– Вот гады! Готовы ради сенсации мать родную продать! – ругается Георгий и выключает телевизор. Они долго сидят молча, думая каждый о своем. Наконец, Виктор говорит:
– Забыл сказать. Мне из Рок-клуба звонили. Звали на фестиваль по случаю десятилетия.
– И что?
— Ах да, верно. Как я сам не догадался? — Даррил сделал еще одну пометку, на сей раз, казалось, более пространную. — Так это нападение… Как это произошло?
– Ну, что? Ты как будто не знаешь, что Рок-клуб для нас дело прошлое. Нам там делать нечего. Тем более что я уезжаю завтра.
Нелл описала нападение, но без особого успеха. Дойдя до той части, когда пистолет вылетел от удара, она покосилась на Клэя. Он наблюдал за ней, и на лице его не было ничего, кроме искренней заботы мужа о своей жене. Однако он поймал ее взгляд — и все изменилось.
– Ну, и правильно!
— Значит, когда вы перехватили пистолет, он убежал? — Да.
Ленинград. 9 марта 1991 года
— А вы не знаете, куда он…
Зазвонил мобильный Клэя. Он ответил, послушал собеседника около полуминуты и нажал «отбой».
В концертном зале ЛМДСТ уже третий день идет VIII фестиваль рок-клуба. За стеклом витрины – афиша, нарисованная от руки: «Ленинградскому рок-клубу 10 лет. Это просто фантастика!»
— Пулевых ранений на теле не обнаружено, — сообщил он. — Но из пистолета стреляли. — Он повернулся к Нелл. — У Дюпри шла кровь?
В небольшом зале, забитом публикой, выступает группа ДЖУНГЛИ, в ее составе – бас-гитарист Игорь Тихомиров.
— Я не видела.
В кулуарах, после концерта, Тихомирова ловят журналисты, чтобы взять интервью. За плечом Игоря гитара в футляре, а в руках – какой-то пакет.
— Следов от удара не было? А если точнее — он не хромал?
– Я присутствую на фестивале не в качестве музыканта КИНО, – объясняет Тихомиров, – а в качестве бас-гитариста группы ДЖУНГЛИ, в которой, кстати говоря, играю со дня ее основания. Не было никакого разговора о том, что КИНО будет играть на нынешнем фестивале Рок-клуба. КИНО уже давно не рок-клубовская команда. Кроме того, как известно, нами было принято решение, что у группы до выхода нового альбома вообще концертов не будет.
— Нет, — сказала Нелл.
– А когда выходит альбом?
— Думаешь, она его подстрелила? — спросил Даррил.
– Одновременно с выходом на экраны фильма Рашида Нугманова «Дикий Восток». В общем, не раньше лета.
— У нас есть пустая гильза, но нет пулевого отверстия. И к двери ведет кровавый след.
– Понятно. И последний вопрос: где сейчас Цой?
Даррил кивнул.
– Виктор в настоящий момент находится в Москве, собирается лететь в Токио.
— Он напал на нее. Она его подстрелила, но промазала, не смогла его остановить. Он сделал свое дело — молотком или чем-то еще — и забрал орудие преступления с собой.
– В рамках апрельского визита Горбачева в Японию?
— Похоже на то, — согласился Клэй.
– При чем тут Горбачев!? У Виктора своя программа… Кстати, последний вопрос вы уже задали!
— Я не видела молотка, — сказала Нелл.
— А может, у него в штанине была монтажная лопатка, — предположил Даррил. — Теперь, может, поедем за ним? Разве что ты, шеф, хочешь выяснить еще что-либо.
В этот момент Тихомиров случайно роняет пакет. Из него веером сыплются на пол письма, а также газета-таблоид, на первой полосе которой напечатано фото прикуривающего Цоя. Синий заголовок под фото анонсирует: «Группа КИНО – черный квадрат советского рока».
Корреспондент помогает собрать Тихомирову вывалившиеся из пакета письма. Крупный план – адрес получателя на одном из конвертов с текстом: «Ленинград, ул. Рубинштейна, д. 13, Рок-клуб, Виктору Цою».
