Я просто смотрела в окно. Мне не хотелось отвечать. Во мне, наверно, было восемь порций джин-тоника. Я стояла на месте, а Лондон несся мимо меня. На самом деле было похоже, как будто Лондон пытается добежать до унитаза, пока его не стошнило. Это был один из таких вечеров, которые иногда бывают в Лондоне, когда пьяны все, до последнего типа. Был один из таких вечеров, когда городские пижоны в рубашках «Хэкетт» выскакивают перед твоим такси, размахивая руками и вопя: ТАКСИ! ТАКСИ! и таксисту приходится выворачивать руль и орать: вы что, слепые, у меня пассажиры, уроды безмозглые, извините за выражение. Был один из таких вечеров, когда хочется, чтобы побыстрее наступил день.

Теренс Бутчер положил руку мне на колено. У меня поехали колготки, и я чувствовала его кожу на своей. Я посмотрела на него и улыбнулась:

— Не здесь, Теренс. Еще будет время.

Я отвернулась и посмотрела в окно. Мы только что повернули на Кембридж-Хит-роуд, и там стояла пробка. Люди бежали, стараясь успеть на последний автобус, и полицейские с мегафонами кричали, чтобы они поторапливались.

Я закрыла глаза и почувствовала что-то сзади на шее. Может, это были его губы. Или это были губы мужа или Джаспера, во мне было восемь порций джин-тоника, которые говорили мне, что нет никакой разницы. Теренс перешел к моему бедру. Я вдохнула, и его рука передвинулась на ногу. Потом я почувствовала, как он просовывает руку под белье. Господи, подумала я, опять. Я чувствовала, как его пальцы гладят мне лобок, и мне померещилось, как белый микроавтобус за нами взрывается и наше такси взлетает на два с половиной метра над станцией метро «Бетнал-Грин». Я почувствовала, как красная кровь струей бьет из меня, пока наше такси вертится черным пятном в ночи под улыбающимися лицами щита надежды. Я чувствовала тяжесть Теренса Бутчера на себе, когда мы лежали, сгорая в обломках. Господи, как же хорошо умирать не в одиночку.

Выпивка вдруг сильнее дала о себе знать. Я открыла глаза, мы как раз поворачивали направо на Бетнал-Грин-роуд, и в конечном итоге мы не взорвались. Я почувствовала во рту сладковатую слюну.

— Ой, кажется, мне срочно нужно выйти.

Таксист нажал на тормоза и резко остановил машину. Таксисты по голосу понимают, когда ты говоришь серьезно. Я вышла, и меня вырвало на двойную желтую линию, а Теренс Бутчер держал меня за плечи. Рвота была чисто зеленого цвета, ей можно было бы чистить медь. Когда мы сели обратно в машину, мне стало гораздо лучше. Я улыбнулась Теренсу.

— Извини.

— Да ради бога, пожалуйста, — сказал он. — Не извиняйся.

Мы ехали мимо «Кентукки фрайд чикен» и индийских магазинов, до моей квартиры оставалось две минуты.

— Ой, а я почти приехала.

— Ты уверена, что дойдешь? — сказал Теренс.

Шофер повернул на Барнет-Гроув.

— Давай я тебя провожу, — сказал Теренс.

— Уже почти комендантский час. Ты понимаешь, что если ты пойдешь со мной, то тебе придется застрять у меня на всю ночь.

— Да, — сказал он. — Об этом я и думал.

— А как же твоя жена?

— Я ей позвоню, — сказал он. — Скажу, что пришлось остаться на работе.

Я держалась за его руку. Кожу у меня покалывало, в животе прыгало. Пустота внутри меня завывала, как ветер между высотками. На Барнет-Гроув таксист сбавил скорость из-за лежачих полицейских. Моя улица была серая и унылая, по ней летели пакеты из «Теско», как призраки скидок.

— Где остановить? — сказал таксист.

— Да здесь где-нибудь.

Такси остановилось, и я сжала руку Теренса Бутчера.

— Теренс. Ты мне нравишься. Давай не будем ничего портить. Иди сегодня к своей жене. Встань завтра утром и чувствуй себя хорошо. Заботься о детях. Поверь мне, ты не знаешь, как это важно. А потом подумай обо всем, если я и потом буду тебе нужна, я буду с тобой. Только давай не будем делать вот так. Пожалуйста, давай постараемся, чтобы твоя жена и дети никогда не узнали.

Теренс моргнул. Он был такой грустный. Я так хотела его, что пустота внутри меня кричала: НЕТ НЕТ НЕТ, но я все равно это сделала. Я последний раз сжала руку Теренса и отпустила. Я открыла дверь, вышла, взялась за ручку и захлопнула Теренса Бутчера в его жизни с детьми и женой в ее белозеленых кроссовках. Я помахала ему на прощание и смотрела, как его усталое лицо прижалось к стеклу.

Я уставилась на мертвые лица Щитов надежды, плавающие в оранжевом небе. Я долго смотрела и потом вошла в дом, поднялась наверх, взяла Мистера Кролика и свернулась вместе с ним на полу в комнате сына. Я спала, и мне снились муж и сын. Они в арсенальных футболках уезжали в небо на нашей старой синей «астре». Они были так рады, что едут. Я сделала им бутерброды на случай долгой дороги. Муж улыбнулся мне. Он был высокий и красивый, и он был целый. Я улыбнулась ему в ответ. «Мы поехали, любимая, — сказал он. — А ты приезжай к нам, когда захочешь». Я помахала им рукой. Сын улыбался и махал мне, прижавшись носом к заднему окну. Я смотрела, как они уезжают прочь по Барнет-Гроув к восходящему солнцу.

