сатирической новелле «Жиль Бралтар».

27 мая достигли Орана, где Жюль Верн встретил жену и сына. Местное географическое общество устроило заседание в его честь.

Затем «Сен-Мишель III» направился дальше вдоль африканского побережья в город Алжир. 10 июня он бросил якорь у стен укрепленного алжирского города Бон, неподалеку от границы с Тунисом. Этот маленький порт находится в одной миле от развалин древнего города, бывшего когда-то резиденцией нумидийских царей. Писатель с любопытством осмотрел все, что от нее осталось.

Следующий отрезок пути — в порт Тунис — проходил между северным берегом Африки и островами Сардиния и Сицилия, в местах, известных бурями и сильными течениями. Недавнее крушение трансатлантического судна в этом районе Средиземного моря так напугало Онорину, что Жюль Верн, уступая ее настойчивым просьбам, согласился сойти на берег и продолжать путешествие по суше, в то время как капитан Оллив должен был привести яхту в порт Ла-Гулетт в Тунисском заливе.

Чтобы облегчить писателю поездку, местные власти прикомандировали к нему в качестве проводника французского чиновника Дюпорталя. Железная дорога обрывалась в Сахаре. От конечной станции курсировал дилижанс и довозил до Гарнадау, где снова можно было сесть в поезд. Пришлось остановиться на ночлег в отвратительной харчевне. Здесь супруги Верны подверглись нашествию клопов, провели бессонную ночь и вдобавок еще заболели от недоброкачественной пищи. Затем они проехали сто километров по ужасной дороге и вконец измученные добрались до железнодорожной станции. Там их ожидал сюрприз — специальный поезд бея, оказавшего им в Тунисе великолепный прием.

Пребывание во французских колониях Северной Африки оставило у писателя живые впечатления, получившие отзвуки в ряде романов («Удивительные приключения дядюшки Антифера», «Кловис Дардентор», «Вторжение моря»).

В гавани Ла-Гулетт, которая соединяется каналом с городом Тунисом, хозяина яхты встретил капитан Оллив. Отсюда пошли на Мальту, но не успели выйти в открытое море, как поднялась буря, заставившая искать укрытия за мысом Бон, гористым выступом, образующим восточную оконечность Тунисской бухты. Пока «Сен-Мишель» стоял на якоре, путешественники отправились купаться на пустынный пляж. Место было безлюдное, кругом дюны, и ничто не выдавало присутствия посторонних глаз. Не будь рядом яхты, легко было вообразить себя на необитаемом острове.

И вот знаменитый писатель, вспомнив, как он мальчишкой играл в Робинзона, танцует вокруг воображаемого костра. Сын Жюля Верна, оставшийся на борту «Сен-Мишеля III», восхищенный этими плясками, салютует отцу выстрелом из ружья. Жители арабской деревушки, скрытно наблюдавшие за пришельцами, решив, что их атакуют, тоже открывают стрельбу. Ошеломленные купальщики бросаются к шлюпке. К счастью, никто не пострадал.

На следующий день яхта подняла якорь и взяла курс на юго-восток. И тут ожидала настоящая опасность. Поднялся сильнейший шторм: судно могло разбиться о скалы у острова Мальта. Капитан Оллив начал давать сигналы бедствия, но никто не откликался. Всю ночь ему пришлось бороться с бурей, и только на заре, когда волнение улеглось, появился лоцман и прежде всего выразил удивление, что застал яхту целой и невредимой.

— А вы еще сомневались, месье Верн, стоит ли приобретать это судно, — сказал капитан Оллив. — Будь мы на «Сен-Мишеле II», давно бы уже покоились на дне!

Лоцман благополучно провел корабль в военный порт Ла-Валетта, столицу Мальты, где скучающие английские офицеры с радостью встретили писателя, по слухам, очень известного.

Жюль Верн в то время работал над «Матиасом Шандором», романом, в котором действие развертывается в Средиземном море. Трудно было отказаться от продолжения плавания, отказаться от Адриатики, но Онорина с нетерпением ожидала минуты, когда можно будет покинуть яхту и ступить на твердую землю.

Сотни две километров, отделяющих Мальту от Катании, были пройдены при хорошей погоде. В гавани старинного сицилийского порта, в 1693 году совершенно разрушенного землетрясением, «Сен-Мишель III» отдал якорь, ошвартовавшись кормой к каменному молу. Путешественники смогли осмотреть когда-то знаменитый город и съездить к Этне. Вулкан бездействовал. По сравнительно сносной дороге, проложенной местными жителями и приносившей им изрядный доход, Жюль Верн и его спутники поднялись на вершину Этны в повозке, запряженной мулами.

Покинув Сицилию, они перешли Мессинский пролив, направились в Неаполь, а потом в Чивита-Веккию. И тут Онорина, испытывавшая терпение мужа, решительно отказалась продолжать плавание и потребовала того же от Жюля. Чтобы избежать ссоры, он согласился покинуть «Сен-Мишель III», поручив капитану Олливу провести судно до устья Луары. Впрочем, Жюль Верн и не очень сопротивлялся, так как давно мечтал повидать дорогую его сердцу Италию.

В Рим отправились поездом. Неожиданно для писателя он был принят в Вечном городе как почетный гость и даже получил аудиенцию у папы Льва XIII, который одобрительно отозвался о нравственной чистоте его сочинений, невзирая на то, что пронизывающий их дух материализма противоречит религиозным догматам. Очевидно, главе католической церкви было выгодно поощрить знаменитого романиста, чьи книги распространялись в Италии и во всем «христианском мире».

Впервые оказавшись в Риме, Жюль Верн обнаружил доскональное знание города, вплоть до мельчайших топографических подробностей, чем немало удивил префекта, пригласившего его на обед.

Во Флоренции и Милане (здесь он долго рассматривал картины и рисунки Леонардо да Винчи) писателю удалось сохранить инкогнито. Чтобы не привлекать праздного любопытства, он останавливался в отелях под именем одного из своих родственников — Прюден Аллот. Но в Венеции каким-то образом стало известно, кто этот путешественник. Перед отелем собралась толпа. В честь Жюля Верна было устроено факельное шествие с фейерверком и светящимся транспарантом: «Eviva Giulo Verne!» («Да здравствует Жюль Верн!») Стоя на балконе, смущенный писатель отвечал на приветствия экспансивных итальянцев.

Меньше всего он тогда мог догадываться, что завершил морскую «карьеру», что это плавание было последним, и «Сен-Мишель III», пока не перейдет к другому владельцу, будет стоять на мертвом приколе.

Казалось бы, все у него складывалось удачно. В 57 лет он был полон сил, энергии, оптимизма, строил планы на много лет вперед, и в эти планы входило также «освоение» новых морей и стран. Однако в начале 1886 года он неожиданно продает свою яхту менее чем за полцены, никому не объясняя, что заставило его принять такое решение.

Возможно, содержание экипажа из десяти человек обременяло его бюджет, и он подумывал о более скромном «Сен-Мишеле IV». Возможно, были какие-то иные причины, о которых можно только догадываться. Но роковым образом вскоре после продажи яхты на Жюля Верна обрушилась «черная серия» несчастий, превративших его в «амьенского затворника».

ПОЗДНИЕ ГОДЫ

В Амьен Жюль Верн переселился на постоянное жительство весной 1871 года. Главный город департамента Соммы, в двух с половиной часах езды от Парижа, Амьен, как писал он одному из друзей, «достаточно близок от Парижа, чтобы ощущать его блеск и в то же время быть вдали от невыносимого шума и сутолоки». Позже он объяснил корреспонденту парижской газеты: «Вы спросите, почему я выбрал Амьен? Этот город мне особенно дорог тем, что здесь родилась моя жена и здесь мы с ней когда-то познакомились».

Но главную и подлинную причину переселения Жюля Верна в провинциальный город его внук объясняет семейными неурядицами. Нужно было любым способом оградить Онорину от парижских соблазнов, удержать от безумной расточительности, от пустопорожней светской суеты. И хотя не было другого выбора, решение оказалось не из лучших. В Амьене жили дочери Онорины, ее брат и родители, что само по себе предопределило изоляцию писателя от чуждого ему окружения.

Как теперь выясняется, длительные поездки в Париж, к родственникам в Нант, уединение в деревенской глуши или на борту яхты «Сен-Мишель», частые и долгие отлучки из Амьена вызывались не только поисками тишины и покоя, необходимыми для успешной работы, но и далеко не идиллическим семейным бытом.

Жан Жюль-Верн, не побоявшийся развеять легенду о счастливой супружеской жизни деда, не счел себя вправе замалчивать его дружеских отношений с людьми, не принимавшими в свою среду Онорину. Среди них была давняя приятельница деда г-жа Дюшень, именуемая в семейной переписке «дамой из Аньера[40]”. Женщина одного с ним возраста или даже старше, она отличалась начитанностью, широтой кругозора, художественным вкусом и, главное, полностью разделяла его литературные и научные интересы. Бывая в Париже, он делился с ней своими замыслами, рассказывал о своих новых книгах, получал от нее дельные советы. В доме г-жи Дюшень собирались музыканты и драматурги, театральные и литературные друзья, с которыми он когда-то сотрудничал. Это был совершенно иной мир, с духовными интересами, не вмещавшимися в узкие рамки амьенского окружения.

Смерть г-жи Дюшень в середине 80–х годов была для Жюля Верна невосполнимой утратой, как и смерть Этцеля, последовавшая в 1886 году. Почти одновременно в этом же роковом году писатель был тяжело ранен умалишенным племянником, одним из сыновей Поля Верна, который покушением на его жизнь хотел взбудоражить общественное мнение. Дядя, объяснил он на следствии, недостаточно оценен и должен был понести наказание за то, что не захотел баллотироваться во Французскую академию.

Револьверная пуля, застрявшая в берцовой кости, лишила Жюля Верна подвижности, и с тех пор поневоле он становится «амьенским затворником».

Жан Жюль-Верн не скрывает и того, что наибольшие огорчения причинял писателю его единственный сын, чья биография до сих пор оставалась «закрытой». Человек способный и умный, но крайне неуравновешенный и разнузданный, Мишель Верн был типичным представителем «золотой молодежи» — вел беспутную жизнь, попадал в неприятные истории, делал бессчетные долги и т. д. Скандальные похождения Мишеля, переговоры с ним в присутствии полицейских чиновников, его просроченные векселя и долговые расписки, счета из магазинов и ресторанов стоили не только больших денег, но и омрачали существование Жюля Верна. И даже позже, когда Мишель несколько остепенился, его коммерческие аферы, почти ежегодно приводившие к банкротству, выбивали писателя из колеи. Одно из очередных банкротств, грозивших Мишелю долговой тюрьмой, обошлось Жюлю Верну в 100 000 франков!

Кажется, это банкротство совпадает по времени с продажей «Сен-Мишеля III». Если так, то легко понять, почему он расстался с яхтой.

Нетребовательный в личном обиходе, Жюль Верн не терпел расточительства даже в малом. Однажды, рассказывает внук, в ту пору, когда он уже примирился с сыном, Мишель приехал в Амьен в новом шикарном пальто и, чтобы предупредить возражения, радостно произнес:

— Мне удивительно повезло! Купив эту вещь за тысячу франков, я сделал хорошее дело. Пальто мне будет служить десять лет и обойдется всего-навсего по сто франков в год.

— Да, тебе повезло, — невозмутимо ответил отец. — Действительно ты сделал хорошее дело. Что же до меня, то я шью себе пальто раз в десять лет, и оно мне обходится в сто франков, а по прошествии десяти лет я его отдаю в перелицовку.

Чем старше становился Мишель, тем больше тянулся Жюль Верн к своему сыну и его семье и тем сильней разгорались зависть и злоба дочерей Онорины, с нетерпением ожидавших наследства. В конце концов этот мнимо благополучный буржуазный дом превратился, по выражению Жана Жюль-Верна, в «клубок змей». Кабинет писателя, куда никто не имел права входить, был для него не только убежищем, но и крепостью.

В такой обстановке он жил и работал последние два десятилетия. В 1888 году, к ужасу жены, падчериц и «респектабельного» амьенского общества, Жюль Верн выставил свою кандидатуру в Муниципальный совет по списку «красных», заявив, что хотя он и не принадлежит ни к одной политической партии, ближе всех ему по духу социалисты. С той же скрупулезностью, с какой он правил корректуры романов, Жюль Верн свыше пятнадцати лет (до 1905 года) выполнял обязанности муниципального советника, заботясь о благоустройстве и культурных нуждах города.

