А что же случилось на самом деле в Батурине в ноябре 1708 года? Почему пала всего после нескольких дней осады «першокласна фортеця», вооруженная але 315 орудиями и защищенная «высокоидейным» гарнизоном из мазепинских гвардейцев-сер-дюков? Как могло случиться такое при их высочайшей дисциплине и безупречно организованной караульной службе? Тем более что батурин-ский гарнизон сидел в месте своей постоянной дислокации годами. Он до мелочей должен был изучить подходы к крепости — все ее сильные и слабые места.

А генерал Меньшиков оказался в этих местах впервые в жизни у него совсем не было пушек. Не то, что осадных, а вообще никаких! Потому что командовал он кавалерийским корпусом, состоявшим из одних драгун — солдат, которые могли при необходимости спешиваться, но преимущественно действовали в конном строю. Да и вообще 36-летний фаворит Петра I не умел читать и писать! Как же мог этот темный «московит» победить передовых «европейцев» — элитные части, собранные Мазепой отовсюду в свою неприступную столицу? просто диво какое-то!



Мне приходилось бывать в Батурине. Сейчас это тихое заштатное местечко — поселок городского типа, в котором проживает чуть больше 3 тысяч человек. Он стоит на высоком берегу Сейма в необыкновенно живописном месте и со стороны реки, огибающей городок крутым изгибом, защищен болотистой заплавой.

Идти тут в атаку невозможно ни в конном, ни в пешем строю — увязнешь в грязи по уши. Особенно в ноябре после осенних дождей. Более-менее пригодной для штурма была только противоположная от реки сторона. Но ее должны были защищать валы, дубовые стены и сторожевые башни — для кавалерии явно непреодолимое препятствие. Разве что число пушек, которые обычно приводят историки — 315 — показалось мне преувеличенным. Обойдя место, где некогда стоял замок, а теперь его построенная при президенте Ющенко приблизительная копия, я пришел к выводу, что такую уйму артиллерии тут было просто негде расположить. Цифра эта появилась впервые іво второй половине XVIII столетия, то есть больше, чем через полвека после описываемых событий — в анонимной книге, которую называют «Историей русов» и обычно приписывают малороссийскому дворянину Григорию Полетике, тратившему свой помещичий досуг на литературные упражнения.

Перечитав тексты различных современных историков, живописующих Батуринскую резню в научных трудах и школьных учебниках, я понял, что все они черпают в основном из одного источника — все из той же «Истории русов». Григорий Полетика писал о времени своих дедов. Он многое мог слышать из фамильных преданий, ходивших в кругу украинской казачьей старшины, к которой принадлежали и его предки. Но как всякий устный рассказ, эти байки тоже обрастали фантастическими подробностями, хотя в них и мож;но вычленить фактическое ядро.

«Из Белоруссии, — пишет автор «Истории русов», — командирован Меньшиков с корпусом его и казаками в Малороссию для предупреждения армии короля шведского и истребления резиденции гетманской города Батурина, яко хранилища многих запасов и арсеналов национальных. Он поспешил туда в последних числах октября и принял отважное намерение взять его приступом, и для того повел зараз войска свои на городские укрепления. Войска Мазепины, называемые сердюки, составленные из вольницы, а больше из украинских поляков и ВОЛОХОВ, и содержавшие гарнизон в городе, знав также, чего им ожидать должно от войск царских, защищали город и его укрепления с примерною храбро-стию и отвагою. Осаждающие отбиваемы были несколько раз от городских валов, рвы городские наполнялись трупами убитых с обеих сторон, но битва еще продолжалась около города во всех местах. Наконец наступившая ночь и темнота развели бьющихся, и россияне отступили от города и перешли реку Сейм для обратного похода».

Но, как показывают архивы царской ставки и служебная переписка самого Меньшикова (писать он не умел, но секретарю диктовал весьма толково), никакого штурма не было вообще. Решение взять Батурин было принято 30 октября, по старому стилю, после того, как Петр I узнал о переходе Мазепы к шведам. На следующий день Меньшиков был уже под стенами гетманской столицы.

Сначала он вступил в переговоры с оставленными Мазепой в городе сердюками. Те тянули время, прикидывались дураками, заявляли, что ничего об измене не знают, и что гетмана нет в Батурине, а открывать без него ворота не велено. «Ни малейшей склонности к добру у них не является », — сообщал Меньшиков в донесении царю вечером 31 октября.