Когда я проснулась, комната моего сына была розовой от нового дня, входившего сквозь занавески. А я? Я все улыбалась.



Позднее в то же утро я пошла со своим похмельем в душ. Я говорю душ, Усама, но на самом деле я стояла в ванне. У нас был такой душ, с резиновым шлангом, который надевают на краны. Сын его обожал. Он снимал его с кранов и заставлял меня прижимать резиновые концы к ушам, чтобы он мог говорить через душевую насадку, как будто это был микрофон. Обычно он говорил ВЫХОДИТЕ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ. Наверно, муж его научил.

Сын обожал эту игру, у меня уходило несколько часов, чтобы вымыть ему голову. Но ты же избавил меня от этого труда, Усама. Так что я мыла свою голову, когда зазвонил дверной звонок. Я уже в третий раз ее мыла. Никак не могла избавиться от запаха дыма с самого майского теракта.

Я замотала голову полотенцем, надела розовый банный халат и пошла к двери. Закрепила цепочку, приоткрыла и выглянула. Там стояла Петра Сазерленд. На ней были темно-бордовые сапоги на шпильках, шелковая юбка с цветами, розовый кашемировый свитер, и волосы у нее были длинные, прямые и блестящие. Она стояла и смотрела на меня. Лицо у нее было очень бледное, без кровинки.

— Что мне сделать, чтобы от тебя отвязаться? — сказала она.

Я хотела закрыть дверь, но Петра поставила в проем ногу. Мы обе начали толкать дверь, но она не могла ее открыть из-за цепочки, а я не могла закрыть из-за ее ноги.

— Чего тебе надо?

— Я хочу, чтобы ты перестала бегать за Джаспером, — сказала она.

— Я и не думала за ним бегать.

— Врунья, — сказала Петра. — Потаскуха.

Она сунула лицо прямо в проем двери и глумливо оскалилась.

— Когда он вчера вернулся домой, он весь провонял тобой, — сказала она. — Я знаю твой запах. Ты пахнешь этим местом. Я целую ночь здесь просидела.

— Ты не понимаешь.

— О, я все прекрасно понимаю, — сказала она. — Он не смел посмотреть мне в глаза. Впусти меня.

— Нет уж, это вряд ли.

— Мне не говорят «нет», — сказала она. — Пропусти меня. Надо решить это раз и навсегда.

— Извини, я плохо себя чувствую. Почему вы с Джаспером не можете оставить меня в покое?

— Нам оставить тебя в покое? — сказала Петра. — Вот это забавно. Хорошая шутка.

— Прошу тебя, ты не знаешь, что произошло. Тебе с Джаспером надо поговорить, а не со мной.

— Нет, — сказала она. — Пропусти меня. Я готова простоять здесь хоть весь день, если надо.

— Как хочешь.

Я вернулась в ванную и домыла голову. Это было совсем не так, знаешь ли, как показывают в рекламе шампуня «Тимотей», где молодая шведка стоит под водопадом. Вода была чуть коричневатая из-за ржавых труб, и мне было слышно, как Петра барабанит в дверь все время и орет: ОТКРОЙ ЭТУ ЧЕРТОВУ ДВЕРЬ. К тому времени, как я вышла и стала сушить волосы, она решила попробовать что-то новенькое. Теперь она орала: В ЭТОЙ КВАРТИРЕ ПЕДОФИЛ. Наверно, она думала, что сейчас откуда ни возьмись заявится гневная толпа, как это бывает в «Дейли мейл», и поможет ей ворваться, но она еще многого не знала о квартале Веллингтон-Эстейт. Здесь даже из-за пожара в собственной квартире не станут возиться, не то что из-за соседей.

Я прошла в спальню и надела белую футболку и белые тренировочные. Легла на кровать, думая о своем, пока стук и крики не смолкли, тогда я опять подошла к двери. Петра сидела на полу, прислонившись к стене, и ногой все еще зажимала дверь. Голову она опустила на колени.

— Ты закончила? Выпустила пар из организма?

Петра подняла глаза, они были красные и опухшие, и на лице были потеки черной туши. Я страшно удивилась, я бы не подумала, что у нее есть чувства. Лампа на лестничной клетке погасла, и площадка за Петрой погрузилась в темноту. Мы долго смотрели друг на друга в дверной проем. Петра шмыгнула носом.

— Ладно, входи.

Я сняла цепочку и открыла дверь, Петра дернула голову вверх, чтобы посмотреть на меня.

— Давай, вставай, пока я не передумала.

Петра хотела опереться руками о пол, чтобы подняться, но пол был весь грязный, она долго его разглядывала, и вместо этого ей пришлось подать руку мне. Я взяла ее за руку и потянула вверх. Когда она встала, мы тут же расцепились.

— Мне надо умыться, — сказала Петра.

— Ага. Ты же знаешь, где у меня ванная, верно?

Я пошла на кухню и не знала, куда себя деть, тогда я достала все кружки из шкафа и поставила обратно, расставив их по цветам радуги справа налево, чтобы они ручками смотрели наружу, кроме одной кружки, у которой были ручки с обеих сторон. Я не знала, что с ней делать, и все еще держала ее в руках, когда Петра пришла на кухню. Она отмыла все потеки туши, и ее лицо было очень бледное и другое без косметики. Я подняла кружку.

— Кофе?

Петра посмотрела на банку растворимого кофе, стоявшую на кухонном столе.

— Лучше бы водки, — сказала она. — У тебя еще осталось?

— Ага. Только я не думала, что ты начинаешь с утра.

— А у меня еще не утро, — сказала Петра. — Я не ложилась спать.

Я налила Петре водки из холодильника. Мне стало дурно от одного взгляда на нее, но Петра опрокинула стакан в горло и протянула мне пустой стакан.