— А есть еще что-либо, Нелл? — спросил Клэй. Они обменялись взглядами. Еще много всего, очень много, и она догадалась, что он это тоже понял по выражению ее лица.
Тихомиров доверительно сообщает корреспонденту:
Но она больше не могла ему доверять.
– Мы уже сто лет как вышли из Рок-клуба, а письма на этот адрес все шлют и шлют… А почему?
— Нет, — сказала Нелл.
— Тогда поехали за ним, — сказал Клэй.
— Вот только один момент… — вспомнил вдруг Даррил.
— Да? — Клэй явно был раздражен.
— Может, это и не имеет особого значения, но я бы хотел поинтересоваться… Это должен был быть какой-то особенный совместный обед?
— Я вас не понимаю, — сказала Нелл.
— Ну, зачем вы встречались, в таком плане…
— Мы дружили.
— Понял. — Даррил сделал последнюю заметку, пропустив злобный взгляд, посланный Клэем. Затем как-то неуверенно встал и поплелся к двери, подволакивая левую ногу. — Чертов артрит, — пояснил он.
Нелл повесила репродукцию «Герники» обратно на стену. Ровно никак не получалось.
Глава 31
Тимми отвез Нелл домой. Форма на нем была свежевыглаженная, а пах он бальзамом после бритья, который, однако, не мог перекрыть вони Бернардина. Впервые в жизни Нелл осознала, что, возможно, будет жить в каком-то другом месте. И, возможно, очень далеко отсюда.
Войдя в дом, она сразу же испытала странное чувство — как будто в помещении давно никто не жил. Но это ведь ее дом, дом, который она любит и в котором живет. Что это еще за чувство? Она позвонила Норе, но трубку не взяли. «Нора, мне нужно с тобой поговорить. Срочно. Перезвони, как только получишь мое сообщение. Пожалуйста».
Повесив трубку, Нелл заметила патрульную машину на подъездной дорожке. Стекла были опущены, а внутри сидел Тимми. Он ел яблоко. Нелл вышла на улицу.
— Тимми?
Он моментально вскинул глаза и спрятал яблоко, как будто его поймали на чем-то постыдном.
— Да, мэм?
— Я чем-то могу быть вам полезна?
— Нет, мэм.
— У вас поломалась машина?
— Да вроде бы нет, мэм.
Нелл вспомнила, как Тимми донес Клэю о ее визите в отель «Амбассадор», и голос ее стал жестче, несмотря на его миловидное лицо и хорошие манеры.
— Тогда что вы здесь делаете?
Он густо покраснел.
— Простите, мэм. Но таков приказ.
— Приказ?
— Шеф велел мне оставаться здесь. Ну, чтобы защитить вас в случае чего. Убийцу-то еще не поймали.
— Мне кажется, это не обязательно.
— Мне очень, очень жаль, но приказ есть приказ.
— Но это же мой дом. Моя подъездная дорожка.
— Да, мэм, — сказал Тимми.
Выглядел он очень несчастным, но что-то внутри нее отказывалось сочувствовать ему, напротив — подстрекало продолжить. Пнуть его машину, содрать глянцевитую краску, сказать какую-то вздорную глупость. Никогда в жизни искушение сказать какую-то вздорную глупость не было так сильно. Но вместо этого Нелл лишь развернулась и зашла обратно в дом. Она, кажется, даже услышала вздох облегчения, но к тому моменту была уже в коридоре, за плотно закрытой дверью, и списала это на игру воображения.
Она поднялась к себе в кабинет. Вытащила диктофон, прослушала запись еще раз. Нетрудно понять, почему Дюпри предпочел не рассказывать Клэю о той сцене в камере, но если это была правда и оба это знали, зачем Клэю спрашивать о каких-то теориях? Это был бы достоверный факт, хладнокровная подстава, которая объяснила бы практически все. И зачем Дюпри сказал Клэю, что простил ее, что это была лишь ошибка? Если та сцена в камере все-таки имела место, то ни один, ни другой не поверили бы в эту басню об ошибке на дознании. И какие из этого следуют выводы?