Жан Жюль-Верн подтверждает левые взгляды своего деда также графологической экспертизой, проведенной Пьером Луисом, признавшим Жюля Верна на основании его почерка «тайным революционером». Но, если внимательно прочесть его поздние романы, легко убедиться и без помощи графологии, что писатель был настроен весьма скептически к современной ему буржуазной демократии, доказавшей уже в то время полную неспособность обеспечить народу лучшее будущее.

Критика американского гигантизма, делячества, погони за наживой, ужасов колониальной системы, использования научных достижений во вред людям, сатирические выпады против реакционной политики и военных приготовлений великих держав — все это достаточно четко обозначено в его поздних романах: «Вверх дном», «Плавучий остров», «Флаг родины», «Золотой вулкан», «В погоне за метеором», «Кораблекрушение «Джонатана», «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака».

Романы эти хорошо известны. Все они издавались на русском языке. Напомню только два-три сюжета.

«Плавучий остров» (1895). Американские миллиардеры сооружают чудо техники — электроходный остров «Стандарт-Айленд» с лугами и парками на искусственной почве, с искусственной речкой Серпентайн, с великолепным городом Миллиард-Сити. К услугам богачей все блага цивилизации и комфорта: искусственный климат, движущиеся тротуары, электрические автомобили, круговая железная дорога, роскошные особняки, шедевры искусства, вывезенные из Европы, «газеты, напечатанные на съедобной бумаге шоколадной краской, дающие пищу не только уму, но и желудку», и, разумеется, вышколенные наемники, прельщенные высоким жалованьем.

Удалившиеся от дел «набобы» мечтают праздно и беспечно коротать свои дни на этом блаженном острове. Но диктаторские замашки миллиардеров вносят на Стандарт-Айленд атмосферу вражды и соперничества. Борьба за власть двух главных магнатов — нефтяного короля Джема Танкердона и банкира Нэта Коверли — делит население острова на два враждующих лагеря. Могучие моторы, пущенные в разные стороны, разрывают остров на части, превращая его в груду обломков. Потерпевших крушение подстерегают бури и грозы, муки голода и жажда. «Как знать, — восклицает автор, — может быть, близок день, когда даже за миллион долларов им не купить фунта мяса или фунта хлеба!»

Фантастика социальная не отделяется от технической. Плавучий город-курорт, не зависящий от капризов погоды, мыслится как высшее достижение кораблестроительного искусства и строительной техники будущего. Устройство корабля-гиганта продумано во всех деталях. Это, можно сказать, бесконечно усовершенствованный и возведенный в энную степень «Грейт Истерн».

Широкие аллегорические обобщения, вытекающие из самого действия, — постоянный метод Жюля Верна в его поздних романах.

В годы старости он задавался вопросом: к чему приведет дальнейшее развитие военной техники? Смогут ли люди предотвратить глобальные бедствия грядущих войн?

Один из героев «Вверх дном» (1889), капитан Николь, изобретает «мели-мелонит», взрывная сила которого в три-четыре тысячи раз превосходит силу самых мощных взрывчатых веществ. «Неизвестно, какой прогресс в этом деле сулит нам будущее, — замечает писатель. — Быть может, скоро найдут средства уничтожать целые армии на любом расстоянии».

В 1896 году, когда уже было открыто явление радиоактивности, он опубликовал «Флаг родины». Герой этого романа Тома Рок — изобретатель «Фульгуратора», военного орудия такой мощности, что «государство, обладающее им, стало бы неограниченным властелином всех континентов и морей». По силе действия этот снаряд приближается к атомному оружию. Озлобленный неудачами, гениальный маньяк Тома Рок, в душе которого «патриотическое чувство… угасло бесследно», продаст свой чудовищный «Фульгуратор» главарю шайки пиратов, состоящей из негодяев и проходимцев со всех концов света.

Глубокий общественный смысл произведения полностью раскрывается в финальной главе, когда Тома Рок, увидев на одном из кораблей, осаждающих остров пиратов, французский флаг, почувствовал угрызения совести. Сознание неизгладимой вины перед родиной и зла, которое он посеял, толкает его на отчаянный поступок: он взрывает остров и гибнет вместе с бандитами, унеся в могилу тайну своего изобретения.

Пагубная власть золота — главная тема сатирического романа «В погоне за метеором», одного из наиболее ярких и значительных произведений последних лет творчества Жюля Верна.

В сферу земного притяжения попадает метеор, состоящий из чистого золота. Чудаковатому французскому ученому Зефирену Ксирдалю, который живет лишь наукой и не замечает, что творится вокруг, удается с помощью особой машины притянуть метеор к земле. Когда становится известно, что золотой метеор должен упасть, в Европе и Америке начинается паника: золото обесценивается, акции превращаются в простые бумажки, дома для умалишенных заполняются тысячами разоренных людей, во всем мире нарушается финансовое и политическое равновесие. К берегам Гренландии, куда должно упасть небесное тело, прибывают военные корабли и войска. Обстановка становится напряженной, не сегодня-завтра разразится мировая война…

Ксирдаль с огорчением видит пагубные последствия своего научного опыта. Переоборудовав машину, он подвергает золотую глыбу бомбардировке «атомами» и сталкивает ее в море. Золотой мираж исчезает, и все возвращается к исходному состоянию: эскадры и войска убираются восвояси, биржевые акции снова повышаются, споры и вражда утихают. Впрочем, в выигрыше остается «великий полководец в денежных битвах» банкир Лекер. Вовремя выведав намерения своего крестника Ксирдаля, он молниеносно скупает обесцененные бумаги золотодобывающей промышленности и через несколько часов становится миллиардером.

Писатель не выражает своих идей в публицистической форме. Они звучат в подтексте произведения и вытекают из самого фантастического сюжета, наводящего читателей на размышления о самых серьезных вещах.

…Тоска и одиночество толкали Жюля Верна к еще более интенсивной работе, превратившейся под конец жизни в маниакальную страсть. Полуослепший, глухой, страдающий от подагры и диабета, от мучительных резей в желудке, он почти не ел, почти не спал, но продолжал исступленно писать… В результате накопилось столько готовых рукописей, что издатель, выпускавший ежегодно по два новых тома «Необыкновенных путешествий», не мог угнаться за производительностью автора. Многие из поздних романов, как и предвидел писатель, стали его посмертными книгами.

Сохранилась семейная фотография: благообразный седой старик в люстриновом сюртуке сидит на соломенном диванчике во дворе своего дома на фоне кирпичной стены — с отрешенным видом, нога на ногу, устремив вдаль невидящий, задумчивый взгляд. Он весь в себе. А рядом, на том же диванчике, в нарядном шелковом платье, изогнувшись в кокетливой позе, положив ему на плечо руку, позирует, деланно улыбаясь, седая старая женщина, которой все еще хочется казаться моложе своих лет. Она вся напоказ. Жюль и Онорина. Супружеская чета. Какая их разделяет бездна!

Да, он был трагически одинок. Возможно, внук писателя несколько преувеличивает духовную близость между Жюлем Верном и его сыном, причинившим ему столько горя. Но как бы то ни было, Мишель был для него в последние годы едва ли не единственным желанным собеседником, и именно ему писатель завещал свои рукописи.

Старость обострила его внутреннее зрение. Один из поздних романов «Кораблекрушение «Джонатана» открывает нам Жюля Верна-мыслителя. Он не питает уже никаких иллюзий относительно современных правопорядков. Он не верит в способность буржуазной республики устранить социальные бедствия, политические и уголовные преступления, которые порождаются неизбежно самим же общественным строем, независимо от доброй воли даже таких великодушных правителей, как Кау-джер, попытавшийся на островах Магальянес создать идеальное государство.

Кто такой Кау-джер? Одинокий скиталец, нашедший прибежище на отрезанном от мира клочке суши, на широте мыса Горн, где сливаются воды двух океанов и только в редкие дни не бывает сильных бурь. Этот человек располагает неограниченными средствами, но довольствуется жалкой хижиной и добывает пропитание охотой. Он всесторонне образован, сведут в медицине и так свободно владеет многими языками, что любой европейский моряк принял бы его за соотечественника. Настоящее имя и национальность Кау-джера неизвестны. Он беззаветно служит «самым обездоленным из людей» — индейцам Огненной Земли и архипелага Магальянес. «Кау-джер» на языке индейцев означает «друг», «покровитель». Его образ окружен ореолом таинственности. Последний из романтических героев «Необыкновенных путешествий», он походит на капитана Немо.

Кау-джер не признает ни законов, ни власти. Прекраснодушный мечтатель, он способен противопоставить мировому злу лишь абстрактные идеалы свободы и справедливости.

И вот когда на траверсе мыса Горн терпит крушение судно с переселенцами, Кау-джер силой обстоятельств вынужден им помогать и организует на острове Осте колонию.

Но с чего начать? Прежде всего нужно добиться порядка, дисциплинировать разношерстную толпу. Чтобы подчинить ее каким-то разумным требованиям, нужно сломить анархию.

Происходит неизбежное: человек, не признающий законов, вынужден вводить законы; считающий безвластие высшим благом — должен применять власть; отвергающий правовые нормы — карать правонарушителей. Авторитет Кау-джера непререкаем, но его мучат укоры совести. Все, что он ни делает, противоречит его убеждениям. Ни одно начинание не обходится без применения власти и силы. В конце концов разочарованный Кау-джер слагает с себя полномочия и поселяется на уединенном островке. После всего пережитого осталось лишь чувство разочарования.

Немало разочарований пережил и сам Жюль Верн. Он убедился на историческом опыте в полнейшей неспособности буржуазного государства воплотить в жизнь демократические требования свободы, равенства и братства. Разуверился в идеях утопического социализма, вдохновлявших его в былые годы на создание наиболее оптимистических книг. Обманулся и в надеждах на способность науки изменить социальные и политические условия жизни.

В годы старости, совпавшие с периодом подготовки мировой империалистической войны, он пришел к убеждению, что надежды на счастливую жизнь и свободное развитие народов в современных ему общественных условиях несбыточны. К сожалению, никакого иного пути для создания совершенного государства Жюль Верн указать не мог. Его мысль не сблизилась с научным социализмом.

Но даже в самый трудный период своей жизни, в годы решительной переоценки ценностей, он не терял веры в Человека, в его высокое назначение и его будущее. Не об этом ли говорят слова Кау-джера, которыми Жан Жюль-Верн заканчивает свою книгу о писателе, так много сделавшем для мировой культуры?

«Мы умираем, но дела наши продолжают жить, увековеченные теми силами, которые мы вызвали в себе. Мы оставляем на жизненном пути неизгладимые следы. Все, что происходит, предопределено предшествующими событиями, и будущее — не что иное, как неведомое для нас продолжение прошлого».

Жюль Верн скончался семидесяти семи лет, 24 марта 1905 года.

Он оставил десять неопубликованных книг. До конца 1910 года, каждое полугодие, как это делалось на протяжении сорока двух лет, он продолжал дарить читателям новый том «Необыкновенных путешествий».

В 1907 году на кладбище Мадлен в Амьене был поставлен надгробный памятник работы Альбера Роза: Жюль Верн поднимается из могилы, отталкивая плечами мраморную плиту. Скульптурное изображение столь же символично, как и выгравированная на постаменте эпитафия — «К бессмертию и вечной юности».







Дмитрий Биленкин. СИЛА ВООБРАЖЕНИЯ

Обсуждали не так давно новую книгу. Журналисты, писатели, ученые (книга была о науке) говорили о ней разное, но с восхищением. Академик, ученый с мировым именем, даже сказал, что прочел ее в один — нет не присест — пристой!

И книга того стоила. Ее автор и раньше талантливо писал о науке, но тут он превзошел сам себя. Под конец предоставили ему слово. Что обычно в таких случаях делает автор? Кланяется и благодарит…

Этот сказал иное:

— Недавно случилось мне быть в лаборатории, где компьютеры последнего поколения обучают музыкальному сочинительству. При мне эти электронные ящики на основе народных мелодий импровизировали свои, машинные, вариации. Я сидел и слушал. Что ж, музыка как музыка; далеко не Чайковский, хотя порой звучали мелодии не хуже тех, которые для эстрады сочиняют иные заурядкомпозиторы. Словом, кроме самого факта машинного творчества, ничего особенного. И вдруг меня проняло так, что неделю потом я ходил под впечатлением… Машина — машина! — неожиданно взяла да и сымпровизировала мелодию Дунаевского к известной песне из фильма «Волга-Волга»! И вот тут я понял, что нам всем пора ускоряться…

Тут было над чем поразмыслить.