— Фу, — сказала она. — Еще.

Я налила ей еще, и мы пошли в гостиную и сели на разных концах дивана. Петра смотрела в окно на Барнет-Гроув сквозь тюлевые занавески. Те же мальчишки катались на велосипедах медленными кругами, как в тот майский день, от этого мне стало не по себе.

— Самое глупое, — сказала Петра, — это что мне всегда было наплевать на Джаспера. Пока я не поняла, что он от меня ускользает.

Я промолчала.

— Конечно, это ужасно, — сказала она. — Не чувствовать ничего к человеку, пока не появится перспектива его потерять. Наверно, ты думаешь, что я ужасная эгоистка.

— Нет. Я не думаю. В смысле у меня же нет воображения.

Петра улыбнулась. Она все смотрела в окно.

— Ты умеешь быть очень сухой, да? — сказала она.

Я слегка пожала плечами, но она не видела, потому что сидела ко мне спиной. Я сидела в обнимку с диванной подушкой и чувствовала новую волну похмелья, и мне лучше всего было не двигаться слишком много.

— После теракта у нас Джаспером все пошло по-другому, — сказала Петра. — Я не знаю, кого винить, тебя или Усаму бен Ладена. Не знаю, кто из вас хуже.

— А, ну да. Ты говорила с Джаспером об этом?

— Джаспер сейчас слегка не в себе, — сказала Петра. — В последнее время он перебирал. С ним трудно говорить.

— Может, все-таки попробуешь?

Петра все еще смотрела в окно. Я видела, как ее спина напрягается и злится, и когда она заговорила, ее голос дрожал.

— Как ты смеешь? — сказала она. — Как ты смеешь говорить, что мне делать, а что нет? Это ты довела моего Джаспера до такого состояния. Это ты вертишь перед ним задом и бегаешь за ним со своей слезливой историей.

Петра встала и развернулась ко мне лицом.

— Ты паразит, — сказала она. — Только потому, что твоя несчастная жизнь закончилась, ты не имеешь права влезать в мою.

— Ты что, смеешься? Я видела, как ты живешь, это хуже смерти.

— Ха, — сказала Петра. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты не была с Джаспером вчера вечером.

— Я говорю не об этом.

— Шлюха, — прошипела Петра.

Она дала мне пощечину, жестко и злобно. Я не видела ее руку, и она хватила меня по подбородку и шее, моя голова отлетела назад, и я услышала, как что-то хрустнуло в шее. Я упала спиной на диван, взялась рукой за лицо, но мне было не больно, я только думала, как это странно, как это все чертовски странно. Как странно, что в моей жизни было столько парней, и некоторые из них настоящие негодяи, и можно ли после этого поверить, что первый человек, который меня ударил, — это модная журналистка из паршивой «Санди телеграф». Я знала, как справиться, Усама, я просто стала смеяться, я хочу сказать, ты и сам бы, наверно, засмеялся, если бы после всего, что ты пережил, у первого человека, которому удалось бы пробраться мимо всех твоих охранников и ворваться в твою горную пещеру, оказались бы бордовые сапоги на шпильках и накрашенные губы. Я отняла руку от лица, и на ней была кровь. Наверно, Петра оцарапала меня кольцами. Я лежала на диване и смеялась, а кровь капала у меня с лица на белую футболку.

— Ты действительно ненормальная? — сказала Петра. — Ты думаешь, это смешно?

— Знаешь, Петра, ну все, ты высказалась, не пора ли тебе выметаться?

— Я не сдвинусь с места, — сказала Петра, — пока ты не пообещаешь, что у тебя с Джаспером больше никогда ничего не будет.

— Петра, выслушай меня хоть один раз, ладно? Это Джаспер бегает за мной. Я от него прячусь. Я тайком пробираюсь домой и не включаю свет, а когда он приходит и стучится, не открываю дверь.

Петра покачала головой и нахмурилась.

— Не понимаю, — сказала она. — Что Джаспер в тебе нашел?

Она повела руками.

— Я хочу сказать, посмотри, где ты живешь. В какой-то жуткой дыре. Его что, возбуждает убожество? Потому что я могу устроить ему убожество. Или нудная жизнь? Будет он балдеть от меня, если я брошу одну из лучших профессий в британских СМИ и стану заниматься… даже не знаю чем… Чем ты занимаешься?

— Чаем. Я делаю чай и еще немножко расставляю папки.

— Отлично, — сказала Петра. — Какое захватывающее занятие для вас обоих. Ну и разговоры у вас, наверно.

— Успокойся уже, а?

— Или дело в тебе? — сказала Петра. — В твоих титьках, печальных глазках и прелестной прическе в стиле Дианы? Потому что у меня могут быть такие же титьки, глазки и прическа. Я все это могу. Ты думаешь, я шучу? Хочешь, я обрежу волосы?

Петра выбежала из гостиной на кухню. Я услышала, как она гремит ящиками, и, когда она вернулась, у нее были кухонные ножницы. Она поднесла их к своим прелестным блестящим волосам.

— Нет, Петра, не надо. Хватит.

Петра стала отрезать волосы — вжик-вжик-вжик. Золотистые пряди падали по всему ковру, и Петра орала: ВОТ! ВОТ! ТАК ЕМУ НРАВИТСЯ, ДА? ВОТ! Я не могла остановить ее, она была в ярости, а я не собиралась подходить к ней, пока у нее в руках ножницы. Так что я сделала то, что делают в документальных фильмах о природе, когда у них какой-нибудь дикий зверь начинает вот так беситься. Залезают на крышу своего «лендровера» и сидят, пока опять не станет безопасно. Я отошла за диван и не мешала Петре, а когда она закончила, ножницы упали на ковер, и она стояла, дрожа, с таким видом, который хочется забыть еще с восьмидесятых. На самом деле, Усама, я хочу сказать, что мне хочется забыть такие вещи, как, например, «Дюран Дюран» или «Томсон твинз», а не те, которые тебе хочется забыть, например советскую оккупацию Афганистана. В общем, я имею в виду, что мне было безопаснее за диваном.

