— Ой, не надо этого театра. Просто скажите нам, чего вы хотите. Перестаньте. Моя жена сыта по горло тем, что нас держат чуть ли не взаперти на территории отеля. Сколько вы возьмете, чтобы отпустить нас погулять вдвоем? Одного доллара хватит?

Охранник покачал головой. Он не смотрел на белого мужчину. Он смотрел на стаю рыжих птиц, выпорхнувших из джунглей ярдах в ста от берега.

— Не доллар, — сказал охранник.

— Ну, тогда десять долларов, — предложила белая женщина.

— О, ради бога, — проворчал белый мужчина. — Это уж слишком. Тут это недельная зарплата.

— Хватит жмотничать. — Белая женщина улыбнулась. — Что такое для нас десять долларов? Приятно сделать хоть что-то для этих людей. Бог свидетель, у них так всего мало.

— Ну, хорошо, пусть будет пять долларов.

Охранник не отрывал глаз от деревьев. В ста пятидесяти ярдах от того места, где он стоял рядом с белым мужчиной и белой женщиной, в неглубокой ложбине закачались верхушки пальм.

— Вы сейчас возвращаться вместе со мной, — сказал охранник. — Территория гостиниц — это будет самый лучший для вас.

— Слушайте, — проговорил белый мужчина. — Простите, если мы оскорбили вас, предложив вам деньги. Я уважаю ваш отказ принять их от нас. Но для того, чтобы слушать, что для меня лучше, мне вполне хватает моего редактора. Он мне пятьдесят одну неделю в году это талдычит. Я сюда приехал не для того, чтобы кто-то редактировал мой отпуск.

Охранник поднял винтовку дулом вверх и трижды выстрелил в воздух прямо над головой белого мужчины. Собачий лай и крики мужчин на миг стихли. А потом зазвучали вновь — громче, чем прежде. Белый мужчина и белая женщина замерли. Они стояли, раскрыв рот. Похоже, их испугали пули, не попавшие в них.

— Пожалста, мистер и миссус, — сказал охранник. — Сюда идти беда. Вы не знать мою страну.

Сестры услышали звуки, с какими мачете разрубают листву и ветви. Доброта схватила Пчелку за руку и рывком подняла на ноги. Сестры вышли из джунглей на прибрежный песок. Взявшись за руки, они остановились, глядя на белого мужчину и белую женщину — меня и Эндрю — с надеждой и ожиданием. Наверное, они больше ничего не могли сделать при том, как развивались события.

Они стояли на песке, крепко держась за руки. Они пытались стоять прямо, хотя от страха у них подкашивались ноги. Доброта повернула голову к джунглям, чтобы увидеть приближающихся собак, а Пчелка смотрела только на меня, словно бы не замечая ни Эндрю, ни охранника.

— Пожалуйста, миссус, — проговорила она, — возьмите нас с собой в гостиницу.

Охранник глянул на нее, перевел взгляд на джунгли и покачал головой.

— Территория гостиниц только для турист, — сказал он. — Не для вас, девушки.

— Пожалуйста, — сказала Пчелка, умоляюще глядя на меня. — За нами охотятся плохие люди. Они нас убьют.

Она говорила со мной, как женщина с женщиной, уверенная, что я пойму ее. Но я ее не поняла. Три дня назад, перед тем как мы должны были уехать в Хитроу, я стояла на бетонной дорожке у нас в саду и спрашивала у Эндрю, когда же он, черт возьми, сподобится поставить свою треклятую теплицу. Это был главный вопрос в моей жизни — теплица или ее отсутствие. Эта отсутствующая теплица и все прочие постройки в прошлом и будущем, которые могли бы быть воздвигнуты на все возрастающем эмоциональном пустыре между мной и моим мужем. Я была современной женщиной, и разочарование ощущала острее страха. Охотники ее убьют? У меня засосало под ложечкой, но разум упорно уверял меня в том, что это всего лишь образное выражение.

— О, ради бога, — сказала я. — Ты совсем ребенок. Зачем кому-то тебя убивать?

Пчелка, глядя мне в глаза, ответила:

— Потому что мы видели, как они убили всех остальных.