Среди готических храмов есть такие, которые строились десятилетиями, а то и веками. Поколения мастеров сменяли друг друга на лесах, и все они работали одинаковыми приемами, использовали одни и те же строительные материалы, А приходя домой, эти люди зажигали по вечерам коптящие, как и тысячелетия назад, масляные лампы. Новости меж городами распространялись с той же скоростью, что и в Древнем Египте. Редкие новинки средневековья — мыло, часы — входили в быт едва не столетиями. И так во всем.

Нам трудно себе представить этот мир застывших вещей и стойкого уклада, где сын наследовал ремесло отца и деда, плоская Земля пребывала центром Вселенной, над всеми бдил бог, а выходное, дней молодости, платье бабушки, случалось, перекочевывало в сундучок внучки. Эта жизнь не была спокойной и безмятежной; пожарами по ней прокатывались войны, сильный забивал слабого, а злая чума выкашивала тех и других, едва не половиня население целых стран. Но ритмичная повторяемость событий напоминала бег волн, то высоких, то низких, но, в сущности, однообразных. Качественные изменения жизни зрели незаметно, и тысячелетиями святой истиной казались слова: «Что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться, — и нет ничего нового под солнцем».

Наше время, постоянством которого стала быстрая изменчивость, смотрится на фоне истории кратким мигом.

Снова нам трудно себе представить, каким шоком отозвался в душах промышленно-технический перелом недавнего прошлого. Когда с ужасающей скоростью — аж до тридцати километров в час! — побежали первые паровозы, то из уст современника вырвался вопль: «Каждый, кто сядет на это чудовище, проникнется его скоростью и погибнет. А женщины, когда услышат его гудок, станут преждевременно рожать, и все мы вымрем, как вымерли мамонты».

Сегодня мы спокойно пересаживаемся с обычного (а давно ли он появился?) реактивного самолета на сверхзвуковой и не то чтобы очень переживаем… Так и должно быть, что особенного?

Скорость прогресса, однако, не только одаряет нас благами, но и преподносит новенькие, с иголочки, проблемы. Последние двести-триста лет объем научной продукции довольно устойчиво возрастал в среднем на пять-семь процентов ежегодно. Примерно так же росла и численность ученых. Ничего особенного как будто. Но семипроцентный ежегодный рост означает укрупнение научной продукции за тридцать лет более чем в семь раз. За шестьдесят лет он увеличивается шестидесятикратно, а за сто двадцать умножается в 2500 раз!

Это округленная, в максимуме взятая арифметика. Но скорость научного прогресса она выражает точно.

Во второй половине восемнадцатого века Вольтер писал, что всех просвещенных людей Европы можно было бы собрать в одном зале. Просвещенных — это, очевидно, философов, естествоиспытателей, литераторов, возможно, и просто хорошо образованных людей, ибо, заметим, в том же восемнадцатом веке иные сподвижники Петра I, вершители государственных судеб, были людьми безграмотными в самом прямом смысле этого слова. Даже если Вольтер неточен в подсчете, он недалек от истины: для всеевропейского сбора ученых того времени, скорей всего, хватило бы просторной комнаты. Понятно, что удвоение каждые десять-пятнадцать или двадцать лет столь малой группы исследователей проходило незамеченным. Но рост науки, как видим, напоминает собой взлет космической ракеты: сначала она еле движется, а потом — ищи ее в небе!

Вот как все это выглядит в абсолютных цифрах. Девять десятых ученых, когда-либо работавших на Земле, — наши современники…

Еще несколько цифр. В 1913 году всех научных работников России было менее двенадцати тысяч человек. Сейчас их более миллиона, а если к ним прибавить членов семей и, главное, тех инженеров, техников, рабочих, которые трудятся на науку, то выйдет, что сейчас в ее сферу вовлечено около десяти миллионов человек. Расходы на науку в 1975 году по СССР, кстати, составили почти десятую долю всех бюджетных трат. Все это, что и говорить, окупается трижды! Зная, однако, формулу роста науки, нетрудно вычислить, что при сохранении прежних темпов к 2000 году в сферу науки так или иначе будет вовлечено от 60 до 100 миллионов людей. При общем населении страны примерно в 300 миллионов человек.

Соотношение немыслимое, невозможное, абсурдное! Как быть?

Немного пофантазируем. Допустим, мы решили: хватит науке ускоряться, не надо больше лавин всяких новых капронов-нейлонов, обойдемся теми лабораториями, которые уже есть! Что выйдет?

Только один пример. Многовековые ужасы чумы, оспы для нас далекое прошлое (оспу медики сейчас прикончили даже в Азии; последний на планете очаг заболевания остался лишь в Эфиопии, да и то есть надежда на скорую его ликвидацию). Свежей память о страхе девятнадцатого века — чахотке. В сорок с лишним лет от нее умер Чехов. Сегодня он остался бы жив. С открытием пенициллина, сульфапрепаратов, как никогда прежде, дрогнули, поддались многие инфекционные болезни. Но не исчезли. Хуже того, микроорганизмы выказали стремительную приспособляемость к лекарствам. Иные болезни уподобились туго сжатой пружине; чтобы их удержать, тем более оттеснить, нужны всё новые, более сильные препараты. Стоит лишь ослабить нажим… Природа слепа, но не пассивна; на какие она способна контрудары, недавно мы все убедились на опыте экологии. И чем шире фронт нашего продвижения, тем вероятней опасность, тем больше надо сил и резервов, чтобы отразить внезапный прорыв. А ведь мы еще хотим наступать на болезни, не так ли?

Казалось бы, допустим широкий маневр средствами. Сохраняя объем исследований неизменным, усилим одни лаборатории, ослабим другие. Однако прогресс той же медицины уже немыслим без развития биологии, химии, физики, техники, психологии. А их прогресс, в свою очередь, невозможен без развития всех других отраслей знаний.

Даже в этом частном случае выбора просто нет. Наука должна развиваться. Вся! И быстро, если мы хотим себе лучшего будущего.

А развиваться, как прежде, вширь она скоро не сможет. Нельзя же ей, в конце концов, отдать все средства, все деньги, всех людей!

Наука оказалась у порога качественных перемен. И техника тоже, поскольку и здесь легко рассчитать, как скоро при прежних темпах все взрослое население страны должно стать за чертежные доски.

Нечто подобное уже случалось в других областях. Упрощенно все выглядело так. Когда людей было мало, а земли много, то крестьяне просто-напросто распахивали новые территории. Этот путь развития хозяйства вширь называется экстенсивным. Наконец осваивать стало, в общем, нечего. Сельское хозяйство где раньше, где позже вынуждено было прибегнуть к интенсификации производства: с тех же гектаров благодаря удобрениям, технике, новым сортам, агроприемам, лучшей организации стали получать больше продукции.

К тому же порогу, о чем ясно сказал XXV съезд КПСС, подошла у нас промышленность. Если прежде она существенно могла развиваться за счет новых рабочих рук, то теперь трудовые ресурсы, в общем, исчерпаны. Прежде всего интенсификация, только интенсификация! Надо резко повысить производительность труда на «заводском гектаре» за счет новейшей техники, технологии, организации. Дать все это должна наука.

Но и самой науке, как видим, приходит пора интенсифицироваться. За счет чего?

В первую очередь механизации, надо думать. Как обычные машины невиданно расширили возможности сельского и заводского труда, так «интеллектуальные машины» в перспективе должны умножить силу умственной работы. Наука еще расширяется, как встарь, и компьютеры уже всюду берут на себя математические расчеты. Машины все успешней управляют сложными технологическими операциями, все лучше переводят научные тексты, уже реферируют статьи, доказывают и выводят теоремы. Компьютер все более становится напарником человека в работе. И заметьте, не только в рутинной. Реферирование да и перевод — это уже творческий, хотя, так сказать, и низшего порядка, труд. Вывод теорем уж тем более!

Сотворчество человека и машины в будущем. Человек станет высвобождать себя для высших видов творческой деятельности, передоверяя машине все остальное. Постепенно, шаг за шагом, но неуклонно. Волнующая перспектива, и лучшего как будто желать нельзя.

Припоминается, как лет пятнадцать назад многим рисовалась такая идиллическая картина далекого будущего: сплошные заводы-автоматы, человек-управитель лишь нажимает на кнопки. Что ж, «далекое будущее» кое-где стало явью. Вот уральский новотрубный завод. Производством управляет ЭВМ, перед которой поставлена задача сделать сколь можно больше труб отличного качества. Как — это уже ее дело. Человек не вмешивается. Он лишь сидит за пультом. Один в огромном цехе. На всякий случай. Чтобы чуть что — нажать кнопку.

Воплощенная мечта, легкий труд, идиллия!

Более часа такой работы человек не выдерживает. Очень уж тяжело «ничего не делать», сидеть настороже…

Вот какие зигзаги порой делает вроде бы гладкая и очевидная дорога! Еще парадокс. В народном хозяйстве сейчас все шире внедряются АСУ — автоматические системы управления. И случается иной раз такое: появилась ЭВМ, есть АСУ, все по последнему слову «интеллектуальной техники», а производительность труда… упала. Умственно, психологически люди оказались не подготовленными к взаимодействию с компьютеризованной системой. Ведь обычная ЭВМ, извините, дура: что в нее заложишь, то и получишь. Но мощная; дело ей задашь или глупость, все перемелет охотно и возведет в квадрат. Прийти к ней с навыками работы на счетах все равно что с телеги пересесть за штурвал самолета.

Теперь приглядимся, как велико поле творчества в науке. Девять десятых нового в ней, оказывается, создают десять процентов научных работников. Действительность несколько отличается от ходячих представлений, будто занятие наукой — синоним творчества!

Перейдем на другой этаж умственной деятельности. В механизме научно-технического прогресса есть совершенно незаменимое звено — изобретение. Новое, небывалое прежде решение, без которого новой техники никак не создашь.

Изобретение — не открытие; есть люди, у которых десятки авторских свидетельств, патентов. Как правило, это не ученые, даже не всегда люди с высшим образованием. Специфика изобретательства такова, что им могут заниматься и ученые, и инженеры, и рабочие, — практика это подтверждает вполне. Меж тем внедренное изобретение в среднем дает от трехсот до ста тысяч рублей прибыли. Выгоднейшее дело!

Посмотрим, каков же у нас резерв изобретательства. Ученых, инженеров, инициативных рабочих в стране миллионов десять, надо полагать, наберется. Это, скорей всего, в минимуме. Пусть каждый из них сделает хотя бы одно изобретение раз в десять лет. Итого будет миллион изобретений ежегодно. Умножим это число на минимальную среднюю сумму дохода от изобретательства. Получаем сто миллиардов рублей прибыли. Больше четверти ежегодного национального дохода!

Фантастика и утопия, потому что реально нет ничего лаже отдаленно похожего. Может быть, изобретений делается столько, сколько надо? Отнюдь. На любом мало-мальски крупном заводе есть темник «узких мест» производства, которые необходимо, с помощью рационализации и изобретательства, расширить. Пункты в этих темниках часто не меняются годами.

На нехватку изобретений остро реагирует мировой рынок. На Западе — подчас весьма уродливо. Промышленный шпионаж за новинками существует очень давно, но сейчас он переживает бум. Возникла масса специализированных организаций, которые по всем правилам современной разведки, с использованием вертолетов, электронных средств подслушивания и обычного подкупа, охотятся за любыми техническими и технологическими новинками. Вот какой остроты достигла конкурентная борьба за дефицитные изобретения!

Отчего же нехватка, что мешает использовать вроде бы колоссальный потенциальный резерв изобретательства? Проблему организации дела оставим в стороне, не она нас сейчас интересует. Важнее тот ответ, который можно услышать: «О каком резерве идет речь? Изобретательство — особый вид творчества. Рассуждать так, как рассуждаете вы, столь же нелепо, как ожидать от десяти миллионов людей по миллиону хороших повестей ежегодно».