Нелл нарисовала маленькие квадратики на листе бумаги. Кто-то убил Джонни, и этот «кто-то» — не Элвин Дюпри. Дюпри выходит на свободу и в скором времени убивает Ли Энн. Кто-то стреляет в Нэппи Ферриса — согласно шерифу Ланье, следствие в самом разгаре. Один известный, два неизвестных — во всяком случае, для нее. Но в случае с Джонни Нелл была практически уверена, что Клэй и Дюк знают имя преступника. Она вспомнила румянец на щеках Дюка — ярче, чем у Тимми, хотя далеко не такой свежий, — проступивший, стоило ей высказать это предположение. А Клэй — лучший друг Дюка; они как братья, они дружат уже сто лет.
Ручка беспомощно повисла над бумагой. Она просто недостаточно умна, чтобы во всем разобраться. Для решения такой задачки понадобится интеллект, каким обладал Джонни. Подобная дешевая ирония обычно не импонировала ей ни в жизни, ни в искусстве.
— Думай! — Нелл произнесла этот приказ вслух. Кого она не включила? Разумеется, Бобби. Она нарисовала еще один квадратик и вписала его имя.
«Бобби». Лежала ли пленка все эти годы в его сейфе? Однажды, на пикнике для работников полиции, они с Бобби вместе жарили мясо на гриле. Он рассказал ей хороший анекдот, она рассмеялась. Что утка спросила у лошади? Ответ: откуда у тебя столько сил? Возможно, в этот момент он думал нечто вроде: «Смейся, смейся, дорогуша, но ты ведь даже не понимаешь, что случилось в самую важную ночь твоей жизни». И что еще хуже — и бесспорно, каким бы ни оказался финальный расклад, — Клэй тоже это знал. Знал, как глубоко ее заблуждение.
Кто еще? Ее мир оказался разделен на две группы: люди, которые знали больше, чем она, и все остальные. Кто еще входил в первую группу? Вероника? В этот момент Нелл вспомнила последний звонок Ли Энн: «Я просто хочу сказать спасибо за Веронику Райс. Ты мне очень помогла. Уж не знаю, что ты ей наговорила, но это сработало. У нас состоялся весьма содержательный разговор».
Как она ей помогла? Нелл не поняла этого тогда, не понимала и сейчас. Она позвонила Веронике, но трубку не взяли.
«Вероника? Это Нелл. Ли Энн сказала мне, что вы беседовали. Мне срочно нужно обсудить эту беседу с тобой. Это… это очень срочно, Вероника». Возможно, слишком драматично? Пожалуй. Но слово не воробей.
Нелл провела около трех минут в созерцании квадратиков на листке бумаги. Затем выглянула в окно: патрульная машина не сдвинулась ни на дюйм, из окна свисала рука Тимми. Нелл вспомнила Джо Дона и еще раз позвонила Норе, но опять-таки безрезультатно. Что же ей рассказывал Джонни? Что все во вселенной устремляется в различных направлениях? Нора теперь чувствовала, как это происходит. Оказалось, что все эти абстрактные идеи, которые он так любил высказывать, находили применение в крошечной вселенной человеческого сердца. Интересно, как бы он отнесся к такой гипотезе? Нелл дорого дала бы, чтобы выяснить это. Он оставил после себя так мало. Она попыталась представить его лицо, но не сумела.
Едва ли отдавая себе отчет в собственных действиях, Нелл открыла шкаф и принялась разбирать коробки, пока не добралась до той, что была помечена «Университет Северной Каролины». Внутри оказалось все то же самое: ее старые тетради, материалы к ненаписанной диссертации, учебник по введению в геологию, сувениры, не воскрешавшие в памяти никаких важных событий, и полный альбом фотографий Джонни, испорченных ураганом. Она просмотрела их, отмечая то размытое лицо, то пятно, на месте которого, очевидно, был его стройный сильный торс. Какая глупость — обращаться за помощью к мертвецу. Нелл начала складывать все обратно, когда взгляд ее упал на компьютер, спрятанный в глубине шкафа.
Ее старый компьютер, которым она пользовалась еще в институте, дряхлый «IBM», по виду уже не сильно отличавшийся от изобретений Эдисона. Но компьютер принадлежал не только ей — в то последнее лето в Бельвиле на нем работал и Джонни. «Где его компьютер? Сперла?»