Петра стала хватать, что попадет под руку, и бросать в меня. Она взяла футбольный приз моего мужа, который он получил, когда его команда победила «летучий отряд» из уголовки, и швырнула его в меня, я нырнула за спинку дивана, и он врезался в стену за мной. Потом она схватила пепельницу и тоже бросила, и та попала мне в руку и укатилась в кухню. Мне стало страшно, потому что я все еще была слаба после больницы, а Петра производила впечатление человека, который не остановится, пока не разделается со мной. Она хватала все, что попадалось под руку, и бросала в меня, крича: ШЛЮХА! СТЕРВА! ДРЯНЬ! СУКА, и вдруг она замерла, потому что схватила Мистера Кролика.

Она остановилась с поднятой рукой, готовая бросить его, и вдруг увидела, что́ у нее в руке, и просто замерла. Понимаешь, Усама, в Мистере Кролике было что-то. Тебе бы не хватило духу швырнуть его. Всякому было видно, что он уже достаточно настрадался. Как я говорила, он почернел от пятен крови моего мальчика, и одну лапу у него оторвало, и на нем были видны шрамы, где его шкурка прогорела и набивка обуглилась и затвердела, как корка. Когда Петра увидела, что у нее в руке, она издала такой тихий вскрик. Такой тихий удивленный вскрик, который издает сканер в супермаркете, когда видит штриховой код на горохе. Петра очень медленно и осторожно опустила руку. Она опустилась на колени и очень нежно положила Мистера Кролика на пол перед собой среди своих отрезанных волос, потом стояла на коленях и смотрела на него как в тумане.

Я вышла из-за дивана, опустилась рядом с ней и положила руку ей на плечи. Петра горела, я чувствовала сквозь ее свитер, наверно, из-за водки.

— Все это правда, да? — сказала Петра. — Все это на самом деле?

— Да.

— Мы не можем повернуть назад, — сказала она. — Мы не можем повернуть назад.

— Нет.

Петра подняла голову и оглядела гостиную.

— Черт, — сказала она. — Извини, я тут насвинячила.

— Ничего.

Она посмотрела на меня.

— Что у тебя с лицом? — сказала она.

— Да, пойду-ка умоюсь.

Я пошла в ванную и налила раковину. Мне понадобилось много времени, чтобы оттереть кровь. Скоро пришла Петра, и встала за мной, и смотрела на свою новую стрижку в зеркало. У нее в голове не укладывалось.

— Ужас какой, — сказала она. — Нет. Нет. Это сексуально и смело. Хм. Нет. Скажи мне правду. Это же ужас, правда?

— Надо просто подровнять. Хочешь, я подровняю? Я стригла обоих моих парней, тут ничего нет трудного.

— Ты правда думаешь, что это можно исправить? — сказала она.

— Ты правда думаешь, что это можно испортить?

Петра фыркнула и пошла за ножницами. Я усадила ее на край ванны и слегка подровняла ей волосы. Я высунула язык, как всегда делаю, когда сосредотачиваюсь. Было приятно стричь ее волосы, было приятно, когда тебе есть чем заняться. Когда я закончила, то отступила назад и осмотрела.

— Вот. Во всяком случае, теперь можешь спокойно дойти до парикмахерской.

— Спасибо, — сказала Петра.

Она встала, чтобы посмотреться в зеркало, но встала слишком быстро, и мне пришлось поддержать ее, чтобы она не упала. Она облокотилась на раковину.

— Черт, — сказала она. — Кажется, мне лучше прилечь.

Я отвела ее в спальню, поддерживая под руку. Она шаталась, и водка в ее дыхании вытягивала у меня из живота похмелье. В спальне был открыт гардероб, и Петра раскрыла рот, когда заглянула в него. Она наклонилась и ухватилась за дверь гардероба.

— Боже мой, — сказала она. — Зачем ты над собой так издеваешься? Отнесу это все в благотворительное учреждение.

— Нет уж. Я не могу отдать одежду мужа, это все, что у меня от него осталось.

— Я не о его одежде, — сказала Петра, — а о твоей.

Она стала выхватывать вещи из гардероба и бросать на пол.

— Ради бога, — сказала она. — Ты же взрослая женщина. «Пума», нет. «Каппа», категорически нет. «Найки». «Гэп». «Рибок». Дальше. Нет. Нет. НЕТ. «Адидас», ну, может быть, с натяжкой, но только для того, чтобы действительно бегать. Ты в этом бегаешь?

— Не-а. У меня не остается сил на бег. У меня даже вода в ванну еле набегает.

— Понятно, — сказала она. — Значит, «Адидас» тоже нет.

Она бросила мои адидасовские тренировочные на пол с остальными вещами. Потом посмотрела на то, что осталось с моей стороны гардероба. Сняла с вешалки мою коричневую юбку из «Эйч энд эм» и наморщила нос.

— Ладно, — сказала она. — Эту я разрешу тебе для школы, если только ты ни единой живой душе не скажешь, что я тебе ее оставила.

Я улыбнулась.

— Посмотри на себя, — сказала она. — Ты бы смотрелась отлично, если бы хоть чуть-чуть больше внимания обращала на то, как ты одеваешься.

— Да, но когда у тебя дети, тебе не до шикарной одежды, не правда ли? Я хочу сказать, если ты не хочешь, чтобы тебе ее всю заляпали шоколадным мороженым.