Я раскрыла рот, но Эндрю меня опередил. Думаю, он решал ту же самую логическую задачу. Словно его сердце и мое сердце оказались на берегу, а его разум и мой разум на пару часов отстали. Глаза у Эндрю были испуганные, но голос ему не изменил:

— Чушь полная, — заявил он. — Классическое нигерийское вранье. Пойдем. Мы возвращаемся в отель.

Эндрю взял меня за руку и повел за собой по берегу. Я пошла с ним, но повернула голову назад и смотрела на сестер. Охранник следовал за нами. Он пятился назад, направив дуло своей винтовки на джунгли. Пчелка с Добротой пошли за нами, держась от нас на расстоянии примерно десять ярдов.

Охранник сказал:

— Девушки, вы с нами не ходить.

Он стал целиться из винтовки в сестер. Они смотрели на него. Охранник был чуть старше девушек, ему было, наверное, шестнадцать или семнадцать лет. Над его верхней губой чернели тонкие усики. Наверное, он этим очень гордился. На голове у него был зеленый берет, из-под берета на лицо стекали струйки пота. Я видела, как на висках охранника набухли вены. Белки его глаз пожелтели.

Пчелка спросила:

— Как тебя зовут, солдат?

Вместо ответа он предупредил:

— Я стрелять, если вы не останавливаться.

Пчелка пожала плечами и прижала руку к груди.

— Меня зовут Пчелка, — сказала она. — Вот мое сердце. Стреляй сюда, если хочешь.

А Доброта прибавила:

— Пули лучше. Пули быстрые.

Они продолжали идти за нами по берегу. Охранник выпучил глаза:

— Кто гнаться за вами, девочки?

— Те самые люди, которые сожгли нашу деревню. Мужчины из нефтяной компании.

Винтовка в руках охранника задрожала.

— Госпдиисусе, — выдохнул он.

Крики людей и собачий лай уже звучали очень громко. Я уже не слышала шума прибоя.

Из джунглей выбежали пять коричневых собак. Они охрипли от лая. Их бока и лапы были изранены и кровоточили. Сестры вскрикнули и забежали за спину охранника. Охранник остановился, поднял винтовку и выстрелил. Собака, бежавшая первой, подскочила и рухнула на песок вверх лапами. Кажется, пуля оторвала ей ухо и часть головы. Остальные собаки подбежали к застреленной собаке, остановились и принялись рвать ее зубами, а у нее еще дергались задние лапы. Я закричала. Охранник дрожал с головы до ног.

Из джунглей выбежали шестеро мужчин в изодранных спортивных штанах, жилетах и кроссовках. У всех на шее блестели золотые цепочки. Не обращая внимания на собак, они устремились к нам. Один мужчина держал натянутый лук. Остальные размахивали мачете. Охранника они явно не боялись.

Один из них был главным. На шее у него багровела загноившаяся рана, от которой исходило зловоние. Я поняла, что он скоро умрет. У другого мужчины на шее висела проволочка с какими-то сушеными коричневыми комками, похожими на грибы. Увидев Доброту, этот мужчина указал на нее пальцем, потом обвел им по кругу свои соски и ухмыльнулся. Я пытаюсь рассказать все, как было.

Охранник сказал:

— Уходите, мистер и миссус.

Но мужчина с раной на шее — главарь — сказал:

— Нет, стоять все.

— Я буду стрелять, — предупредил охранник.

А мужчина сказал:

— Ну, может, одного из нас ты подстрелить. Ну, может, двоих.

Мужчина с луком навел стрелу на шею охранника и проговорил:

— А может, никого из нас ты не пристрелить. Может, ты стрелять надо было, когда мы быть далеко.

Охранник перестал пятиться, и мы тоже остановились. Пчелка и Доброта встали позади нас. Я с мужем оказалась между ними и охотниками.

Охотники передавали друг другу бутылку — кажется, с вином. Мужчина с луком возбудился. Это было хорошо заметно, поскольку он был в спортивных штанах. Но выражение его лица не изменилось, и он не спускал глаз с шеи нашего охранника. Голова мужчины с луком была повязана черной банданой с надписью «ЭМПОРИО АРМАНИ». Я посмотрела на Эндрю. Я попыталась говорить спокойно, но слова застревали у меня в горле.