Нелл вытащила компьютер из шкафа, подтянула клавиатуру и «мышь», сняла паутину, сдула пыль. С боковой панели на пол упал стикер. Нелл узнала свой собственный почерк, хотя теперь он выглядел иначе — буквы раздались в стороны, пробелы стали шире: «Купить вина и сыра. Вторник, 19:30». Приглашение на вечеринку, которой она уже абсолютно не помнила.
Нелл включила компьютер в розетку, нажала кнопку. Ничего не произошло. Она попробовала нажимать другие клавиши, подергала «мышку», но безрезультатно. «Давай же», — прошипела Нелл и осторожно стукнула машину. Потом стукнула сильнее. Компьютер пискнул, и монитор загорелся. Она внимательно изучила рабочий стол — в основном там были разбросаны иконки, смысла которых Нелл не понимала. Аренда1.doc, Курбе-копия. doc, вопросыиответы. doc, рабочиеписьма. doc.
Рабочиеписьма. doc? Нелл вызвала документ. Появился текст письма.
Уважаемый мистер Бастин.
Я очень разочарован…
Компьютер снова жалобно пискнул, и монитор погас. Нелл повторила все возможные действия: клавиши, «мышь», удары, сильные и не очень. Но все зря. Она выдернула штепсель, воткнула его снова, повторила все с самого начала. Ничего. Она отчаянно закричала на машину, борясь с желанием выбросить ее в окно.
В окне между тем по-прежнему можно было увидеть Тимми. Теперь он стоял перед автомобилем и протирал фары какой-то ветошкой. Нелл открыла окно.
— Тимми?
Он резко поднял голову.
— Да, мэм? — Рука потянулась к кобуре. — У вас все в порядке?
— Как у вас с компьютерами?
— С компьютерами?
— Вы разбираетесь в них?
— Честно? Не очень. По крайней мере пока еще нет.
— Пока еще?
— Я хожу в вечернюю школу на курсы компьютерной грамотности, — пояснил Тимми. — Но занятия кончаются только в ноябре.
— Вы не могли бы подняться?
— Туда, в дом?
— Да. Мне нужна помощь с компьютером.
Тимми обдумал ее предложение.
— А дверь заперта?
— Нет. Входите.
— А надо бы запереть, мэм.
— Ну, — сказала Нелл, — наверное, надо бы. Только я не заперла.
— Ого, — присвистнул Тимми. — Что это такое?
— Компьютер, — ответила Нелл.
Он опустился на колени. Зазвонил телефон. Нелл опрометью схватила трубку.
— Алло?
— Это Вероника Райс. Я получила твое сообщение.
Нелл покосилась на Тимми. Тот въедливо изучал заднюю панель. Она вышла в коридор, насколько позволял шнур.
— Спасибо, что перезвонила.
— Ты сказала, это срочно.
— Ли Энн Боннер погибла. Ее убил Элвин Дюпри.
Пауза.
— Очень жаль.
— Его еще не поймали.
Долгая пауза.
— Это что, предупреждение?
— Предупреждение?
— Ты хочешь сказать, что он навестит меня?
— Нет. Зачем ему это?
Молчание.
— Мне нужно поговорить с тобой, Вероника. Ты не могла бы… — Она собралась было пригласить Веронику к себе, но как быть с патрульной машиной у входа и Тимми? — Мы не могли бы где-нибудь встретиться? Прямо сейчас.
Молчание. И когда Нелл уже решила, что ответа не последует и ей надо срочно искать волшебные слова, Вероника заговорила:
— И будь что будет?
Нелл испытала подлинный ужас. Ужас, чувство физическое, телесное, гнездился где-то между грудью и желудком. Но она должна была узнать, она не могла больше жить в неведении, а потому оставался лишь один возможный ответ: — Да.
— Потому что в этом месте обычно возникают проблемы.
— Какие проблемы? Расового порядка? Это тут ни при чем. Вероника издала странный звук — не то фыркнула, не то хохотнула.
— Ты знаешь, где я живу? — спросила она.