Довод серьезный. Но заметили, какая за ним открывается перспектива? Никогда, даже в самом отдаленном будущем, все инженеры и рабочие не смогут заняться в своей профессии подлинным, трижды необходимым обществу творчеством. Нет призвания, нет способностей — и точка! То же самое рассуждение можно перенести на науку, на все профессии настоящего и сколь угодно далекого будущего. Довольно безотрадная получается перспектива…

Несколько веков назад развитие капиталистических отношений поставило проблему всеобщей грамотности. Вспыхнули яростные споры: возможно ли всех нормальных здоровых детей обучить грамоте? Посильно им это?

Сейчас, когда спор давным-давно решен жизнью, он кажется наивным. Теперь развитие уже социалистического общества диктует введение всеобщего среднего образования. Тут даже особых споров не возникло — можно ли, посильно ли оно для всех мальчиков и девочек? Но попробовал бы кто-нибудь огорошить этой новостью педагогов, скажем, восемнадцатого века. Да их, чего доброго, инфаркт хватил бы!

И вот не успел еще совершиться переход ко всеобщему среднему образованию, как на горизонте всплывает вопрос: можно, надо ли учить всех творчеству? Задачи будущего накладываются на задачи настоящего — таков ритм века!

Между прочим, у нас один писатель приходится на несколько десятков тысяч человек; в Норвегии, Исландии — на несколько сотен, хотя, конечно, никакой особой генетической предрасположенности норвежцев или исландцев к литературному творчеству не существует. Это к вопросу о творческих призваниях.

Впрочем, дело не в этом, точнее, не только в этом. В семнадцатом веке выдающийся французский философ и математик Декарт писал: «И право, мне кажется удивительным нрав большинства людей, — они весьма старательно изучают свойства растений, движение звезд, превращение металлов и предметы подобных наук, но почти никто не помышляет о хорошем уме…» Минуло три с лишним столетия — да каких! — и один крупный советский физик заметил недавно, что ум человека, судя по всему, ничуть не усовершенствовался за века и тысячелетия. Мы куда больше знаем, это верно; потому что, как выразился еще Ньютон, стоим на плечах гигантов. В остальном мы, похоже, берем не качеством, а количеством. Будь дело иначе, уровень мысли древних показался бы нам банальным. Этого нет. Любой крупный современный ученый, раскрывая сочинения древнегреческих философов, находит в них такой полет мысли, такую мощь и силу, что впору позавидовать.

Однако не все и тут неизменно под солнцем. Слово «эвристика» впервые появилось семнадцать веков назад в трудах греческого математика Паппа Александрийского и обозначило собой поиск правил, закономерностей, способов творческого мышления. Редкий, обычно любительский поиск в этом направлении давал с тех пор почти нулевой результат. Лишь в последнее время пристальный рентген науки стал проникать в тайники творчества. И кое-что открылось.

Полвека назад опросили американских изобретателей: «Считаете ли вы, что изобретательские способности прирожденные или изобретательству можно учиться?» В семидесяти случаях из ста ответ был таков: «Научиться изобретать нельзя». Наука была вынуждена согласиться. А что она могла предложить?

Сегодня в СССР работает более тридцати школ, в которых учат изобретательскому творчеству инженеров, научных сотрудников, рабочих; бывает, для опыта берут школьников, — у них, насколько позволяют знания и опыт, получается тоже успешно. Занятия ведутся по программе, учебным пособиям, основанным на отечественной методике — АРИЗе (алгоритм решения изобретательских задач). Этот алгоритм не один год опробовался на различных предприятиях, в научных центрах и дал убедительный результат резкого повышения к. п. д. изобретательского труда. Выяснилось и то, что изобретательские проблемы, которые дотоле не поддавались многолетней осаде, с помощью АРИЗа берутся иногда за считанные дни. Для тех, кто видел метод в действии, не кажутся преувеличенными слова исследователей: «Изобретательскому творчеству можно учить, как учат математике; одаренность у людей разная, но в принципе каждый нормальный человек может при желании овладеть изобретательством и использовать АРИЗ на производстве так, как инженер использует математику».

А вот данные по США: в пятидесяти университетах введен «курс творческого мышления»; ежегодно выходит около ста книг на эту тему и защищается более десятка диссертаций. И, что уж совсем неожиданно, с той же целью открыты сотни курсов фантастики…

При чем тут фантастика?

Чтобы учить творчеству, надо знать его слагаемые, что от чего зависит, где расположено «магнето» и как его запускать. Нужны знания — это бесспорно и давно известно. Нужно владеть логикой — тоже бесспорно. Но слово «эрудит» отнюдь не синоним слову «творческая личность». И «логик» тоже. Знания можно уподобить топливу; логику — системе подачи топлива. А что еще должно быть в «моторе»?

В свое время Альберт Эйнштейн высказал такую парадоксальную мысль: «Воображение важнее знания, ибо знание ограничено. Воображение же охватывает все на свете, стимулирует прогресс и является источником его эволюции».

С последним утверждением согласиться трудно: не воображение, а потребности служат источником прогресса. И насчет того, что важнее, тоже вопрос спорный. Но творческий ум всегда высоко оценивал воображение. Известный химик восемнадцатого века Пристли считал, что по-настоящему великие открытия могут делать лишь те ученые, которые «открывают свободный путь своему воображению». Кстати, он едва ли не первый высказал мысль, что доля воображения в технике и механике выше, чем в художественном творчестве… С этим вряд ли бы согласился известный испанский поэт Лорка: «Для меня воображение, — писал он, — это синоним способности к открытию».

«Вообразить, — это значит — вдруг увидеть. Увидеть хорошо, ловко, правдиво…» — солидаризуется с ним певец Федор Шаляпин. Но прав и Пристли. Так, по мнению Резерфорда, «опыт без фантазии или воображения или воображение без проверки опытом может дать немногое».

А вот каково мнение обо всем этом современной науки. «… Сегодня человечество не удовлетворяет уже стихийное творчество. Отсюда и родилась общественная необходимость научного управления творческим процессом». Меж тем «без развитого воображения нет не только открытия, но и широкого взгляда на вещи, нет активного восприятия действительности, нет гармонично развитой личности, воспитание которой социалистическое общество ставит своей конечной целью». Поэтому упражнения для развития воображения и творчества так же необходимы человеку, как и физическая подготовка».

Это пишут советские исследователи Ц. Короленко и Г. Фролова в недавно вышедшей книге с характерным названием «Чудо воображения». А в таком авторитетнейшем издании, как Большая советская энциклопедия, мы читаем: «Развиваясь вместе с усложнением процесса труда и общественных отношений, воображение становится одним из основных элементов сознания и деятельности человека…»

Воображение становится одним из основных элементов сознания и деятельности человека. Становится! Это многое объясняет. И то, почему до сих пор мало кто прислушивался к тем оценкам, которые давали воображению крупнейшие писатели, ученые, художники. И то, почему в обыденной жизни к воображению, фантазии часто относятся прохладно. Знания — это ясно, они нужны, без них — никуда, а воображение… Какие-то фантазии, грезы — зачем?

Слова энциклопедии объясняют и то, почему паука и следом практика вдруг так заинтересовались «фантазиями». И до чего дело дошло! На очередной национальной конференции по проблемам творчества выступает директор — распорядитель Комиссии гражданских служб США. Комиссия эта у нас малоизвестна; между тем это, по существу, федеральный отдел кадров, ответственный за подбор и расстановку миллионов чиновников. С обширной исследовательской лабораторией, кстати сказать. И вот с высокой научной трибуны «главный кадровик» Америки основным свойством творческой личности объявляет воображение…

Небезынтересно, как практика уже использует воображение. Двадцать с небольшим лет назад, впервые в истории, возник метод активизации творческой, прежде всего научно-технической, деятельности — «мозговой штурм». Суть метода проста. Имеется задача, проблема, которая обычным усилиям не поддается. Тогда собирают специалистов, чтобы они выдвигали любые — хоть «в плане бреда»! — идеи. Критиковать идеи нельзя, их можно только подхватывать, развивать, выдвигать свои (анализ, критика, отбор — потом). Вот в принципе и все…

Метод оправдал себя и стал широко применяться. А что, собственно, было сделано? С воображения сняли узду…

Скоро, однако, выявились недостатки метода. Неуправляемое воображение подобно ненацеленному тарану: может сокрушить преграду, а может скользнуть мимо.

Воображение штука сложная. Один небольшой пример. Гоголевский Манилов — вот уж кто не страдал скудостью воображения! Но, как говорится, упаси нас от такого «творчества»… В чем тут дело, для современной науки не секрет. Есть воображение активное, а есть пассивное. Первое в основном нацелено на внешний мир и служит достижению цели. Второе обращено внутрь и от житейских задач оторвано. Бывает достаточно одной серьезной жизненной неудачи, чтобы человек попал к нему в плен и замкнулся в иллюзорном мире.

Двойственность воображения естественна, поскольку все в мире может служить и добру и злу; лекарством нетрудно отравиться, а из ядов делают отличные лекарства. То же самое и в психической жизни: усвоение тех же знаний — благо, но как легко здесь переутомить человека и швырнуть его в болезнь! И воображение даже в теории нельзя разделить на «хорошее» и «плохое». Не только потому, что его активная и пассивная форма переплетены в сознании, как уток и основа в ткани. Уж где, казалось бы, концентрат пассивных фантазий, так это в сновидениях! Начисто вроде бы бесполезная вещь… Проверили. Давали человеку выспаться, но лишали его сновидений. Оказалось, что это верный способ загнать человека в невроз. Кстати, многим писателям, ученым, художникам замечательные идеи и образы приходили как раз в сновидениях.

Раз уж мы коснулись патологии, то вот небольшая сцена. Сидят люди и с отрешенным видом порой изрекают: «Свинцовое окно!», «Квадратный шар!», «Горячий лед!»

Палата умалишенных? Отнюдь! Идет вполне серьезное занятие по методу синектики, которая явилась усовершенствованием «мозгового штурма». Если раньше эпизодически собирали тех или иных специалистов, то теперь создают уже постоянные и тренированные группы — таково основное отличие синектики. Тренируют людей прежде всего на воображение. Чтобы развить фантазию, надо, допустим, в виде упражнения быстро придумать десять несовместимых сочетаний. Кстати, это не так просто, как кажется. Тот же «горячий лед», например, не годится: получен такой в лаборатории. Вообще фантазирование нелегкое дело, хотя многие убеждены в обратном.

Синектика доказала большую, чем «мозговой штурм», эффективность (американские фирмы платят за обучение своих специалистов синектике многие десятки тысяч долларов). Но проблему управляемости воображения толком не решила и она.

Сложней подход к этой проблеме в АРИЗе.

Гением изобретательства называют Эдисона. Но о его методе хорошо сказал другой крупный изобретатель — Николай Тесла: «Если бы Эдисону понадобилось найти иголку в стоге сена, он не стал бы тратить времени на то, чтобы определить наиболее вероятное место ее нахождения. Он немедленно с лихорадочным прилежанием пчелы начал бы осматривать соломинку за соломинкой, пока не нашел бы предмета своих поисков».

Бессистемный поиск, он же метод «тыка», он же метод «проб и ошибок»; надо быть гением и жить очень долго, чтобы на его основе добиться таких успехов, как Эдисон. Меж тем, когда под рукой нет спасительного круга научной теории, так действует всякий, кто незнаком с достижениями современной эвристики. Мысленно он топчется вокруг и около изобретательской задачи, не имея понятия, куда же идти. Это напоминает игру в жмурки.

АРИЗ дает в руки компас и карту.

Скажем, так. В годы войны возникла неотложная задача. Существуют ваграночные печи, которые обладают одним неприятным свойством: время от времени из трубы выбивается пламя. Город затемнен, а здесь — шутка ли! — такой демаскирующий фактор. Процесс же на время налета остановить нельзя. Не удается и трубу надежно прикрыть колпаком — падает тяга.

Эту задачу, несмотря на обещанные вознаграждения, в годы войны нигде разрешить не удалось, хотя, как мы сейчас увидим, для победы над ней вполне достаточно школьных знаний.

Учебник по АРИЗу не столь уж мал по объему, мы его пересказывать не будем — упростим до предела. Первый «шаг», первое требование методики — надо представить, вообразить идеальный конечный результат. Будто нам дали волшебную палочку: взмахни ею — и получишь искомое.