— Эндрю, — с трудом произнесла я, — пожалуйста, дай им все, чего они хотят.

Эндрю посмотрел на мужчину с раной на шее и спросил:

— Чего вы хотите?

Охотники переглянулись. Мужчина с раной на шее шагнул ко мне. Глаза его сверкали и вращались. Он вскинул голову и безумно на меня уставился. Зрачки его были сужены, а радужки глаз походили на пули и блестели, словно медь. Он скривил губы в ухмылке, и они вытянулись в жестокую тонкую, презрительную линию. Эмоции мелькали на его физиономии так быстро, словно кто-то нетерпеливо переключал телевизионные каналы. Я чувствовала запах его пота и зловоние гноящейся раны. Он издал звук — непроизвольный стон, который, похоже, его самого удивил. Он выпучил глаза, протянул руку и сорвал с меня парео. Потом взглянул на бледно-сиреневую ткань с любопытством — он словно бы удивился, не мог понять, как она оказалась в его руке. Я вскрикнула и прикрыла руками грудь. Я попятилась от мужчины, от того, как он смотрел на меня, а он смотрел на меня то терпеливо, как бы готовый медленно изучать меня, то свирепо, то с тяжким змеиным спокойствием.

На мне осталось только зеленое бикини — узкий бюстгальтер и трусики. Я расскажу об этом снова и, может быть, тогда начну сама осознавать то, что случилось. Там, в разрываемой на части дельте реки, в африканской стране, посреди трехсторонней нефтяной войны — потому что совсем рядом с войной находился пляж, потому что государственное туристическое бюро разослало билеты на этот пляж во все журналы, перечисленные в Writers\' and Artists\' Yearbook[29], а я как издатель оказалась первой из тех в моей редакции, кому дистрибьюторы рассылали конверты с предложением бесплатных туров, и потому что я была в зеленом бикини от Hermes. И когда я стояла там, на берегу, прикрывая руками грудь, до меня дошло, я поняла, что даром отправилась на смерть.

Раненый мужчина подошел ко мне так близко, что я почувствовала, как песок под моими ногами просел от его веса. Он провел пальцем по моему плечу, по моей оголенной коже и проговорил:

— Чего мы хотим? Мы хотим… практиковаться… по-английски.

Охотники заржали. Бутылка снова пошла по кругу. В какой-то момент, когда один из них поднял бутылку, я заметила, что в ней лежит что-то со зрачком. Оно было прижато к стеклу. А потом мужчина опустил бутылку, и это нечто исчезло в жидкости. Я говорю «жидкость», потому что я уже не была уверена, что это вино.

Эндрю сказал:

— У нас есть деньги, а чуть позже мы можем дать вам еще денег.

Раненый мужчина хихикнул и хрюкнул, как свинья. А потом лицо его стало абсолютно серьезным. Он заявил:

— Вы отдаваете мне все, что есть, сейчас. Никаких «позже».

Эндрю вынул из кармана бумажник и протянул раненому мужчине. Тот дрожащей рукой взял бумажник, вытащил из него банкноты и бросил бумажник на песок. Он передал деньги одному из своих людей, не глянув на них и не удосужившись пересчитать. Рана на его шее отвратительно раскрылась. Она была сине-зеленой.

Я сказала:

— Вам нужна медицинская помощь. Мы могли бы договориться в отеле, вам помогут.

Мужчина покачал головой:

— Медицина не помогай от того, что видать эти девки. Эти девки должны заплати за то, что они видеть. Отдавать нам эти девки.

Я сказала:

— Нет.

Раненый мужчина посмотрел на меня с изумлением:

— Чего ты сказать?

— Я сказала нет. Эти девушки пойдут с нами на территорию отеля. Если вы попытаетесь задержать их, наш охранник вас застрелит.

Раненый мужчина сделал большие глаза, притворившись испуганным. Он положил руки на голову и два раза повернулся кругом. Снова встретившись со мной взглядом, он спросил:

— Ты откуда, миссус?

— Мы живем в Кингстоне, — ответила я.

Мужчина склонил голову к плечу и посмотрел на меня с интересом.