— Тимми? — окликнула Нелл. Он уже успел забраться внутрь компьютера. — Тимми?
Он вскинулся, будто от испуга.
— Да, мэм?
— Я, пожалуй, пойду прилягу.
— Хорошо. Отдохните как следует.
Нелл прошла по коридору, хлопнула дверью спальни — чуть громче, чем позволяли приличия, — и, сбежав по лестнице вниз, выскользнула в гараж через дверь на кухне. Села в машину, нажала на пульт, дала задний ход, опять нажала на пульт. Уже на улице она заглянула в окно кабинета, но Тимми не увидела — и умчала прочь.
Нелл знала, где живет Вероника: в ухоженном районе на Ист-сайде, прямо над Пеннимен-стрит. Остановившись перед домом Вероники — белом с фиолетовой окантовкой, — Нелл позвонила в дверь. Внутри будто качнулся колокол; давно она не слышала этой стилизации. В соседнем доме остервенело залаяла собака. Обернувшись, Нелл увидела старика в африканской шляпе; тот сидел на крыльце со щенком на руках. Щенок взглянул на Нелл, но старик смотрел прямо перед собой.
Дверь открылась. Вероника была в платье, сочетавшемся с окантовкой дома, и, похоже, основательно подготовилась к встрече. Нелл понадеялась, что она ждет гостей после нее.
— Заходи.
И Нелл впервые оказалась в доме Вероники. Чистый, уютный, разве что темновато; на столике в коридоре стояла фотография Мартина Лютера Кинга с автографом.
Вероника провела Нелл в небольшую гостиную с мебелью «под орех» и кремовым ковром на всю стену. На той же стене висели черно-белые фотографии, запечатлевшие Бельвиль до наводнения.
— Очень красивые снимки, — сказала Нелл.
— Бобби делал.
— Правда?
— Да, такое у него было хобби.
И почему она об этом не знала? Фотографии и впрямь были первоклассные: одна, на которой нарядная девочка с задумчивым видом поднималась по лестнице церкви, сгодилась бы для музея.
— Выпить не хочешь? Кока-кола? Чай со льдом?
— Спасибо, я ничего не хочу.
Вероника кивнула. Возможно, стоило согласиться, чтобы разрядить обстановку. Нелл чувствовала себя иностранкой. Форменное безумие: это ее родной город, и она часто бывала в окружении негров, а нескольких чернокожих женщин в музее считала своими подругами. Они сели в кресла друг напротив друга.
— Мисс Боннер умерла?
— Да.
— Я смотрела новости. Там ничего об этом не сказали.
— Уверена, репортаж уже готовят к эфиру. А задержка, возможно, связана с поисками Дюпри.
Глядя куда-то сквозь Нелл, Вероника спросила:
— Теперь-то он действительно убил?
— Я своими глазами все видела. — Нелл описала сцену, которую застала в квартире Ли Энн. По мере того как она рассказывала, взгляд Вероники перемещался все ближе к ней.
Когда Нелл договорила, Вероника сказала:
— Хорошо, что ты не пострадала.
— Спасибо. Я должна была пообедать вместе с Ли Энн. Похоже, она собиралась рассказать мне то, что рассказала ей ты.
— И с чего ты это взяла, если не секрет?
— С чего я взяла, что она мне все расскажет?
Вероника кивнула, и это был очень суровый жест. В этой женщине вообще ощущалась непреклонная суровость: ее очень трудно сбить с толку.
— Поняла по голосу. — Лицо Вероники не выражало никаких эмоций. — И она, похоже, решила, что наша недолгая встреча на стадионе повлияла на тебя. Ли Энн сказала, что разговор вышел содержательный. Она поблагодарила меня…
Опять торжественный, суровый кивок.
— Что бы ты ни рассказала ей о пленке, я тоже хочу это знать.
— О пленке?
— Как она очутилась в сейфе у Бобби. Я хочу выслушать всю историю в твоей версии.
— В моей версии? — Вероника будто хотела подчеркнуть дистанцию между ними. — По правде говоря, я и словом не обмолвилась о пленке. Разве что сказала, что ничего о ней не знаю.
— Тогда что же ты ей рассказала?