Петра одной рукой взяла мое запястье, а другую руку положила мне на щеку и качнулась, так что ее лицо оказалось очень близко от меня.

— Да, — сказала она. — Но теперь у тебя нет детей, так ведь?

— Ну хватит. Давай-ка тебя уложим.

Я подтолкнула ее в сторону кровати, и она упала лицом вниз, причем ее сапоги торчали над кроватью. Она закрыла глаза и застонала и проговорила очень медленно.

— Я не устала, — сказала она. — Я только передохну минутку.

— Ладно, ладно, отдохни немного и будешь как огурчик.

— Что у вас вчера было с Джаспером?

— Почему бы тебе не спросить у него?

— Почему бы тебе не рассказать?

Я пожала плечами. Я смотрела в окно. Я смотрела на симпатичные белые облачка, парившие высоко над шарами в ярко-голубом небе. Там их была целая стая, они направлялись на восток в сторону шоссе на Стратфорд, и было похоже, как будто они будут плыть целый день. Ни до чего им нет дела, этим облакам. Я подумала, как они будут плыть, пока город не исчезнет, а они будут плыть все дальше над мычащими коровами и лютиками. А когда они увидят под собой грязное устье реки, усеянное чайками, наверно, они так и поплывут дальше над ровным серым морем.

Когда я отвернулась от окна, Петра спала. Она подложила руки под голову ладонями вниз. Я сняла с нее сапоги, и она что-то пробормотала во сне, что-то похожее на «я же говорила, что не хочу салат с анчоусами». Я протерла глаза. Похмелье тянуло меня вниз, как кусок бетона, который привязывают к телу, чтобы оно утонуло. Я легла на кровать рядом с Петрой и немножко посмотрела, как она спит, ее лицо было сморщено. Потом я тоже заснула, и во сне я плыла над устьем в открытое море. Когда я проснулась, облака в окне сгустились, а Петра еще спала и держалась за мое запястье. Я не шевелилась, чтобы не разбудить ее, и, наверно, опять задремала, потому что, когда я открыла глаза, все небо затянули тучи, а кровать рядом со мной была пуста.



Дождь не прекращался целых шесть дней. Лондон был похож на стиральную машину, поставленную на теплое полоскание, вода была везде. Центральную линию затопило, по Бетнал-Грин-роуд текла коричневая, как Темза, река, а в дверях сидели голуби, нахохленные и мокрые, и даже не взлетали, когда ты проходил мимо них. Лето, Усама, что еще сказать.

Я уходила на работу в дождь и возвращалась домой в дождь. Я делала это снова и снова целую неделю. Все дни были одинаковые, кроме среды, в среду гремел гром, а в четверг только полило сильнее. В квартире начали отставать обои, а мне лень было ходить в магазин, так что я ела то, что было в холодильнике, а когда холодильник опустел, принялась за быстрые супы.

В пятницу я опять пошла в паб с Теренсом Бутчером, но было уже не так. Толпа в нем собралась такая же унылая, как голуби. У меня в организме было столько быстрого супа, что джин-тоник отдавал куриным бульоном. Теренс не умолкая говорил о прицепах, так что я сказала ему — может, отдохнешь? Мы поругались, я грохнула стаканом об стол и пошла домой под дождем, одежда промокла насквозь и прилипла к телу. Дома я легла в гостиной в одном белье, не включая телевизор, и только слушала дождь.

Я все еще лежала на диване, когда проснулась. В окно светил такой слепящий яркий свет, что я не могла вспомнить ничего подобного. Потом до меня дошло, что это солнце. Я встала, открыла окно и посмотрела, как высыхает Барнет-Гроув, как от нее поднимается пар и все машины сверкают как новенькие.

Я приняла душ, оделась, и зазвонил звонок. Это оказалась Петра, и на этот раз она улыбалась.

— Отличный денек, правда? — сказала она.

Я пожала плечами.

— Ты не пригласишь меня в квартиру? — сказала Петра.

— Надо подумать. Ты опять будешь швыряться?

Ее лицо помрачнело.

— На прошлой неделе я была не в себе, — сказала она. — Джаспер рассказал мне, что он сделал с тобой в пабе.

— Да?

Я повернулась и пошла на кухню. Петра закрыла дверь и пошла за мной.

— Другая на твоем месте могла бы вызвать полицию, — сказала она.

Я смотрела в окно, стоя к ней спиной. Я пожала плечами.

— Джасперу ни к чему полиция. Ему надо собраться.

— Ты могла бы сильно осложнить нам жизнь, — сказала Петра. — Я тебе обязана.

Я повернулась к ней.

— Ты мне ничем не обязана, и я тебе тоже ничем не обязана. Забудь об этом. Это все?

Петра стояла, сжимая-разжимая руки.

— Не будь такой, — сказала она. — Я пришла сделать тебе мирное предложение.

— Слушай, Петра, мне не нужно мирное предложение, мне нужен мир и покой.

Я открыла воду. Петра присела на уголок кухонного стола и наблюдала за мной.

— Ты нечто, — сказала она. — Ты просто продолжаешь жить.

— Ага, а что бы ты делала?

Петра недолго подумала.

— Я? — сказала она. — Если бы мне было грустно? Пошла бы по магазинам.

— Но только мне ничего не нужно.

— Тебе бы не помешало что-нибудь симпатичное из одежды, — сказала Петра. — Пошли. Давай я тебе устрою шопинг.

Раковина налилась до краев. Я закрыла краны и стала отскребать засохший суп от стенок кружки.

— Мне хватает и моей одежды.