Смысл этого требования вот в чем. Изобретение — всегда переход к новому качеству. Топтаться поэтому нельзя, нужен скачок, прорыв, выход мысли на новую орбиту. А притяжение, инерция существуют не только в физике. Двери первых вагонов московского метро были снабжены ручками. Зачем, двери-то автоматические! Ну как же, все двери имеют ручки… Это мелочь, курьез, бывает и посерьезней. Телескоп появился только в начале семнадцатого века. А оптика позволяла решить эту задачу столетия на два раньше. И потребность была огромная — не в телескопе, так в подзорной трубе, — военная, морская, жизненно важная. Но изобретение, которое так сильно ускорило науку, запоздало. И ясно почему. Качество линз было неважным. Соединить одну мутноватую линзу с другой — что выйдет? Недостатки сложатся…

Новое часто противоречит «здравому смыслу». В сороковых годах Максутов изобрел новый вид телескопа. И с удивлением обнаружил, что его можно было придумать и сделать еще во времена Ньютона! Мешал в принципе тот же «психологический барьер». Изобретения, как показал их тщательный анализ, систематически запаздывают если не на века, то на годы и десятилетия.

АРИЗ сразу требует от мысли скачка. Никаких «невозможно», «этого не может быть», — воображению все доступно!

Хорошо, наш идеальный результат… Ага! Пламя не выбивается из трубы.

Мало, однако, сделать скачок, надо его сделать в правильном направлении. В АРИЗе предусмотрена корректировка фантазии. Ее механику излагать не будем, просто проверим себя: «А если пламя выбивается, но невидимо с воздуха, будет ли это идеальным результатом?»

Наш здравый смысл немедленно заявляет протест: да как же это ночью возможно невидимое пламя?!

Меж тем задача уже решена. Кто не убоялся «сумасшедшинки», тот сразу прикинет: а вот пламя газовой горелки на кухне в солнечном луче незаметно… Все дело в контрасте источника света и фона. Значит, что надо сделать? В нужный момент окрасить пламя печи в синий цвет. С помощью добавки медного купороса, к примеру. Тогда его не будет видно с воздуха.

Теперь, надо полагать, станет понятней результат исследований, которые показали, что при прочих равных условиях (способности, знания, опыт) тем людям легче и быстрей даются изобретения, которые систематически читают фантастику. Это «литература воображения», в ней все построено на парадоксе, на «сумасшедшинке». Вот что сказано о ее роли в книге «Алгоритм изобретения», где излагаются теоретические и методологические основы изобретательского творчества: «НФЛ помогает преодолевать психологические барьеры на путях к «безумным идеям», без которых не может развиваться наука… Нельзя, конечно, сказать, что НФЛ стала незаменимым инструментом научно-технического творчества. Но она, безусловно, является одним из важных инструментов».

Поэтому не приходится удивляться тому, что в США открываются курсы изучения фантастики. Что в состав синектики входит прием «научно-фантастического изобретательства». Что в СССР при обучении изобретательскому творчеству слушателям настоятельно рекомендуют читать фантастику.

Воображение — это, в сущности, способ гибкого и свободного моделирования ситуаций, поступков, явлений, воспоминаний, образов. Своеобразная игра с элементами мира. Можно предположить, что в ходе эволюции воображение развивалось как средство познания настоящего и предугадывания будущего. Ведь чем полнее и шире такое моделирование возможных событий, тем меньше элемент внезапности, быстрей и лучше реакция на новую ситуацию, тем выше шанс на успех. Не в том ли, кстати, секрет значимости «бесполезных сновидений», что это особый полигон подсознательного моделирования?

Ситуация ныне меняется как никогда быстро. Поэтому роль воображения куда шире утилитарной подгонки его к требованиям научно-технического прогресса. Английский исследователь К. Вильсон пишет: «Воображение — это способность схватывать реальность факторов, которые в настоящее время не воздействуют на наши органы чувств. Это сила проникать вне настоящей реальности, как радар способен проникать сквозь облака. Человек медленно развивает психическую силу, аналогичную радару, чтобы освободить себя от избранной им самим узости восприятия».

Без «мысленного радара» нам обойтись уже нельзя. Тревожным сигналом стало внезапное, наукой не предсказанное ухудшение экологической обстановки. Дальше так дело идти не может. Нельзя мчаться, видя лишь на расстояние вытянутой руки. Даже по знакомой дороге нельзя, а уж по неведомой тем более. Не случайно именно в шестидесятых годах, когда перед всеми грозно возник силуэт экологического кризиса, стала бурно развиваться прогностика, футурология.

Опыт прогностического, научного дальновидения пока мал, опыт художественного, фантастического — огромен. И хотя это разные вещи, к фантастике стоит приглядеться с этих позиций, быть может, нам удастся уловить какие-нибудь закономерности.

На пороге пятидесятых годов вышел сборник научно-фантастических рассказов с характерным названием: «На грани возможного». Его автор честно предупреждал, что фантазирует лишь о том, что вот-вот сбудется в лаборатории ученых.

С тех пор сбылось много такого, что автору и не снилось (в рамках тогдашней оптики, например, казался невозможным лазер). А то, что мнилось фантасту осуществимым и близким, за редким исключением так и не сбылось. Как не сбылись и те предвидения Жюля Верна, которые он выводил из частных, вроде бы близких к выходу в жизнь разработок своего времени. Похоже, дело не в таланте. Фантастика перестает работать, как только от нее требуют «близкого прицела».

И можно понять почему: упершись взглядом в листву, нельзя разглядеть леса. Тот же радар был создан для дальновидения, отнюдь не для обзора заоконного пейзажа. Очевидно, мощное воображение мало что даст и для «ближней прогностики»; здесь важнее логика.

Сконцентрированная в фантастике сила воображения целит за горизонт видимого и потому очевидного. Думаете, она не засекла грядущую тень экологической угрозы? «Настанет день, когда деревья будут из металла, луга — из войлока, а морские побережья — из металлических опилок!.. Это «прогресс».

Сказано Жюлем Верном лет сто назад, когда дурным бредом показались бы пластмассовые (иные губит смог) пальмы лос-анджелесского бульвара и усеянные консервными банками берега рек, озер и морей. А малоизвестный французский фантаст Робида в конце девятнадцатого века написал роман о наших днях, абзацы которого о состоянии природы кажутся выдержкой из сегодняшней газеты. В целом роман, конечно, наивный, но горожане в нем, между прочим, не только страдают от промышленного загрязнения, но и обыденно смотрят телевизор…

Радар художественного воображения засекает крупные, скрытые далеко за горизонтом явления. Но изображения, которые он дает, надо, если хотите, дешифрировать, как дешифрируют снимки с Марса.

Лазер, по свидетельству справочников, появился в 1960 году. Это верно, но с поправкой. В 1897 году лазер возник на страницах романа Уэллса «Борьба миров» под именем «теплового луча». В 1925 году его скрытую мощь снова продемонстрировал инженер Гарин.

Все чистая игра воображения. Настолько, что поколения научных комментаторов повести А. Толстого, отдавая должное писательской выдумке, на всякий случай предупреждали читателя, что никакого такого луча быть не может.

Примечательно вот что. В романе Уэллса лазер (простите, «тепловой луч»!) — изделие сверхвысокой инопланетной техники. И даже когда генератор луча попадает к людям, они его устройства понять не могут. В повести А. Толстого гиперболоид — изделие уже чисто земное и даже не очень сложное.

Этим этапом работы фантазии соответствовали такие этапы действительности. 1897 год: наука и близко не подошла к идее лазера. 1925 год: А. Эйнштейн, о чем Толстой не знал, уже заложил основу теории лазерного излучения. Сам лазер появился в 1960 году, но, как заметил один из его создателей, он вполне мог быть создан еще в конце 20–х годов…

Тут уместно вспомнить мнение известного советского физика Д. Блохинцева: «Несколько слов о роли писателей-фантастов. Насколько я могу судить, большая часть их предсказаний попросту ошибочна. Однако они создают модели, которые могут иметь и на самом деле имеют влияние на людей, занятых в науке и технике. Я уверен, например, в таком влиянии «Аэлиты» и «Гиперболоида инженера Гарина» А. Н. Толстого, увлекших многих идеями космических полетов и лазера».

Надо ли к этому добавлять, что увлечь может только подлинно художественная, талантливая фантастика?

В одной зарубежной работе недавно была даже сделана попытка вывести формулу, связующую чтение фантастики в молодости со скоростью научно-технического прогресса, которую это поколение впоследствии задаст. Ничего удивительного в такой попытке нет. Было бы наивно думать, что совпадение тех стран, которые идут в авангарде НТР, с теми, где широко читают и пишут фантастику, случайно. Фантастика не просто развивает воображение и побуждает к прогностическому мышлению. К. Циолковский давно вывел формулу: «Исполнению предшествует мысль, точному расчету — фантазия».

Надо лишь реализовать заложенную в ней энергию.

Это оказалось делом более сложным, чем использование возможностей, скрытых в знаменитой формуле Эйнштейна е = тс2. Атомной энергией мы уже давно пользуемся, а к овладению энергией творчества лишь приступаем. Сейчас там обнаружен свой, способный возбудить цепную реакцию «уран» — воображение. Им, понятно, дело не исчерпывается; обнаружатся новые возможности, о существовании которых мы пока, быть может, не подозреваем. Но и Волга начинается с ручейка; его можно и отвести в болото, и перегородить плотиной, и расчистить.

Сейчас мы вышли — нас вывела жизнь — на берег такого ручейка. Где-то о нем еще и не слышали, а где-то уже поставили на нем турбинку. Долгие годы действует при Новосибирском Академическом городке клуб юных техников. Отборочная олимпиада — конкурс фантазеров. Двери клуба открываются перед теми, кто способен придумать фантастический проект, сочинить фантастический рассказ, написать фантастическую картину. Можешь фантазировать — тебе открыт путь в технику.

Но техника только средство. И ничего более. Нет творческой и гармоничной личности без развитого воображения — так говорит сегодня наука. Становление такой личности — вот цель научного социализма.

Надо ускоряться!

Об Эдисоне рассказывают — возможно, быль, может быть, анекдот. Пришел к нему вдохновенный молодой человек и сказал, что он задумал изобрести универсальный растворитель. Такой, чтобы, значит, растворял все. «Отлично! — сказал Эдисон. — А в чем вы будете хранить свой растворитель?»

Долгое время этот довод казался неотразимым. Он уподобился тому «крайнему пределу», которым на древних картах обозначили запрет дальнейшего мореплавания. Несколько лет назад «Пионерская правда», по инициативе разработчиков АРИЗа, предложила своим читателям найти способ хранения универсального растворителя. Пришло множество ответов. Некоторые школьники предложили сразу два надежных способа хранения вещества, которое растворяет все…

Дело идет!







Всеволод Ревич. НА ЗЕМЛЕ И В КОСМОСЕ

ЗАМЕТКИ О СОВЕТСКОЙ ФАНТАСТИКЕ 1975 ГОДА

СРЕДИ НАИБОЛЕЕ ЗАМЕТНЫХ ИЗДАНИЙ 1970 ГОДА в первую очередь следует назвать давно ожидаемое собрание сочинений корифея отечественной фантастики Ивана Антоновича Ефремова, предпринятое «Молодой гвардией». Два тома включили в себя основные рассказы и повести писателя; в первой книге третьего тома переиздан роман «Лезвие бритвы», давно ставший библиографической редкостью. Анализировать произведения И. Ефремова, конечно, нет необходимости, о них существует большая критическая литература, и сам четырехтомник снабжен обстоятельным предисловием Е. Брандиса и В. Дмитревского.

«Молодой гвардией» выпущен также оригинальный по замыслу сборник под названием «Лунариум». Такая книга могла появиться только в наши дни, когда действительно фантастика стала проникать в жизнь и даже отставать от нее, когда по лунной поверхности двинулся советский луноход, причудливый вид которого не сумел, кстати, предсказать ни один фантаст-писатель и ни один фантаст-художник, когда под настоящей, документальной фотографией ставится подпись — название фантастического романа: «Первые люди на Луне». Составители сборника перемежают официальные сообщения и очерковые записи о достижениях космонавтики и других наук в освоении и изучении Луны с фантастическими произведениями, в которых описано, как несколько лет или десятилетий назад люди представляли себе те самые первые шаги по «лунной пыли», как, по мнению фантастов, будут развиваться события в дальнейшем — в желательном или нежелательном направлении. В «Лунариуме» помещены рассказы, повести и отрывки из романов Г. Уэллса, А. Беляева, А. Толстого, А. Кларка, Р. Хайнлайна, А. Платонова и других крупнейших советских и зарубежных писателей.