— Что смерть Бобби — несчастный случай.
— Разумеется. Он погиб, когда спасал ребенка, об этом все знали.
— Есть «все», и есть структура власти. Чтобы во всем убедиться, я наняла частного детектива из Хьюстона.
Нелл растерялась.
— Зачем?
— Чтобы убедиться, что Бобби погиб… — Она замолчала, глаза ее увлажнились. Затем лицо переменилось — Нелл, кажется, уловила проблеск отвращения, — глаза вмиг высохли, и Вероника продолжила: — Чтобы убедиться, что Бобби погиб так, как они говорят.
— Но в «Гардиан» опубликовали фотографию…
Вероника указала на снимки на стене.
— Бобби часто повторял, что с фотографиями можно сделать что угодно.
Внезапно из комнаты будто выкачали весь воздух и ребра предметов пожелтели. Нелл попыталась понять, что подразумевали эти слова.
— То есть Ли Энн считала, что Бобби могли убить?
— Она… она была умной женщиной.
— Но… — Нелл остановилась. Ей на глаза вроде бы попадались результаты какого-то исследования, которые доказывали, что чернокожие охотней верят в заговоры, чем белые. Нелл не была в этом уверена, но поймала себя на мысли: «Придется и тебе почернеть». — И что же выяснил этот детектив?
— Никаких подтасовок. Я успокоилась.
— Что-то мне захотелось пить. Можно воды?
— Конечно. — Вероника встала — довольно грациозно для такой крупной женщины — и вышла из комнаты. Нелл тоже поднялась и набрала полные легкие воздуха. Желтые оттенки исчезли. Она внимательнее присмотрелась к фотографии с нарядной девочкой и заметила кое-что, ранее ускользнувшее от ее внимания, — лицо мужчины в окошке церкви. По коже отчего-то пробежали мурашки.
Она вышла в коридор и последовала на звук журчащей воды. Вероника стояла у раковины и наполняла кувшин.
— Но если ты подозревала, что Бобби могли убить, значит, у тебя были и подозреваемые, верно?
Вероника выпустила кувшин из рук. Не то от внезапного появления Нелл, не то от ее слов. Кувшин упал в раковину и разбился вдребезги. Вероника не шелохнулась. Вода продолжала течь.
— У кого был мотив?
Вероника молчала.
— Я должна знать, Вероника. Это же связано с пленкой, да?
Вероника не двинулась с места. Она как-то умудрилась порезать себе ладонь. Порез был, очевидно, неглубокий; она даже не заметила красной струйки.
— А почему я должна говорить?
— Потому что все тайное становится явным.
— Никогда такого не наблюдала. — Теперь Вероника заметила порез. Она, нахмурившись, поднесла ладонь под воду, затем закрыла кран. Кровотечение остановилось. На кухне воцарилась тишина.
Заговорщическая тишина.
— Можешь уверять себя, что причина в этом, — сказала Нелл. — Но что, если ты пытаешься скрыть какой-то поступок Бобби? Какой-то плохой поступок…
Будто разыскивая заначку выпивки, Робин копошилась среди пустых банок и бутылок, а краем глаза поглядывала из-за дверцы кухонного шкафа за поступательным движением оголодавших малолеток вдоль полок и ящиков, но лишь убеждалась, каким ненадежным местом для тайника стала бы коробка с хлопьями.
Когда Робин двинулась к выходу, в дверном проеме возник анархист Альф, обдолбанный куда сильнее, чем был в пабе.
– Какие люди! – забузил он, пытаясь собрать глаза в кучу. – Дочурка профсоюзного лидера.
– Да, это я, – сказала Робин под аккомпанемент песни Д’банджа «Oliver, Oliver, Oliver Twist»
[52], долетавшей из второй спальни.
Она хотела поднырнуть под руку Альфа, но тот загородил проход, опустив свою лапу. Дешевый ламинат вибрировал от неистовых плясок в комнате Хейли.
– А ты горячая штучка, – сказал Альф. – Ничего, что я так, внаглую? Типа, йопты, по-феминистски.
И заржал.