— Нет, — сказала Петра. — Поверь мне. Ты хорошенькая, но ты так одеваешься, что тебе осталось только надеть колпак и спокойно можешь работать на скотобойне. У тебя в жизни ничего не происходит. Тебе нужно чуть-чуть удачи, но ничего хорошего не случится, пока ты не сможешь выйти из квартиры одетая так, чтобы это могло случиться.

— Ты так считаешь?

— Дорогая, — сказала Петра. — Я не считаю. Я знаю. Если уж я чему научилась за десять лет в моде, то это что к красивой внешности нужны красивые туфли. Так что пойдем. Пройдемся по магазинам.

Я вздохнула.

— А если у меня на сегодня что-то запланировано?

— И что запланировано?

Я подумала об этом, Усама, и по правде, у меня ничего не было запланировано до конца жизни, вот в этом и была проблема. Я покачала головой.

— Не-а.

— Супер, — сказала Петра.

Она открыла «раскладушку» и заказала такси, не успела я сказать, что глупо было не использовать мой бесплатный проездной на автобус. Такси пришло быстрее, чем я успела передумать, так что я надела кроссовки и оставила посуду в раковине. На улице от асфальта еще поднимался пар, и волосы высыхали на солнце.

— Слушай, Петра, тебе не кажется, что у меня волосы пахнут дымом?

Я придвинулась к ней, она взяла прядь моих волос и придвинула к лицу. Медленно вдохнула и выдохнула. Я почувствовала ее прохладное дыхание на щеке.

— Нет, — сказала она. — У тебя очень приятно пахнут волосы.

Она легко провела пальцами по моему лицу, и у меня побежали мурашки. Потом она опустила руку. Я смотрела, как она падает на тротуар. Ее рука была оторвана пониже локтя, и обнаженная кость торчала из разорванной плоти. Ее красивые бледные пальцы подергивались. Мне пришлось закрыть и открыть глаза, прежде чем все вернулось на свое место.

Мы сели в такси, и я увидела, как таксист смотрит на нас в зеркало. Он нас разглядывал, и я его не виню. Наверно, мы были похожи на научный эксперимент. Ну, знаешь, когда одному близнецу достаются деньги, а другому фиг с маслом. Не понимаю, как я могла оказаться вместе с Петрой. Только это было лучше, чем целый день торчать в квартире.

— Куда? — сказал таксист.

— В «Харви Николс», — сказала Петра.

— Ты смеешься? У меня не хватит денег на «Харви Николс», я отовариваюсь в «Асде».

— Не проблема, — сказала Петра. — Сегодня я угощаю.

— Нет, Петра, ты не можешь покупать мне одежду.

— Значит, добавим это в список того, чего я еще не могу делать, — сказала она. — Не могу скандалить. Не могу позволить бойфренду домогаться соперницы. Не могу давать пощечины упомянутой сопернице и портить ее квартиру. По-моему, желание купить тебе пару шмоток сойдет за мелкий проступок, тебе не кажется?

— Не знаю. То есть фиг тебя разберет.

— Тогда посмотри на это с другой стороны, — сказала она. — Я Петра Сазерленд. Имею право делать все, что мне вздумается.

Петра хихикнула. Таксист вздохнул.

— Дамы, — сказал он. — Если вы закончили, хотелось бы знать, куда мы едем, в «Харви Николс» или нет?

— Туда, — сказала Петра. — Только туда.

Мы долго ехали до Найтсбриджа, как и следовало ожидать. То есть это же другой мир. Кажется, что от Бетнал-Грин до Найтсбриджа надо добираться на космическом корабле или как-то так, а не на такси. Петра все жаловалась, что такси едет медленно, но шофер был не виноват. Все нужные улицы перекрыли. Как будто власти решили не подпускать твоих людей к модным магазинам, Усама. Так что придется тебе пока остаться в камуфляжной куртке. Даже если она старовата. Что касается нас с Петрой, то нам пришлось сделать большущий крюк.

— Слушайте, — сказала Петра. — Может, вы заберете еще больше к северу? Кажется, я там видела айсберги, но мне хотелось бы получше рассмотреть.

— Ладно, дорогуша, — сказал таксист. — Только не описайся.

Когда мы вышли у «Харви Николса», Петра расплатилась по счетчику. Я еще никогда не видела, чтобы счетчик зашкалил за пятьдесят. От этого мне стало не по себе. Петре, кажется, было наплевать. Пока она платила, я стояла на тротуаре и пыталась не мешаться под ногами. Теперь улицы почти высохли, стояло чудесное летнее утро. Гламурные школьницы распустились по всему Найтсбриджу, как пустынные цветы после дождя. Я торчала, как больной палец, Усама. Я думаю, что ты тоже торчал бы. Даже если бы у тебя не было АК-47 и бороды, ты все равно был бы единственным человеком без спортивных ботинок и джемпера «Эрмес».

И тогда я стала думать — может, в этом и есть твой секрет. Может, все ищут тебя не в том месте. Может, ты прямо сейчас сидишь у Найтсбриджа в клетчатой рубашке «Барбур» и летних хлопчатобумажных брюках и пьешь фраппучино в «Старбаксе», покуривая «Мальборо лайт». Может, девушка за соседним столиком говорит: вот это да, вам, наверно, постоянно это говорят, но вы вылитый Усама бен Ладен без бороды. И может, ты смеешься и говоришь: да, это ужасно надоедает, кстати, вы не знаете, где тут можно найти кусок семтекса приличного размера.

Петра что-то говорила. Казалось, она на меня сердится. Наверно, я уплыла куда-то в свой мир.

— Пойдем же, — сказала Петра. — Мы не можем простоять целый день на тротуаре. Тут одежда сама собой не выбирается.