— В Кингстоне-на-Темзе, — уточнила я. — Это в Лондоне.

Мужчина кивнул.

— Да знать я, где Кингстон, — сказал он. — Я там учился. Инженерный механика.

Он опустил глаза. Несколько секунд он молчал. А потом сделал очень быстрое и резкое движение. Я увидела, как сверкнуло его мачете в лучах рассветного солнца, увидела, как вздрогнул охранник, а в следующее мгновение лезвие мачете звякнуло, разрубив шею несчастного юноши и ударившись о кость. Лезвие продолжало звенеть и тогда, когда мужчина отдернул мачете, а охранник рухнул на песок. Помню, мне показалось тогда, что мачете — это колокол, а жизнь несчастного охранника — язык этого колокола.

Убийца осведомился:

— У вас там, в Кингстон-на-Темза, слышаться такой звуки?

Кровь ручьями текла из разрубленной шеи охранника. Казалось, что в теле хрупкого африканского юноши не могло быть столько крови. Его тело лежало на песке, и песок засыпал его открытые глаза, а страшная рана зияла на его шее, словно распахнутая, повисшая на сломанных петлях дверь. Или разверстая пасть. Странный, спокойный голос представительницы среднего класса звучал у меня голове: «Пэкмен. Пэкмен. Господи, он так похож на Пэкмена»[30]. Мы все замерли и молча смотрели на охранника, истекающего кровью. Помню, у меня мелькнула мысль: «Слава богу, что я оставила Чарли у родителей».

Подняв голову, я увидела, что на меня смотрит убийца. Взгляд его не был грозным. Так, бывает, смотрят на меня кассирши в супермаркете, когда оказывается, что я забыла дома дисконтную карточку. Случалось, так на меня смотрел Лоренс, когда я сообщала ему, что у меня месячные. То есть убийца смотрел на меня с легким укором.

— Этот охранник умирал из-за тебя, — сказал он.

Наверное, в то время у меня еще сохранились какие-то эмоции, потому что по моим щекам текли слезы.

— Вы с ума сошли, — проговорила я.

Убийца покачал головой. Он пошевелил пальцами, сжимавшими рукоятку мачете, и повернул лезвие так, что его кончик указал на мою шею. Мачете подрагивало в руке убийцы. Он смотрел на меня с сожалением.

— Я тут живу, — сказал он. — Это ты сходить с ума, что приехала сюда.

Тут я от страха разрыдалась. Эндрю задрожал. Доброта начала молиться на языке своего племени:

— Экенем-и Мария. Гратиа йу-и оби Динвени нонйел-и, И нве нгози кали икпоро нине на нгози ди-ли нва афо-и бу Йезу.

Убийца зыркнул на Доброту и объявил:

— Ты умираешь следующая.

Доброта посмотрела на него.

— Нсо Мария Нне Сиуку, — проговорила она, — ‘йо ниел’анйи бу нди нжо, кита, н’убоси нке онву анйи. Амен.

Убийца кивнул. Вдохнул и выдохнул. Я наконец услышала шум прибоя. Коричневые собаки, закончив свою жуткую трапезу, подошли ближе к нам. Лапы у них дрожали, шерсть была перепачкана кровью. Убийца шагнул к Доброте. Я поняла, что не смогу пережить, если он ударит ее мачете. Я попросила:

— Нет. Пожалуйста… пожалуйста, не трогайте ее.

Убийца остановился, повернулся ко мне:

— Опять ты?

Он улыбался.

Эндрю проговорил:

— Сара, прошу тебя. Думаю, самое лучшее, что мы можем сделать, это…

— Что, Эндрю? Заткнуться и надеяться, что нас не убьют?

— Я просто думаю, что это не наше дело, поэтому…

— Ага, — кивнул убийца. — Не твой дело. — Он повернулся к другим охотникам и развел руками: — Не его дело — говорить. Говорить — это дело черных людей. Ха-ха-ха-ха!

Охотники засмеялись и принялись хлопать друг друга по спине, а собаки начали нас окружать. Когда убийца обернулся, его взгляд был серьезен.

— Первый раз я слышу, как белый человек говорить, что мой дело — не его дело. Вы брать наше золото. Вы брать наша нефть. Что не так с наши девки?