– Спасибо за комплимент, – буркнула Робин, со второй попытки увильнув от него в тесный коридорчик, где завывающая девица все так же ломилась в уборную.
Альф ухватил запястье Робин и, нагнувшись, пробормотал ей в ухо что-то нечленораздельное. Когда он снова выпрямился, на кончике его потного носа небольшой черной кляксой отпечатался ее мел для волос.
– Чего? – переспросила Робин.
– Я говорю, – крикнул он, – может, найдем укромный уголок и там поболтаем?
Но потом Альф заприметил позади нее некую фигуру.
– Все путем, Джимми?
Найт протиснулся в коридор. Улыбнувшись Робин, он с сигаретой и банкой пива облокотился о стену. Десятью годами старше большинства присутствующих, в облегающей черной футболке и джинсах, он притягивал нескромные взгляды некоторых девах.
– Тоже в сортир стоишь? – обратился он к Робин.
– Ага. – Она решила, что в случае чего укроется и от Джимми, и от анархиста Альфа именно там.
Через открытую дверь комнаты Хейли было видно, как дрыгается явно довольная жизнью Флик, готовая хохотать по любому поводу.
– Флик говорит, твой отец в профсоюзе круто стоял? – заговорил Джимми. – Шахтером был?
– Ага, – ответила Робин.
– Вот уроды! – сказала девчонка, уставшая барабанить в дверь. Она пританцовывала на месте, но потом, вконец отчаявшись, все же выскочила из квартиры.
– Там слева бачки удобные! – прокричала ей вслед другая.
Джимми склонился едва ли не вплотную к Робин, чтобы не перекрикивать ухающие басы. Если она не ошибалась, он теперь смотрел на нее с сочувствием и даже нежностью.
– Умер, да? – спросил он. – Я про твоего отца. Флик сказала – от легких.
– Ага, – подтвердила Робин.
– Прости, – негромко сказал Джимми. – Я и сам нечто подобное пережил.
– Правда? – спросила Робин.
– Да, матушку потерял.
– Профзаболевание?
– Асбест, – кивнул он и затянулся сигаретой. – Сейчас бы такого быть не могло, особый закон принят. Мне тогда двенадцать исполнилось. А братишке моему два года было, он ее и не помнит.
– Да, жесть, – искренне сказала Робин. – Сочувствую.
Джимми выпустил дым в сторону от ее лица и состроил гримасу.
– За родственные души, – провозгласил он, чокаясь жестянкой лагера с точно такой же банкой в руке Робин. – За ветеранов классовых войн.
Анархист Альф, слегка покачиваясь, отошел и исчез в темноте, прорезаемой гирляндами китайских фонариков.
– А родные компенсацию получили? – спросил Джимми.
– Пытались, – ответила Робин. – Мать по сей день пороги обивает.
– Удачи ей. – Джимми отсалютовал банкой и глотнул пива. – Удачи, да побольше.
Теперь и он грохнул кулаком в дверь сортира.
– Затонули там, или как? Тут, между прочим, люди ждут, – прокричал он.
– Может, человеку плохо? – предположила Робин.
– Ну прямо! По-быстрому перепихнуться захотели, – бросил Джимми.
Из спальни Флик появился неудовлетворенный марксист Дигби.
– Я, очевидно, инструмент патриархального угнетения, – громогласно объявил он.
Никто не засмеялся. Дигби почесал брюхо, задрав футболку, на которой Робин успела разглядеть портрет Граучо Маркса
[53], и зашагал в комнату, где отплясывала Флик.
– Вот именно что инструмент, – вполголоса сказал Джимми, обращаясь к Робин. – Выкормыш Вальдорфской школы. До сих пор огорчается, что ему больше не положены звездочки за прилежание.
Робин засмеялась, Джимми – нет. Он немного дольше, чем позволяли приличия, смотрел на нее в упор, но тут на ладонь приоткрылась дверь туалета и через нее выглянула пухленькая, раскрасневшаяся девчушка. У нее за спиной, как установила Робин, маячил седобородый дядька, который совсем недавно был в шапочке Мао.
– Ларри, грязное животное… – заговорил Джимми, с ухмылкой глядя на краснощекую девчушку, которая виновато просеменила мимо Робин и скрылась в темной комнате вслед за Дигби.