А ТЕПЕРЬ ПЕРЕЙДЕМ К НОВИНКАМ 1975 года. Снова начнем обзор с книг для младших школьников. Фантастическая литература, адресованная юным читателям, может посоревноваться в популярности с фантастикой для взрослых, условно говоря. Условно — потому, что и у самой что ни на есть взрослой фантастики основной читатель — это юноша, подросток. Нет нужды повторять, какое важное значение для развития фантазии, воображения, остроты ума у ребенка, для становления основ его мировоззрения может иметь хорошая научно-фантастическая книжка. Но «специально» детских фантастов у нас совсем немного. Один из них — это Евгений Велтистов.

Две повести Е. Велтистова: «Электроник — мальчик из чемодана» и «Рэсси — неуловимый друг» — печатались раньше, но третья — «Победитель невозможного» и вся трилогия целиком изданы впервые, так что есть основания рассмотреть ее как цельную книгу, объединенную не только общими героями, но и единством идей, единством избранного взгляда на жизнь.

Юные читатели книги, конечно, поймут, что невозможно создать кибернетического робота, который бы по внешности ничем не отличался от обыкновенного мальчика, а по способностям намного превосходил бы его, но появление Электроника в книге не нанесет никакого ущерба формированию научных представлений у школьников. Они поймут: все, что описывает Е. Велтистов, — веселая шутка, но шутка с большим смыслом. Они поймут, что все математические и нематематические задачки, которые встретятся в жизни, им придется решать самим. Впрочем, это понимают и герои книги, хотя они иногда и прибегают к помощи Электроника, но только тогда, когда очень уж трудная задачка попадается, а так они вполне самостоятельные личности, эти мальчишки и девчонки из 7–го, а затем и 8–го класса «Б» спецшколы, готовящей специалистов-кибернетиков.

Есть много симпатичных страниц и во второй и в третьей повести, но, мне кажется, что больше всего Е. Велтистову удалась первая — «Электроник — мальчик из чемодана». Может быть, потому, что наряду с невероятными приключениями удачно схвачена психология семиклассника, отнюдь не лентяя, не лодыря — наоборот, Сережа Сыроежкин обуреваем множеством честолюбивых и весьма серьезных замыслов. Но, встретив своего кибернетического двойника, он искренне радуется, что того можно отправить вместо себя в школу, что не надо учить уроков и т. д. Эта «двойная жизнь» Сережи, его восторги, его муки совести и, наконец, признание — все это изображено тонко, смешно и поучительно.

А самый идеальный, сверхидеальный школьник — это Электроник. Он умеет быстрее всех бегать, быстрее всех считать, он знает всё на свете. И хотя Электроник — машина, напоминающая «слоеный пирог», он состоит из множества молекулярно-электронных пленок, в том-то и секрет привлекательности книги, что искусственный мальчик наделен чертами естественного, и мы вправе говорить об образе Электроника. Хотя сам он только на довольно позднем этапе своего развития надумал поинтересоваться, что это такое за штука — «душа», чем поставил Сережу Сыроежкина в немалое затруднение, на самом деле душа у него есть с самого начала. Например, Электроник добр и отзывчив, а это чисто человеческие, этические категории, к машинам они неприменимы. Общаясь с людьми, со своими друзьями-школьниками, беря у них все самое лучшее, Электроник все больше и больше очеловечивается, если так можно сказать, и под конец ему действительно удается победить невозможное: осознать себя существом мыслящим, как человек, и чувствующим, как человек. И если понятие счастья можно отнести к роботу, то в этот момент Электроник становится счастливым.

Индивидуальными особенностями обладает и Рэсси — Редчайшая Электронная Собака. Это не только совершеннейший аппарат, способный быстрее всех бегать, плавать, летать, она еще и настоящий друг, недаром ей придан внешний вид симпатичного терьера. Когда зловещий антипод профессора Громова Манфред фон Круг обманным путем завладевает Рэсси и стирает электронную память, заставляя ее забыть прежнюю жизнь, прежних друзей, возникает ощущение, что действительно произошло расставание с дорогим существом.

Как и во многом схожую по идеям трилогию В. Мелентьева «Черный свет», о которой шла речь в одной из предыдущих статей «Мира приключений», повести Е. Велтистова отличает важное достоинство — их современность. Они обращены к сегодняшним школьникам, и в них изображены сегодняшние школьники, хотя действие и отнесено в не слишком далекое будущее. Их интересы в наш атомный, электронный, космический и т. п. век необыкновенно широки. Кто из нынешних семиклассников не мечтал победить невозможное: изобрести вечный двигатель, решить знаменитую теорему Ферма, стать олимпийским чемпионом, совершить путешествие в дальние-дальние страны, но не с целью просто так поглазеть, а с какой-нибудь полезной для людей целью.

Побеждать невозможное умеет как раз фантастика. Е. Велтистов воплотил в жизнь эти мечты. В занимательной форме писатель касается самых многих животрепещущих проблем сегодняшнего мира, например, охраны природы — его герои ведут борьбу с жадными и бездушными дельцами за спасение редких животных. Читатели книги узнают о таких «взрослых» вещах, как электровычислительная техника, искусственный интеллект, эвристика, место человека и Земли во Вселенной и т. д. Читатель приобщается к этим сложнейшим проблемам, они входят в сознание ребенка, в его мировоззрение.

Попутно мне бы хотелось отметить прекрасные рисунки Евгения Мигунова. Е. Мигунов работает уже не над первой фантастической книгой, он, например, иллюстрировал «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких и «Девочку с Земли» Кир. Булычёва. Художника можно в полной мере назвать соавтором писателей. Героев книги, которым он дал зримую внешность, уже и не представишь себе по-другому.

Анатолий Мошковский адресует свою книгу «Пятеро в звездолете» (издательство «Детская литература») еще более юному возрасту. В сущности, это сказка, ведь в современных сказках все реже встречаются избушки на курьих ножках и все чаще суперсветовые звездолеты, которые с непринужденностью бабочек перепархивают с одной обитаемой планеты на другую; чудеса, которые творят и с которыми встречаются отважные космопроходцы, не могли себе и представить фольклорные волшебники.

Пятерка ребят, живущих в прекрасном городе Сапфирном, мечтает поскорее непосредственно включиться в те интересные и разнообразные дела, которыми занят мир будущего. По их мнению, взрослые непростительно долго не доверяют им ничего серьезного, хотя в свои 12–13 лет они вполне созрели для самостоятельных дел. Нетерпение ребят столь велико, что они в один прекрасный день тайком пробираются в пустой звездолет и отправляются на нем в далекий путь, чтобы собственными глазами увидеть необыкновенные миры, а может быть, и сделать великие открытия.

Их предосудительное с точки зрения педагогики поведение отчасти оправдывается, во-первых, тем, что дело происходит во время летних каникул и, следовательно, с уроков они не сбегают, а во-вторых, звездолет, на котором они удрали, был настолько автоматизирован, что никакие опасности путешественникам не грозили, если они, конечно, вели себя разумно, что, надо признаться, делали не всегда и потому попадали во всевозможные переделки. Но в этих приключениях закалялись их характеры, они избавлялись от детского эгоизма, учились уважать стремления и желания других, учились выдержке, хладнокровию, чувству локтя. А характеры у всех были разные — от самовлюбленного и нетерпимого Жени Колесникова до веселого увальня Жоры-Обжоры. И для каждого полет не прошел даром, каждый исправил какие-то недостатки в своем характере и еще лучше понял, как велика и сложна Вселенная и как много надо знать и уметь, чтобы заработать право называться представителем нашей замечательной зеленой Земли.

В том же издательстве вышла еще одна книга для детей — «На планете исполнившихся желаний» Нинель Максименко.

«Я люблю читать книжки по научной фантастике. Вообще многие любят. Мой папа, например, тоже любит, хотя он и взрослый. Я знаю, что фантастика будит научно-техническую мысль и учит мечтать. Не спорю. Может, это и так. Может быть, она и будит и учит. За это, наверное, ее взрослые и любят. А я люблю ее совсем не за это. Просто ее читать очень интересно, и вот нисколечко не скучно, а наоборот».

Такое сочинение однажды написал шестиклассник Гоша Вовиков. И еще он сказал в этом сочинении: «И вообще я бы очень хотел, чтобы что-нибудь такое необыкновенное и со мной случилось». За это сочинение учительница затруднилась выставить Гошке оценку, а писательница Н. Максименко решила осуществить мечту своего юного героя. С Гошкой все время случаются самые невероятные истории, не имеющие, конечно, никаких научных обоснований, но зато прекрасно характеризующие мир фантазий современного школьника, широту его интересов, его немалую — для шестиклассника — эрудицию, а также доброе сердце славного мальчика, которого, впрочем, не всегда понимают взрослые, что приводит к ряду недоразумений, конечно, благополучно закончившихся. Гошке удалось полетать на собственной раскладушке и даже залететь на ней на заседание педсовета, где как раз обсуждалось его «персональное дело», так что мальчик самолично убедился, что был несправедлив к учительнице немецкого языка. В другой раз Гошка сумел организовать в своей квартире цирк зверей, имевший потрясающий успех: но, увы, представление было прервано появлением мрачного соседа, который отличался тем, что по любому поводу и без повода писал заявления в милицию и в суд В третий раз… А в третий раз ничего фантастического и не произошло, просто благодаря Гошкиной наблюдательности и настойчивости он разоблачил жулика и спас невинного человека. Не случайно Гошка собирается стать космонавтом…

Книга Н. Максименко одна из тех книг для детей, которая с удовольствием и не без пользы будет прочитана и взрослыми, которым захочется лучше понять душу, запросы, стремления нынешнего подрастающего поколения.

ПОЖАЛУЙ, ФАНТАСТИКА 1975 ГОДА ОТЛИЧАЕТСЯ ТОЙ особенностью, что действие большинства новых произведений происходит не в космосе, а на Земле. Можно думать, что это симптоматично. Фантастическая литература все больше и больше открывает для себя безграничность обыкновенного земного человека, безграничность земных дел и забот.

Альманах «Фантастика–73–74», выходящий в издательстве «Молодая гвардия», открывается рассказом — пьесой Севера Гансовского «Млечный путь». Несмотря на такое галактическое заглавие, речь в рассказе идет о нашем современнике, а фантастика служит публицистическим приемом, нужным автору, чтобы подчеркнуть историческое величие дел рядового советского труженика.

Февральским вечером в квартире пенсионера Павла Ивановича Алексеева раздается телефонный звонок. С ним удалось связаться людям из Будущего. Старик в растерянности, он никак не может понять, чем он, именно он, Алексеев Павел Иванович, заслужил такую честь, ведь, как он считает, никаких особых успехов в жизни он не добился. Ученым не стал, даже образования не получил, ни в командиры, ни в директора не выбился. Что же он делал? Юношей воевал в рядах молодой Красной Армии, потом рыл котлованы на стройках первой пятилетки, потом в сорок первом… нет, на фронт его не взяли, оставили на заводе варить сталь, а вот жена и два сына погибли в Великую Отечественную… Вот если бы сейчас он снова стал тем девятнадцатилетним парнем, который 23 февраля 1918 года (знаменательная дата!) лежал в снегу под Псковом, ожидая сигнала к атаке на немецкие позиции, он, может быть, по-иному построил бы жизнь…

И Будущее (на то оно и Будущее) делает возможным невозможное: напрямую связывает того юношу с сегодняшним стариком. Происходит волнующий диалог человека с самим собой, с собственной юностью. Казалось бы, он может от многого предостеречь неопытного парня, многому научить, а в результате оказывается, что особенно-то учить нечему, потому что он всегда поступал в жизни так, как должен был поступать: первым вставал в атаку, «выкладывался» на заводе, отдавал хлебные «карточки» детям… Этому не надо учить, это заложено в характере советского рабочего человека.