— Ничего, — пробормотал бедный Эндрю. — Я не это имел в виду.

— Ты расист?

Убийца произнес рассист.

— Нет, — быстро ответил Эндрю. — Конечно нет.

Он в упор посмотрел на Эндрю.

— Ну? — произнес он. — Хочешь спасать эти девки, мистер?

Эндрю кашлянул. Я смотрела на него. Руки моего мужа дрожали. Его сильные, красивые руки. Я часто любовалась его руками, когда он брал чашку с кофе, когда его пальцы порхали по клавиатуре в то время, когда он работал над статьями. Мой муж, как обычно, отправивший текст для своей воскресной колонки электронной почтой из аэропорта всего лишь днем раньше. В тот момент, когда объявили посадку на наш рейс, я просматривала текст, чтобы исправить опечатки, если они найдутся. Последний абзац звучал так: «Мы — общество, интересующееся только самим собой. Как наши дети научатся ставить других выше себя, если этого не делаем мы?»

— Ну? — повторил убийца. — Хочешь их спасать?

Эндрю посмотрел на свои руки и довольно долго стоял в такой позе. Над нами кружили чайки и громко перекликались. Я пыталась унять дрожь в ногах.

— Пожалуйста, — сказала я. — Если вы позволите нам увести этих девушек с собой, мы сделаем все, что вы хотите. Дайте нам только вернуться в отель, и мы вам дадим все, что вы попросите. Деньги, лекарства — что угодно.

Убийца пронзительно взвизгнул. Все тело его сотряслось от этого крика. Он стал хохотать. Капля крови стекла с его ослепительно белых зубов и упала на грязный серый нейлоновый спортивный жилет.

— Думаешь, мне это все сильно нужный? — проговорил он. — Не видишь эта дырка в моей шее? Через два дня я умирать. Думаешь, мне сильно надо деньги и лекарство?

— Так чего же вы хотите? — спросил Эндрю.

Убийца переложил мачете из правой руки в левую.

Поднял правую руку и выпрямил указательный палец.

— Белый человек всю мою жизнь указывать мне этим пальцем. А сегодня ты можешь отдавать мне этот палец. На память. Так что отрезать свой палец, мистер, и давай его мне.

Эндрю побледнел, покачал головой и сжал кулаки. Убийца взял мачете за лезвие и протянул рукояткой моему мужу.

— Делать это, — сказал он. — Тяп-тяп. Давать мне свой палец, а я отдавать тебе девки.

Долгая пауза.

— А если я не соглашусь?

— Тогда идти куда хотеть. Только сначала вы услыхать, как вопят эти детишки перед смерть. Ты слыхать, как девка умирать медленно?

— Нет.

Убийца закрыл глаза и покачал головой.

— Жуткий музыка, — сказал он. — Ты ни за что не забывать. Может, один прекрасный день ты просыпаться в свой Кингстон-на-Темза и понимать, что потерял не только палец.

Пчелка расплакалась. Доброта держала ее за руку.

— Не бойся, — произнесла она тихо. — Если сегодня они убьют нас, вечером мы будем кушать хлеб с Иисусом.

Убийца широко раскрыл глаза и, глядя на Эндрю, процедил сквозь зубы:

— Пожалста, мистер. Я не есть дикарь. Я не хотеть убивать эти девки.

Эндрю протянул руку и взял у убийцы мачете. Рукоятка была испачкана кровью. Кровью охранника. Эндрю искоса взглянул на меня. Я подошла к нему и нежно прикоснулась рукой к его груди. Я плакала.

— О, Эндрю. Кажется, тебе придется это сделать.

— Я не могу.

— Это всего лишь палец.

— Мы не сделали ничего плохого. Мы просто гуляли по пляжу.

— Всего-навсего палец, Эндрю, а потом мы снова пойдем гулять.

Эндрю опустился на колени, сказав:

— Не могу поверить, что это происходит.

Он посмотрел на лезвие мачете и провел им по песку, чтобы очистить от крови. Он положил левую руку на песок ладонью вверх и согнул все пальцы, кроме среднего. Потом взял мачете в левую руку, но удар не нанес. Он проговорил:

— Откуда нам знать, что они не убьют этих девочек, даже если я это сделаю, Сара?