Я пошла за ней в «Харви Николс». Пожилой мужчина в сером фраке и цилиндре придержал нам дверь.

— Спасибо, Том, — сказала Петра.

— Всегда рад вас видеть, мадам, — сказал Том.

Он посмотрел на мою одежду и сдвинул брови. Мы вошли внутрь, и уличный шум остался позади. В «Харви Николс» пахло не пафосно, там пахло всеми духами в мире, очень сильными и перемешанными. Даже в горле запершило. Я как-то привезла сына в «Джон Льюис», и там в парфюмерном отделе пахло так же. «Фу, мама, — сказал он. — Пахнет сразу и приятно, и противно».

Я опустила голову и пошла за Петрой. Мы прошли через первый этаж не останавливаясь. Там все равно были только духи и всякая всячина типа «будь готов». Спасательные сумки «Луи Вюиттон» и противогазы «Кензо» с платочками подходящего цвета. На ведущем вверх эскалаторе Петра обернулась и посмотрела на меня.

— В общем, так, — сказала Петра. — Вот мы и на месте. Давай я тебе расскажу, что к чему. Второй и третий этажи — наши. Про четвертый этаж забудь, он ужасен. На первом этаже дизайнерские штучки. Александр Маккуин, Боттега, Венета, Дрис ван Нотен. Никто на самом деле это не носит, но нужно, чтобы оно было, потому что оно придает существованию оттенок тайны. Как мамина косметика. Можно смотреть, но нельзя трогать. Одежда, которую действительно носят, находится на третьем этаже. И мы как раз приехали.

Мы сошли с эскалатора.

— Даю три дня на разграбление, — сказала Петра. — Выбирай что хочешь.

Я пошла за Петрой по бутикам. У нее был такой счастливый вид, когда она гладила то одно, то другое. Она останавливалась и охала у одежды, как садовник, который радуется, как прекрасно расцвели цветы. Я слегка растерялась. В «Харви Николс» такая проблема, что никак нельзя понять, для чего эта одежда. Ничто не имело форму настоящей одежды. Не было ни одной вещи, на которую можно было посмотреть и сказать: ой, смотри, какие симпатичные брючки. Пойми меня правильно, Усама, там все было очень красиво, но надо было знать, как застегивать на себе все это красивое, шелковое и воздушное с кружевными вставками и всякими штуками, прежде чем оно превратится в одежду. Этикетки тоже ничем не помогали. Коллекции назывались как-нибудь типа «Философия», или «Теория», или «Подражание Христу». Как будто это не одежда, а то, из-за чего я провалила свои экзамены на аттестат о среднем образовании. Петра усмехалась, глядя на меня.

— Бодрее, — сказала она. — Что за вытянутое лицо, когда ты можешь надеть что-нибудь от Хельмута Ланга?

Я шла дальше. Я ужасалась при мысли, что Петра заставит меня что-нибудь померить, а я не буду знать как. Я лучше надену спортивную футболку, Усама, по крайней мере человеку не нужна ученая степень, чтобы знать, куда просовывать голову.

Я бросила разглядывать одежду. Мне было интереснее смотреть на других покупательниц. Это были такие женщины, которых и похоронят с сумочкой «Прада» и в солнцезащитных очках «Шанель». Ты сам в душе немного девушка с Найтсбриджа. Ты никогда не показываешься без АК-47 и подходящего по цвету патронташа. Наверно, Аллах внимателен к аксессуарам.

От всех этих шикарных женщин с Найтсбриджа мне становилось не по себе. Единственным моим аксессуаром был Мистер Кролик в кармане. Он везде ходил со мной. Я положила ладонь на руку Петры, она остановилась и обернулась.

— Слушай, Петра, я не понимаю, чего я здесь ищу. Последний раз я ходила за одеждой в «Эйч энд эм». Тебе придется меня выручить.

Петра засмеялась:

— Нет, ты нечто. Ладно. Когда я на тебя смотрю, я вижу черные брюки от Хельмута Ланга и какую-нибудь симпатичную кофточку. Может, «Селин». И какие-нибудь симпатичные босоножки на каблуках, ах да, и приличная сумка. Вот, пошли за мной.

Петра ушла. Она носилась между стойками, срывала одежду с вешалок и накидывала на руку. Она точно знала, что делает, и не остановилась, пока не набрала целую охапку. Она еле дышала.

— Вот, — сказала он. — Теперь поглядим, как это на тебе смотрится.

Мы пошли в примерочную. Продавщица только улыбнулась и нашла нам кабинку. Видимо, она не боялась, что я сбегу, спрятав брюки «Эрмес» под тренировочными. Наверно, у них там в «Харви Николс» нечасто бывают такие, как я. Примерочная оказалась просторная, и мы с Петрой вошли вместе. Там было полно места. Петра закрыла за нами дверь.

— Так, — сказала она. — Начнем с брюк.

Я только уставилась на нее.

— Что еще? — сказала она.

— Ты хочешь, чтобы я сняла брюки? Здесь? У тебя на глазах?

Петра закатила глаза.

— Господи боже мой, — сказала она.

Она усадила меня на скамейку, встала на колени, чтобы стянуть с меня кроссовки. Потом стащила с меня брюки, как деловая мамаша, когда готовит своего ребенка к занятию в бассейне. Когда она увидела мои старые серые трусы, она остановилась. Опустила подбородок к шее и выдохнула носом.

— Значит, так, — сказала она. — Я сейчас вернусь.

Когда она вышла, я встала в примерочной и оглядела себя в зеркале. Странно это было, потому что я не привыкла разглядывать себя. Наверно, мне никогда не хватало времени. А теперь я увидела себя сразу после того, как насмотрелась на всех этих шикарных дам, и меня слегка огорошило. Я была похожа на какую-то завалявшуюся в углу шкафа вещь. Мне стало стыдно. Забавно, что может сделать бомба, Усама, мне всегда было все равно, как я выгляжу, но теперь я покраснела. И уставилась на коврик.