И, перебрав всю свою жизнь, кажется, сам старик начинает понимать, почему именно он заинтересовал Будущее. Да, он, рабочий Алексеев, имеет право на благодарность потомков. Ничего не исчезает без следа — ни тихое слово, ни скромное дело. Писатель усиливает эту ноту до торжественно звучащего апофеоза: «Мы хотим сообщить вам, что через тысячу лет по всем галактикам, по всем обитаемым мирам пройдет год вашего имени…»

Хорошо написал о славном пути старшего поколения, о бессмертии наших дел С. Гансовский. Жаль, что остальные рассказы в сборнике с трудом подстраиваются под его звенящий пафос. Большинство из них относится все к тем же перевернутым кубикам с примелькавшимися картинками, о которых приходилось писать. Ситуации складываются разные, а картинки остаются одними и теми же.

Бесспорный интерес в «молодогвардейском» сборнике не только для читателей, но и для специалистов представляет публикация юношеского романа Валерия Яковлевича Брюсова «Гора Звезды», приуроченная к 100–летнему юбилею со дня его рождения. Роман, написанный в конце прошлого столетия, никогда не печатался, поэтому рубрика «Забытые страницы» поставлена над ним, видимо, автоматически, он был переписан с рукописных тетрадей брюсоведом Р. Щербаковым. Заполнена еще одна белая страничка в не столь уж богатой истории отечественной фантастики.

Конечно, в этом романе можно заметить и следы ученичества, и подражание Хаггарту, однако в нем предвосхищены многие темы фантастики XX века — и критика замкнутых, изолированных от внешнего мира обществ, и протест против кастовых систем, и громко заявленная поддержка восстания рабов.

Одним из заметных явлений в фантастике 1975 года стал новый роман Евгения Войскунского и Исая Лукодьянова «Ур, сын Шама», вышедший в «Золотой серии» «Детской литературы». Этот роман в какой-то мере продолжает их известное произведение «Экипаж «Меконга». Одним из главных действующих лиц произведения сделан Валерий Горбовский, тот самый, который, если помните «Экипаж», первым сунул руку в прибор, и его палец стал проницаемым для твердых тел. Только тогда Валерий был новичком в науке, практикантом, а теперь он молодой научный работник, сотрудник Института океанологии. Соответственно возросло и количество приключений, в которых «замешан» Горбовский. Это ему поручают выяснить природу загадочной вибрации, периодически возникающей в одной части Каспийского моря (действие романа по-прежнему происходит или по крайней мере начинается в родном для авторов Баку). Валерий попадает на борт инопланетной подводной (а в равной степени и летающей) лодки, и действие начинает стремительно разворачиваться…

Фантастическая посылка романа уже использовалась в нашей научной фантастике. Когда-то, давным-давно, во времена древнего Шумера, на Земле побывал корабль с далекой звезды и захватил с собой мужчину и женщину, у которых родился сын. В наши дни корабль пришельцев возвращается и привозит трех землян обратно, так сказать, «домой». Любителям научной фантастики не надо объяснять, что такое эйнштейновское сокращение времени, в силу которого совершившие космическое путешествие земляне постарели всего на два десятилетия, тогда как на планете минули тысячи лет. И если родители Ура остались такими же невежественными пастухами и пришли в восторг от встречи со столь давно не виденными овечками, то Ур получил полное высшее образование на уровне цивилизации, значительно обогнавшей земную. Он заслан на Землю как разведчик, он должен выяснить, что такое наша Земля и не представляет ли наше беспокойное человечество серьезной опасности соседям по космосу.

Таким образом, Ур, землянин, в котором пока нет ничего земного, становится точкой отсчета, мерилом для сравнения, абсолютной системой координат, которая позволяет посмотреть на человечество как бы со стороны. При этом предполагается, что стремление к постижению тайн мироздания, нравственные категории, понятие Добра и Зла у всех разумных существ схожи. Но в противном случае всякие сопоставления, всякие появления пришельцев, и плохих и хороших, лишились бы смысла, а фантастика — множества интересных страниц.

И вот Ур брошен в гущу земной жизни, земных забот и страстей. Сначала он все время попадает впросак из-за незнания «местных» обычаев, но постепенно шумер-звездоплаватель все более и более осваивается, и авторы расширяют его земные горизонты. В результате авторы создали многоплановый роман, включивший в себя довольно разностильные элементы. И чисто научно-фантастические — например, в рассказе о международном сотрудничестве ученых, пытающихся овладеть дешевой космической энергией. И, так сказать, реалистические — будни научно-исследовательского института. И юмористические или даже сатирические — прелестен эпизод с надписями, которые проступили на лбу у всех, кто ел украденного в колхозе барана. Есть в романе и реконструкция древнейшей истории, и политический памфлет. Не обошлось дело и без любви, той самой, настоящей, горячей, земной любви, которая окончательно сделала Ура человеком, заставила его отказаться от высокой чести быть приобщенным к Мировому Разуму, чтобы остаться навсегда на Земле простым смертным.

В 1975 году вышел новый сборник одного из старейших наших писателей Геннадия Гора, названный, как и самое крупное произведение в книге, «Геометрический лес». Повесть эта носит титул фантастической, но фантастика ее необычна. Она непохожа даже на созданные несколько лет назад фантастические повести самого Г. Гора — такие, как «Уэра», «Странник и время» и т. д. Перед нами, скорее, притча, может быть даже сказка, если только можно назвать сказкой произведение, в котором действуют самые обыкновенные, «бытовые» художники, стюардессы, водопроводчики… Граница между сказкой и фантастикой, конечно, условна, порой неуловима, тем более что в «Геометрическом лесе» действует вполне материальная машина времени, собранная из каких-то ржавых болтов и гаек нетрезвым и небритым дядей Васей, которого тем не менее романтически настроенный почтальон Гоша считает космическим пришельцем. Все же научная фантастика любит делать вид, будто все то, что в ней описывается, происходит на самом деле. Но едва ли автор собирался уверить читателя, что его герой-художник и вправду входил в нарисованную им картину и оказывался в разных мирах и временах. Конечно, это лишь доведенная до овеществления метафора о великой силе искусства, о способности художника к перевоплощению, к умению увлечь своих зрителей, или читателей, или слушателей в чудесный, нереальный, но все же реальный мир, созданный его талантом и воображением. Одновременно речь идет о могучей преобразующей, воспитательной роли искусства. Портрет, сделанный талантливой художницей, перевернул заслуженного клеветника-анонимщика, вернул ему человеческий облик. Конечно, это лишь основные идеи повести. Как всегда, у Г. Гора все его герои — от школьников до сантехников — часто и подробно говорят на различные философские темы, о кардинальных проблемах бытия, времени, пространства. Кроме того, в повести много места занимает быт современных ленинградских квартир и учреждений, который, как правило, подается в сниженном, иногда почти фельетонном ключе, что не всегда хорошо сочетается с высоким настроем рассуждений о смысле жизни и искусства.

Рассказы, включенные в эту же книгу, сам автор не назвал фантастическими, хотя фантастики в них не меньше или, если хотите, не больше, чем в «Геометрическом лесе». Перед нами все та же фантастика интеллектуальных раздумий над загадками бытия. Во многих из них происходят странные временные сдвиги. Скажем, в рассказе «Имя» в современность попадает Левитан, тот самый Левитан, автор «Золотой осени», но никто его не хочет признавать Левитаном, ибо подлинное чудо искусства неповторимо.

Рассказы Г. Гора полны чудес, которые могут встретиться по дороге у людей, конечно, жаждущих встречи с чудом. Но есть и другой круг персонажей, которые, даже и повстречавшись с чудом, готовы растоптать его. Их пугает все непонятное, недоступное их ограниченному кругозору, ломающему привычный ход жизни.

Новые рассказы Виктора Колупаева, напечатанные в коллективном сборнике «Ошибка создателя» (Новосибирск), написаны в иной, условно-поэтической манере. Чудесная машинка, печатающая совсем не то, что пытаются настучать на клавишах ее владельцы, а их сокровенные стремления, в которых они не хотят признаться даже самим себе, — например, стихи вместо диссертации («Пишущий механизм»); герой рассказа «Улыбка» коллекционирует… улыбки, и за верность улыбке, этому олицетворению добра, за попытку сделать так, чтобы все люди могли свободно и радостно улыбаться, другой герой рассказа едва не поплатился жизнью в борьбе с темными силами прошлого; в рассказе «Две летящие стрелы» звездоплаватель получил письма от любимой за много лет до их действительной встречи — таковы некоторые из тем томского писателя.

Примерно в этом же ключе написана и часть рассказов Владимира Осинского.

В. Осинский — новое для советской фантастики имя. «Что там?» (Тбилиси) — его первый сборник. В нем не все одинаково удалось автору, но о писателе следует судить прежде всего по его успехам. А к ним надо отнести цикл рассказов, объединенных под названием «Маяк с Дельфиньего».

Автор не дает объяснений, кто этот молодой человек по имени Рой (рассказ «Маяк с Дельфиньего»), способный спасать людей от несчастий и болезней. Но каждое такое доброе чудо отнимает у Роя часть здоровья и жизни. Он тает, как шагреневая кожа, и приходит день, когда Рой, всегда помогавший другим, не смог помочь себе. Писатель нашел выразительный, волнующий финал, утверждающий и прославляющий бескорыстное служение людям: в нужный момент вдруг загорается много лет бездействующий маяк, под которым был похоронен самоотверженный юноша.

Научный фантаст мог бы назвать такого героя посланцем могущественных цивилизаций, сказочник — волшебником… В. Осинского не занимают жанровые границы, по поводу которых сломано столько критических копий, его привлекает сама нравственная ситуация, само поведение героя.

Чудеса умеет творить и маленькая Грези, наивно — в силу своего возраста — полагающая, что стоит только очень захотеть, и сами собой исчезнут несовершенства того мира, в котором она живет. Увы, все ее чудеса оказываются ненужными, более того, даже противопоказанными обществу фермеров, шерифов и гангстеров («Чудеса маленькой Грези»).

Всякий раз, когда начинаешь читать новую фантастическую повесть, с нетерпением, даже с некоторым спортивным азартом ждешь, в какой же из них на этот раз послышится пронзительный свист и о бедную старушку Землю стукнется очередной космический гость. Ага, вот он, есть! Свистит! «Послышался пронзительный свист, словно от падающей авиабомбы, в воздухе сверкнуло что-то большое, серебристое, затем раздался треск сокрушаемого дерева и глухой удар. «Штука», свалившаяся с неба, пробила насквозь крышу навеса и ударилась о валун…» Ну, от удара предмет — кусок льда, как оказалось, — естественно, раскололся, и в почву попали неведомые семена. Космический «подарок» обнаружился в повести Н. Шагурина «Операция «Синий гном» (сборник «Тайна декабриста», Красноярск). Свалившиеся под навес разоряющемуся американскому фермеру космические семена немедленно взошли и начали расти во все стороны с такой невообразимой энергией, что в кратчайший срок захватили три четверти (!) территории США, естественно, выжив с насиженных мест все народонаселение. Представляете себе, какая паника была в этом самом Новом Свете! И чего только не делали с «железной травой», но ее не брал ни огонь, ни нож. Против нее оказались бессильными не только танки, которым она мгновенно оплетала гусеницы, но даже и водородная бомба, которую обрушило на Космосиану Сильвию вконец растерявшееся американское правительство. Правда, не совсем прояснена цель этого мероприятия; собирались ли пентагоновские генералы в случае положительного эффекта бомбить всю территорию собственной страны? Но этого не понадобилось, так как Космосиана устояла и перед температурой термоядерного взрыва. Чего только не произрастает во Вселенной!

Когда агрессивная травка начала примеряться, как бы перекинуться через Атлантику, и Европа замерла в ужасе, раздался спокойный голос одного крупного ученого… Но прежде чем рассказать, каким образом автор спас человечество от неслыханного бедствия, я хочу предложить вам, дорогой читатель, проделать небольшой эксперимент. Задайте, пожалуйста, оказавшемуся под рукой ученику начальной школы, желательно первокласснику, вопрос: есть, мол, такой сорняк, который растет на глазах и которого ничем не удается выполоть, но с самого начала известно, что растет он только на свету, а ночью замирает; так какое самое простое средство можно отыскать для борьбы с ним? Кто усомнится, что любой ребенок тут же ответит: надо его заслонить от солнца, скажем, накрыть одеялом.