— Ты будешь знать, что сделал все, что смог.

— А вдруг я заражусь СПИДом от этого лезвия? Я могу умереть.

— Я буду с тобой. Я так тобой горжусь.

На берегу стало тихо. Чайки взлетели высоко в синее небо и теперь парили на ветру. Ритм прибоя не изменился, но теперь казалось, что интервал между тем, как за одной волной накатывает следующая, тянется бесконечно долго. Я вместе с девушками, охотниками и окровавленными собаками смотрела и ждала, как поступит мой муж, и мне казалось, что в те мгновения мы все одинаковы, что мы просто создания природы, несомые теплым ветром событий, которые сильнее нас.

Эндрю закричал и взмахнул мачете. Лезвие со свистом рассекло горячий воздух и вонзилось в песок довольно далеко от руки Эндрю.

— Я не стану это делать, — заявил он. — Это просто черт знает что такое. Я не верю, что он отпустит девочек. Ты погляди на него. Он все равно собирается их убить.

Оставив мачете в песке, Эндрю встал. Я смотрела на него. Кажется, именно в это мгновение меня покинули всякие чувства. Я поняла, что мне уже не страшно. Глядя на мужа, я почти не видела в нем мужчину и человека. Теперь я думала, что нас всех убьют, но это волновало меня куда меньше, чем должно было бы волновать. Волновало меня почему-то то, что мы так и не построили теплицу в углу нашего сада. А потом мне пришла в голову здравая мысль: «Какое счастье, что моя мать и мой отец живы и здоровы. Они позаботятся о Чарли».

Убийца вздохнул и сказал:

— Ладно, мистер делал свой выбор. Теперь, мистер, беги домой в Англия. Можешь там говорить, что приезжал в Африку и встречал настоящий дикарь.

Когда убийца отвернулся, я опустилась на колени. Я пристально посмотрела на Пчелку. Она увидела то, чего не увидел убийца. Она увидела, как белая женщина положила левую руку на влажный, слежавшийся песок, взяла мачете и одним ударом отрубила себе средний палец. Так девочка в Суррее в тихую и спокойную субботу отрубила бы кухонным ножиком кончик морковки. В промежутке между йогой и ланчем. Пчелка увидела, как белая женщина выронила мачете и стала качаться вперед и назад, зажав раненую руку здоровой. Наверное, раненая женщина выглядела просто обескураженной. Наверное, она произнесла:

— О!.. О-о-о…

Убийца развернулся и увидел меня. Кровь заливала мою руку, сжатую в кулак. На песке передо мной валялся мой палец. Он выглядел нагло и глупо. Я была смущена его видом. Убийца округлил глаза.

— О, черт, черт! — вырвалось у Эндрю. — Что ты наделала, Сара?! Что ты, черт побери, наделала?!

Он упал на колени, обнял меня, прижал к себе, но я оттолкнула его здоровой рукой:

— Больно, Эндрю. Больно, дерьмо ты этакое.

Убийца кивнул. Он наклонился, подобрал мой мертвый палец и указал на Пчелку.

— Ты будешь живая, — сказал он. — Миссус заплатить за твоя жизнь. — Затем указал моим пальцем на Доброту. — А вот ты умираешь, малышка. Мистер не пожелал за тебя платить. А мои парни, понимаешь ли, они должны чувствовать вкус крови.

Доброта схватила Пчелку за руку и вскинула голову.

— Я не боюсь, — сказала она. — Господь мой пастырь.

Убийца вздохнул.

— Тогда он тупой пастырь, — сказал он. — Плевать он на тебя.

А потом — громче шума прибоя — зазвучали рыдания моего мужа.

Два годя спустя, сидя за столом у себя дома, в Кингстоне-на-Темзе, я обнаружила, что все еще слышу эти рыдания. Я посмотрела на свою искалеченную руку, лежащую на столе поверх голубой скатерти.