Скоро Петра вернулась в примерочную с охапкой красивого белья и опять заперла за собой дверь.

— Вот, — сказала она. — Выбирай, что тебе нравится. Трусы и лифчик. Видишь, все простое и белое. Урок первый. Художник начинается с чистого холста.

Мы посмотрели друг на друга.

— Ладно. Только не смотри.

— Чтоб мне лопнуть, — сказала Петра.

Она отвернулась и закрыла глаза руками. Я сняла трусы и почувствовала прохладный воздух. У меня подвело живот. Как будто я падаю. Я сняла найковскую футболку и лифчик и бросила на коврик. По мне побежали мурашки. Было слышно, как дышит Петра и жужжат маленькие яркие лампочки. Я секунду постояла. Особенно ничего не думала. Потом надела белые трусики и какой-то лифчик. Не знаю, из одного комплекта или нет, мне было все равно. Я сглотнула. У меня стучало сердце.

— Ладно, можешь повернуться.

Петра повернулась и оглядела меня с ног до головы.

— Мм, — сказала она.

Я покраснела. Сложила руки на животе и сжала колени.

— Спокойно, — сказала Петра. — Дыши глубже. У тебя все прекрасно.

Мне понравились первые брюки, которые мне протянула Петра. Они были ярко-белые и шелковистые. Приятно было чувствовать их на коже, как будто плаваешь в холодном молоке. Петра широко улыбнулась, увидев их на мне.

— Вот это да, — сказала она. — Я так и знала, что ты неотшлифованный алмаз. Да нам парней палкой придется отгонять.

Потом мы померили босоножки на каблуках. Мы выбрали «Фенди». Клянусь, в них я стала сантиметров на тридцать выше. С верхом оказалось не так просто. Мы перемерили четыре блузки, прежде чем Петре что-то понравилось. Это была блузка «Эрмес», и она стоила таких денег, на которые я могла бы два года кормить и одевать своего сына, и это не шутка. Я показала Петре ценник.

— Слушай, по-моему, здесь ошибка.

— Нет, — сказала Петра. — В этом году они заработали сто миллионов фунтов. А знаешь почему? Потому что одежда как волшебство. Она стоит этих денег.

— Понятно.

Я смеялась над Петрой, но потом я обернулась, посмотрела на себя в зеркало и ахнула. С ума сойти. Меня можно было печатать на обложке журнала. Я была высокая красавица и могла думать только: ХА! Попробуй теперь поразглагольствовать о прицепах, когда увидишь меня В ЭТОМ, Теренс Бутчер. Я смотрела на себя, глаз не могла отвести, я была так счастлива, что расплакалась. Я смотрела, как слезы текут по лицу, и думала: господи, неужели это на самом деле, неужели правда мне может повезти.

— Ничего, правда?

Петра подошла ко мне и положила подбородок на мое плечо, а руку на талию. Она улыбалась мне в зеркало.

— За новую страницу, — сказала она.

Мы обе долго-долго стояли и смотрели на новую меня. Я улыбалась Петре в зеркале. Она была так похожа на меня, особенно сейчас, когда мы обе были шикарно одеты. Как будто мы сестры, но этого нельзя было понять, пока мы не оделись одинаково. У Петры на губах был темно-розовый блеск. Красивый и блестящий, как спинка жука.

Петра загорелась с кончиков волос, огонь побежал по ним, как по фитилю. Потом быстро перешел на ее лицо. Ее волосы горели желтовато-голубым пламенем, как газовые конфорки. Блеск на губах покоричневел и полопался. Ее губы зашевелились, но раздался не ее голос, а голос моего сына. «Мама, — сказали ее губы, — мама, у меня голова горит, мне больно, мне больно».

Я повернулась и повалила Петру на пол примерочной. Я катала ее по голубому ковру, пытаясь потушить огонь. Она кричала, пиналась и ругала меня последними словами. Потом у меня загорелись руки. Все тело спереди загорелось, я чувствовала, как проволока в новом лифчике раскалилась докрасна и жжет мне кожу под грудью. Было так больно, что у меня не хватает слов. Кожа слезала с рук, но я все пыталась потушить огонь. Я схватила одежду, которую мы мерили, и набросила на Петру. Я пыталась потушить огонь, но вместо этого загорелась сама одежда. Все вспыхнуло огнем, все, и Кэтрин Хэмнет, и Армани, и Диана фон Фюрстенберг, все выглядело одинаково, когда горело.

Я стала кричать, больше я ничего не могла сделать, руки у меня сгорели до культей. Я закрыла глаза. До меня все доносился голос сына, кричавшего изо рта Петры: МАМА, МАМА, ПОМОГИ МНЕ! Я заткнула уши и закричала в дым и тьму.



Сначала я услышала голос Петры. Все хорошо, говорила она, все хорошо, все кончилось. Я открыла глаза. Я сидела на полу примерочной, везде вокруг валялась одежда. Ничего не горело. Ничего не болело. В примерочной с нами была медсестра, она промокала царапину у меня на лице настойкой гамамелиса. Щипало, но мне всегда нравился запах гамамелиса. Петра поддерживала мне голову и убирала волосы с моего лица. Дыши глубже, говорила она. Дыши глубже. Принесите нам стакан воды, пожалуйста.

Я подняла глаза. У примерочной стояли охранники и смотрели на нас. Один из них отошел и вернулся с пластиковым стаканчиком. Там было полстакана теплой воды. У воды был привкус крови, наверно, я прикусила язык.