Одеяла, конечно, на три четверти США не хватит, но это уже вопрос чистой техники. Гораздо любопытнее другое: подобное соображение не пришло в голову ни одному нобелевскому лауреату, не говорю о простых министрах и президентах. Лишь через три месяца после начала бедствия это открытие делает советский академик, а чтобы его обнародовать, потребовалось созывать международную конференцию в Венесуэле. Вскоре после его знаменитой речи химики создают особое вещество, которое, растекаясь по листьям и стеблям пленкой толщиной в один микрон (!), полностью изолирует их от света, воздуха и воды. Фантазировать так фантазировать!

Взлетели самолеты сельскохозяйственной авиации, обрызгали чудо-эмульсией заросли, и с кошмаром было покончено, Космосиана превратилась тут же в прах. Я бы, правда, постарался сохранить хоть кусочек; где еще найдешь материал, способный выдерживать миллионы градусов, вся земная техника была бы революционизирована. Но автор этого не счел нужным сделать.

Любителям фантастической литературы не представит труда вспомнить и знаменитую красную траву из романа Г. Уэллса «Война миров», и хищных триффидов Дж. Уиндема. Увы, все великое удается только один раз…

Может быть, и не стоило так подробно останавливаться на неудачной повести Н. Шагурина, но она не единична в своем роде. В ней только, может быть, нагляднее, чем в других, продемонстрированы недостатки подобной литературы, которая почему-то называется научно-фантастической, но в которой нет ни науки, ни фантастики, ни литературы. Теперь будем с нетерпением ждать появления «Космического гостя–76».

РАЗУМЕЕТСЯ, ДЕЛО ВОВСЕ НЕ В КОСМИЧЕСКИХ пришельцах, как таковых, а в отсутствии оригинальных идей и необходимого уровня литературного мастерства. Традиционный космический посланец приземляется и в повести Кира Булычева «Половина жизни» (сборник «Люди как люди», издательство «Молодая гвардия»), но какое это трогательное, человечное произведение, повествующее о силе духа простой русской женщины, попавшей в совершенно небывалые обстоятельства — она была захвачена в плен автоматическими разведчиками с инопланетного звездолета, не способных понять, что имеют дело с разумным существом. Своим героическим поведением волжанка Надежда Сидорова заслужила памятник на планете, где живут совершенно непохожие на людей, но близкие им по разуму существа.

Вообще же надо сказать, что произведения К. Булычева, в том числе книга «Люди как люди», — одно из самых заметных явлений в советской фантастике последних лет. Его рассказы разнообразны по сюжетам, но все же можно найти в них общие, объединяющие черты. Они проникнуты лирикой и юмором. Писатель не стремится к изобретению невероятных фантастических гипотез, хотя порой и блещет оригинальной выдумкой, как, например, в «Сказке о репе». Определяющая тема произведений К. Булычева — человеческая доброта, самоотверженность, стремление людей друг к другу, тема человеческих сердец, открытых для всех хороших людей.

Одно из любимых направлений западной литературы и искусства (в том числе и фантастики) — это пресловутая некоммуникабельность, люди отгорожены друг от друга стеклянными дверями, они видят друг друга, но не слышат, они глухи к страданиям, они не умеют, а то и не хотят помочь ближним, не говоря уже о дальних. Вряд ли Кир Булычев задумывает свои рассказы как сознательную полемику с подобными настроениями, но объективно его рассказы — это полемика с неверием в человека, это утверждение совсем иных начал в людях — добрых, светлых, гуманных. И в этом смысле его рассказы — неотъемлемая часть всей советской жизнеутверждающей фантастики.

Герои рассказов К. Булычева утверждают благородство, благодарность, великодушие, взаимную поддержку как естественные, как единственно возможные отношения между людьми. Для них поступить так, как они поступают, даже совершить подвиг, даже пожертвовать жизнью (например, в той же «Половине жизни» или в рассказе «О некрасивом биоформе») вовсе не значит сделать что-то необычное, исключительное — нет, это для них норма, ежедневная, постоянная норма.

Для писателя нет сомнений, что эти нравственные устои — единственно возможный вариант отношений не только между людьми, но и всеми разумными существами, о чем свидетельствует, скажем, прелестный рассказ «Снегурочка», о симпатии двух существ, по природе своей не могущих даже стоять рядом.

Утверждение такой морали, конечно, не редкость для советской фантастики, но, пожалуй, К. Булычева отличает какая-то всеобъемлющая, огромная человеческая доброта. Не только его герои, но и сам писатель болеет за своих персонажей, переживает, мучается, когда они оказываются в тяжелом положении.

Рассказ «Красный олень, белый олень», может быть, один из лучших в сборнике. Он настолько изящен и тонок по мысли, что грубые определения его темы: непреодолимость прогресса, эстафета разумов, веры в неуничтожимость художественных творений, облагораживающее влияние искусства — не передают его обаяния. Самое важное в рассказе — весьма злободневная мысль: люди, не торопитесь с выводами, когда вы сталкиваетесь с каким-нибудь новым явлением природы, возможно на первых порах вызывающим у вас отвращение и даже ярость, вроде устрашающих злобных горилл, доставивших столько неприятностей земным космопроходцам. Люди, не наделайте непоправимых ошибок, их уже и без того человечество наделало в избытке. Призыв этот обращен, конечно, не к героям рассказа — людям той же высокой сознательности, о которой уже шла речь, а к современному читателю…

Часть рассказов в сборнике К. Булычева происходит в космосе, часть на Земле. Деление это, конечно, чисто формальное. Космос, так сказать, — естественное место действия для фантастических персонажей. Без космоса фантастика не проживет не только года, но и месяца.

Одно из наиболее интересных произведений, события которого происходят за пределами нашей планеты, принадлежит перу Давида Константиновского, известного писателя, но дебютанта в фантастике. Его повесть «Ошибка создателя», вошедшая в уже упомянутый сборник трех сибирских писателей, посвящена разоблачению легенды о роботах, которая часто возникает в фантастике. Легенда эта утверждает некую автономность искусственного разума. Иные фантасты убедили не только читателей, но и себя, что людям будут грозить неведомые беды от этих сверкающих лаком и хромом исполинов.

В повести Д. Константиновского тоже идет речь о бунте роботов. На маленькой лунной станции, где временно осталось всего два сотрудника, роботы из вновь прибывшей партии вдруг свихнулись и впрямь стали угрожать людям. Все поведение «новичков» настолько не лезло ни в какие ворота, что начальник станции Юрков решает докопаться до причин. Разгадка таилась в лаборатории Фревиля, талантливого ученого, но простака в житейских делах. Именно в этой лаборатории изобрели и изготовили роботов, которые так нехорошо себя повели. Оказывается, и в самой лаборатории происходит что-то непонятное, по крайней мере для ее руководителя. Почему-то один за другим из нее уходят самые талантливые работники, освобождая место тупицам.

Оказалось, что честолюбивый помощник Фревиля Арман с помощью тонко рассчитанного психологического давления избавлялся от опасных для себя конкурентов. Технология же производства роботов предусматривала в очередной серии антропоидов воспроизведение психотипа какой-нибудь конкретной человеческой личности, все равно кого, считалось, что это обстоятельство не играет никакой роли. Старые роботы, которые уже несколько лет безупречно работали на станции Юркова, были скопированы с того самого Армана. Когда на станцию прислали более совершенных новичков для замены устаревшего «оборудования», то тут-то и проявились низменные стороны психологии Армана: «армановские» роботы решили спастись любой ценой и скомпрометировать новичков.

Человеческие создания во всем будут повторять и человеческие достоинства и человеческие слабости. Автомобили, которым люди платят такую обширную кровавую дань на дорогах всего мира, вовсе не виноваты в этом, и когда компьютер выдает ошибочный результат, не он ошибается, ошиблись те, кто его конструировал или программировал. Точно так же поведут себя и роботы, если действительно когда-нибудь людям понадобится создать человекоподобные машины. Человек и только человек отвечает за все свои дела и свои создания и всегда способен с ними справиться — такова гуманистическая и оптимистическая мысль автора, хотя и скрытая под иронической формой.

Многое в повести А. Валентинова «Заколдованная планета», напечатанной в «Мире приключений» за 1975 год, может показаться знакомым искушенному читателю научной фантастики. И команда молодых лихих землян, прилетевших на далекую планету с благородной целью — помочь цивилизоваться местным племенам, по неясным причинам застрявшим в своем общественном развитии на уровне палеолита. И открытие внеземного звездолета, пролежавшего неизвестное время в болоте. И даже обнаруженные в нем разумные ящеры, руководствующиеся чуждыми для землян этическими законами. Но привычность компенсирована напряженным сюжетом и во многом удавшейся попыткой автора создать характеры земных энтузиастов-цивилизаторов. Особенно это относится к образу главной героини — Ирины, в которой проявились черты незаурядного ученого, несмотря на ее молодость. Хорошо переданы и ее радость, и ее смятение, когда она поняла, что таинственные пиявки, которых она прилетела изучать как биолог, вовсе не живые существа, а кибернетические устройства неизвестного происхождения.

Интересно выписаны взаимоотношения землян и такриотов. Судя по некоторым фразам из повести, приключения Ирины и ее друзей будут продолжены: молодые люди взялись за дерзкий эксперимент, они решили переселить с Такрии на необитаемую планету злобных существ, названных людьми гарпиями, чтобы вывести из них разумную расу. Хочется пожелать автору смелее отходить от традиционных фантастических ходов…

БИБЛИОГРАФИЯ СОВЕТСКОЙ ФАНТАСТИКИ 1975 ГОДА

А. Белов. ЭТОТ НЕСНОСНЫЙ НОГОТКОВ. Сугубо фантастический роман. Ташкент, «Еш гвардия».

А. Беляев. ЧЕЛОВЕК-АМФИБИЯ. Научно-фантастический роман. Барнаул, Алтайское книжное издательство.

К. Булычев. ЛЮДИ КАК ЛЮДИ. Фантастические рассказы. М., «Молодая гвардия». (Б-ка советской фантастики).

Е. Велтистов. ПОБЕДИТЕЛЬ НЕВОЗМОЖНОГО. Фантастические повести. М., «Детская литература».

Е. Войскунский, И. Лукодьянов. УР, СЫН ШАМА. Фантастический роман. М., «Детская литература». (Б-ка приключений и научной фантастики).

М. Грешнов. ОДНО АПЕЛЬСИНОВОЕ ЗЕРНЫШКО. Фантастика. Краснодарское книжное издательство.

Г. Гор. ГЕОМЕТРИЧЕСКИЙ ЛЕС. Повести и рассказы. Л., «Советский писатель».

И. Ефремов. СОЧИНЕНИЯ. В 3–х томах. Тома I, II, III (первый полутом). М., «Молодая гвардия».

A. Казанцев. ДАР КАИССЫ. Научно-фантастическая повесть и рассказы. М., «Физкультура и спорт».

B. Колупаев, Д. Констановский, Г. Прашкевич. ОШИБКА СОЗДАТЕЛЯ. Фантастические рассказы и повести. Новосибирск, Западно-Сибирское книжное издательство.

ЛУНАРИУМ. Составители Е. Парнов и А. Самсоненко. М., «Молодая гвардия».

Н. Максименко. НА ПЛАНЕТЕ ИСПОЛНИВШИХСЯ ЖЕЛАНИЙ. Фантастические рассказы. М., «Детская литература».

МИР ПРИКЛЮЧЕНИИ. Сборник фантастических и приключенческих повестей и рассказов. М., «Детская литература».

A. Мошковский. ПЯТЕРО В ЗВЕЗДОЛЕТЕ. Повесть почти фантастическая о Толе Звездине и четырех его товарищах. М., «Детская литература».

НА СУШЕ И НА МОРЕ. 1975. Повести, рассказы, очерки. М., «Мысль». (Путешествия. Приключения. Фантастика. Выпуск 15).

B. Обручев. ЗЕМЛЯ САННИКОВА. Научно-фантастический роман. М., «Мысль».

В. Осинский. ЧТО ТАМ? Рассказы и повести. Тбилиси, «Мерани».

А. Треер. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛЯ РЕДЬКИНА. Фантастическая сказка. Новосибирск, Западно-Сибирское книжное издательство.

ФАНТАСТИКА 73–74. Составитель В. Бугров. М., «Молодая гвардия».

Н. Шагурин. ТАЙНА ДЕКАБРИСТА. Фантастические и приключенческие повести. Красноярское книжное издательство.