Пчелка заснула на диване. Стакан джина с тоником остался нетронутым. Я поняла, что не могу вспомнить, в какой момент она перестала рассказывать историю, а я начала вспоминать. Я встала из-за кухонного стола, чтобы приготовить себе новую порцию джина. Лимона не было, поэтому я добавила в стакан немного концентрированного лимонного сока из бутылочки, стоявшей в холодильнике. Вкус получился отвратительный, однако все же выпивка добавила мне храбрости. Я взяла телефон и набрала номер человека, которого, пожалуй, могла бы назвать любовником. Правда, это слово меня коробит.

Я понимала, что звоню Лоренсу второй раз за день. Я очень старалась звонить ему как можно реже. Я продержалась почти целую неделю со дня смерти Эндрю. Несколько лет я не была так долго верна мужу.

— Сара? Это ты? — шепотом спросил Лоренс.

У меня ком подкатил к горлу. Я обнаружила, что не могу произнести ни слова.

— Сара? Я думал о тебе весь день. Как все прошло? Ужасно? Ты должна была позволить мне приехать на похороны.

Я судорожно сглотнула и проговорила:

— Это было бы неприлично.

— О, Сара, никто бы ничего не понял!

— Я все понимала бы, Лоренс. Кроме совести, у меня почти ничего не осталось.

Молчание. Его медленное дыхание.

— Это ничего, что ты до сих пор любишь Эндрю. Для меня это нормально.

— Ты думаешь, я до сих пор его люблю?

— Я просто предполагаю. Вдруг это тебе поможет.

Я засмеялась почти неслышным смехом:

— Сегодня все мне пытаются помочь. Даже Чарли улегся спать без капризов.

— Но это же нормально, когда люди пытаются помочь. Ты ведь страдаешь.

— Я непробиваема для страданий. И меня поражает, что люди вроде тебя еще ко мне неравнодушны.

— Ты слишком строга к себе.

— Да? Я сегодня видела гроб, в котором лежал мой муж. Гроб везли на каталке. Когда еще посмотреть на себя со стороны, как не в такой день?

— М-м-м… — произнес Лоренс.

— Немногие мужчины отрубили бы себе палец, да, Лоренс?

— Что? Нет. Я уж точно вряд ли.

В горле у меня запершило.

— Я слишком многого ждала от Эндрю, правда? Не только там, на берегу. Я ждала слишком многого от жизни.

Долгое молчание.

— А от меня чего ты ждала? — спросил Лоренс.

Вопрос застал меня врасплох, а голос Лоренса прозвучал сердито. Моя рука, державшая телефон, задрожала.

— Ты использовал прошедшее время, — сказала я. — Жаль, что ты это сделал.

— Не стоило?

— Нет. Пожалуйста, не надо.

— О! А я думал, ты как раз для этого звонишь. Я думал: вот почему она не позвала меня на похороны. Потому что ты ведь могла так поступить, если бы хотела порвать со мной, да? Что-то вроде преамбулы. Ты напомнила бы мне, какой у тебя тяжелый характер, а потом доказала бы это.

— Пожалуйста, Лоренс. Это ужасно.

— О господи, я понимаю. Прости.

— Пожалуйста, не сердись на меня. Я звоню, чтобы попросить у тебя совета.

Пауза. Потом смех. Не издевательский, но равнодушный.

— Ты не просишь совета, Сара.

— Не прошу?

— Нет. Никогда. По крайней мере, что касается важных вещей. Ты спрашиваешь совета, когда тебе интересно, подходят ли эти колготки к вон тем туфлям. Спрашиваешь, какой браслет выбрать. Ты не просишь участия. Ты просишь своих поклонников доказать, что они обращают на тебя внимание.

— Неужели я действительно такая дрянь?

— На самом деле ты еще хуже. Потому что, стоит мне сказать, что к твоей коже очень идет золото, ты нарочно начинаешь носить серебро.

— Правда? Никогда не замечала. Прости. Мне так жаль.

— Не стоит извиняться. Мне нравится, что ты ничего не замечаешь. Есть множество женщин, которые с ума сходят из-за того, кто и как смотрит на их украшения.

Я покачала стакан с джином и сделала осторожный глоток:

— Ты пытаешься заставить меня лучше к себе относиться, да?

— Я просто хочу сказать, что ты не из тех женщин, которые встречаются каждый день.

— Это комплимент, да?

— Можно считать и так. А теперь перестань кокетничать.