– Приветствую, Джимми, – со сдержанной улыбкой сказал пожилой троцкист и наконец-то освободил туалет под одобрительные выкрики заждавшегося молодняка.
– Проходи. – Джимми придержал для Робин дверь туалета и заблокировал собой вход, чтобы никто из страждущих не пролез без очереди.
– Спасибо, – бросила она и устремилась в санузел.
После царившего в квартире полумрака от резкого люминесцентного света слепило глаза. В этой живопырке было не повернуться: с одной стороны – крошечный душ с замызганной пластиковой занавеской, болтающейся хорошо если на половине крючков, а с другой – засорившийся унитаз, в котором плавали комья размокшей туалетной бумаги и окурок. В мусорной корзине поблескивал использованный презерватив.
Над раковиной нависали три хлипкие полочки с косметикой, туалетными принадлежностями и всякими мелочами, причем набитые до отказа, так что малейшее прикосновение грозило обрушить всю конструкцию.
Охваченная внезапным озарением, Робин подошла к полкам. Она вспомнила, как однажды ей уже довелось положиться на ту невежественную брезгливость, которую у мужчин обычно вызывает все, что связано с месячными; в тот раз ей удалось спрятать жучок в коробке женских тампонов. Теперь же ее взгляд обшаривал полупустые флаконы шампуня из ближайшего супермаркета, заскорузлую ванночку с чистящим порошком, грязную губку, пару дешевых дезодорантов, лохматые зубные щетки в щербатой кружке. Из этих залежей Робин с осторожностью выудила маленькую упаковку с надписью «Lil-Lets», в которой оказался всего один запечатанный тампон. Но, возвращая свою находку на место, она заметила, что за чистящим порошком и цветочным гелем для душа притаилась еще одна небольшая, мятая пачка.
Робин захлестнуло радостное предвкушение, и, встав на цыпочки, она аккуратно извлекла из этой свалки белый полиэтиленовый сверток.
Снаружи забарабанили в дверь.
– Я сейчас лопну! – прокричала из-за двери девушка из вновь прибывшей компании.
– Полминуты! – откликнулась Робин.
В прозаичной упаковке (с надписью: «Для максимального впитывания») лежали две объемистые прокладки: вряд ли на такие позарилась бы молоденькая девушка, особенно если она расхаживает в куцей юбчонке. Робин извлекла их на свет. Первая прокладка оказалась ничем не примечательной. А вот вторая подозрительно зашуршала, как только Робин попробовала ее согнуть. С нарастающим азартом она повертела в руках эту прокладку и обнаружила сбоку надрез, сделанный, вероятно, бритвой. Запустив пальцы в мягкий наполнитель, Робин нащупала внутри сложенный в несколько раз листок, который без промедления вытащила на свет и развернула. Не так давно Кинвара написала свою прощальную записку на точно такой же бумаге: тиснение «Чизуэлл» у верхнего края, а ниже – алеющая каплей крови роза Тюдоров. На этом мятом листке читалась пара бессвязных слов и обрывочных фраз, причем написанных тем самым убористым почерком, который Робин так часто видела в офисе Чизуэлла, а в середине несколько раз было обведено одно слово.
[54]
От радости у Робин перехватило дыхание; достав мобильный, она сделала несколько фото, свернула листок, вложила его обратно в прокладку, а весь пакетик отправила на место. При попытке спустить воду выяснилось, что унитаз засорен: уровень воды стал зловеще подниматься, и на поверхности среди комьев размокшей бумаги запрыгал окурок.
– Извиняюсь, – выходя, сказала Робин. – Туалет засорился…
– Да пофигу, – оборвала ее подвыпившая гостья. – Мне и раковина сгодится.
Оттеснив Робин, она захлопнула за собой дверь.
Джимми стоял поблизости.
– Пойду я, – сказала ему Робин. – На самом деле я комнату посмотреть хотела, а раз она уже занята, мне тут ловить нечего.
– Жаль, – не слишком опечалился Джимми. – Забегай как-нибудь на митинг. Нам как раз не хватает такой нордической женщины.