Я улыбнулась. Кажется, в первый раз за неделю.

— Мы раньше так никогда не разговаривали, верно? — сказала я. — В смысле, откровенно.

— Хочешь откровенного ответа?

— Наверное, нет.

— Я всегда говорил откровенно, а ты меня не слушала.

В доме было темно и тихо. Только постукивали о стекло кубики льда в моем стакане. Когда я заговорила, мой голос зазвучал надтреснуто.

— Сейчас я слушаю, Лоренс. Бог свидетель, сейчас я тебя слушаю.

Краткая пауза. А потом я расслышала еще один голос. Это была жена Лоренса, Линда. Она крикнула:

— Кто это звонит?

А Лоренс прокричал в ответ:

— Просто один человек с работы.

Ох, Лоренс. Ну, надо же было ему вставить это словечко — просто. Сказал бы: «С работы». А потом я подумала о Линде, о том, каково ей делить со мной Лоренса. Я думала о ее холодной злобе — не из-за того, что приходится делить его со мной, а из-за потрясающей наивности Лоренса, полагавшего, что Линда ничего не знает. Я думала о том, что измена в их семье стала несимметричной. Ведь Линда могла в отместку завести какого-нибудь заурядного и скучного любовника. Нарочно, второпях. О, это был просто кошмар. Из уважения к Линде я повесила трубку.

Я постаралась унять дрожь в руке, которой сжимала стакан с джином, и посмотрела на спящую Пчелку. Воспоминания об Африке метались в моем сознании — хаотичные, бессмысленные, жуткие. Я снова набрала номер Лоренса:

— Ты сможешь ко мне заехать?

— Хотел бы, но сегодня не получится. Линда куда-то уходит с подругой, а я должен сидеть с детьми.

— А няньку вызвать не можешь?

Я догадалась, что слишком настойчиво уговариваю Лоренса, и выругала себя за это. Лоренс почувствовал что-то по тону моего голоса.

— Милая, — проговорил он, — ты же знаешь, что я приехал бы, если бы смог, правда?

— Конечно.

— Ты без меня справишься?

— Конечно.

— Как?

— О, я тебе так скажу: я справлюсь так, как всегда справлялись британские женщины до изобретения слабости.

Лоренс засмеялся:

— Отлично. Послушай, ты сказала, что тебе нужен совет. Мы можем поговорить об этом по телефону.

— Да. Конечно. Я. Понимаешь… Мне нужно кое-что тебе рассказать. Тут все немного осложнилось. Сегодня утром ко мне явилась Пчелка.

— Кто?

— Нигерийская девушка. Одна из тех, что были на берегу.

— Господи Иисусе! Но ведь ты, кажется, говорила, что те мерзавцы ее убили.

— Я была в этом уверена. Я видела, как они ее утащили. Ее и вторую девушку. Я видела, как их волокли по берегу, а они кричали и отбивались. Я смотрела им вслед, пока они не превратились в крошечные точки, и что-то внутри меня тогда умерло.

— И что же теперь? Она просто постучала в твою дверь?

— Сегодня утром. За два часа до похорон.

— И ты ее впустила?

— А кто бы не впустил?

— Нет, Сара. Большинство людей не впустили бы.

— Она словно воскресла из мертвых, Лоренс. Я вряд ли смогла бы захлопнуть перед ней дверь.

— Но где же она тогда была, если она не умерла?

— Наверное, она попала на какой-то корабль. Выбралась из своей страны и оказалась здесь. Два года провела в центре временного содержания иммигрантов в Эссексе.

— В центре временного содержания? Господи, что же она натворила?

— Ничего. Наверное. Туда всех иммигрантов помещают, чтобы потом определить в приют.

— Но… два года?

— Ты мне не веришь?

— Я ей не верю. Два года в фактическом заключении? Нет, значит, она все-таки что-то натворила.

— Она африканка, у нее не было ни гроша. Думаю, ей дали по году за первое и за второе.

— Перестань… А как она тебя разыскала?

— Кажется, у нее осталось водительское удостоверение Эндрю. Он уронил свой бумажник на песок.

— О боже. И она все еще у тебя?

— Она спит на моем диване.

— Представляю, каково тебе.