Единственной стычкой этого дня стала перебранка между защитниками Батурина и царскими солдатами. Из замка выдвинули к реке шесть пушек, чтобы помешать Меньшикову переправляться. Человек пять мазепинцев кричали через реку: «Не ходите, а если пойдете силою, то станем вас бить». В ответ на это Меньшиков приказал высадить на двух лодках полсотни солдат. Увидев этот десант, батуринские герои бросились наутек, а царская армия навела мосты и спокойно переправилась на городской берег.

Меньшиков был, что бы о нем ни говорили недоброжелатели, опытным способным генералом, только что одержавшим победу над шведами при Лесной, неоднократно громившим их в Польше и не собиравшимся попусту тратить своих солдат. Раскопки в Батурине не показывают никаких следов яростного штурма и больших потерь осаждавших, о которых так живописно рассказывал сочинитель «Истории русов ». Если бы они были, в Батурине осталось бы много трупов, которые легко опознаются по остаткам форменной обуви, прекрасно сохраняющейся в болотистом грунте, медным пуговицам, русским нательным крестам и оружейному лому. Но никаких братских могил солдат Меньшикова под крепостью не обнаружено до сих пор. Ничего не писал о штурме Петру I и сам генерал.

На следующий день утром гарнизон поджег дома вокруг крепостной стены. Отметим эту деталь: получается, ЧТО добрую ПОЛОВИНУ Батурина спалили сами сторонники Мазепы. Как писал историк Костомаров: «Это показывало, что, собираясь защищаться и согнавши жителей в замок, мазепинцы готовы стоять до последней капли крови и истребляют жилища около замка, чтобы не дать своим неприятелям там пристанища». Посланного в Батурин парламентера возбужденные поджигатели едва не разорвали на куски.



Но единодушия среди защитников не было. «Истории русов» можно верить в одном — большинство солдат батуринского гарнизона составляли не украинцы, а поляки и молдаване (их называли валахами). А командовал ими немец из Саксонии Кенигсек. Эти солдаты удачи на службе у Мазепы согнали жителей в крепость насильно. Там же оказались и казаки Прилуцкого полка. Но их полковник Иван Нос, по словам «Истории русов», «гнушался вероломством Мазепы». Наемники-сердюки удержали его людей в крепости, когда те хотели уйти. В отличие от Сердюков, связанных с Мазепой чисто денежным интересом, казаки были свободными людьми. Они понимали, что гетман нарушил присягу. А, кроме того, владели в Украине недвижимым имуществом — своими домами и землями — и не хотели терять их из-за эгоистического гетманского «выбрыка».

Ночью Иван Нос связался с Меньшиковым и указал ему калитку в крепостном частоколе. Через нее русские солдаты проникли в крепость. Теперь запылала та половина города, которую не подожгли батуринцы. «Меньшиков, — пишет «История русов», — приступил к городу и вошел в него на рассвете со всею тихостью и когда сердюки, поводом вчерашней их , виктории, напились до пьяна и были в глубоком сне».

Сложно сказать, что можно считать их «викторией» (победой), ведь боя-то не было! Героическое бегство от драгун Меньшикова, переправившихся через реку? А вот в то, что повод напиться нашелся, лично я охотно верю. Отсутствие дисциплины и элементарной караульной службы сделали Батурин легкой добычей. Вывод: не пей на посту!

В отличие от поздней «Истории русов », написанной в куда более гуманные времена Екатерины II, современники батуринских событий не видели в них ничего исключительного. Конечно, во время утреннего штурма были убитые, а сама деревянная крепость сгорела. Но часть ее гарнизона оказалась на стороне русской армии и, естественно, не пострадала.



А неоднократно упоминаемая историками опись Батурина 1726 года показывает, что через восемнадцать лет после «полного уничтожения» батуринцев многие горожане по-прежнему жили в нем еще со времен Мазепы. Если кто и подвергся полному уничтожению, так это сердюки. Но они были так ненавистны украинскому народу и так чужды ему по этническому происхождению, что о них никто не жалел.

Вот как писал о сердюках автор «Истории русов»: «Все сии войска вызвал... из всякой сволочи и содержал их на жалованье в городе Батурине в околичных селениях, окружающих его резиденцию. Они были у Мазепы его ангела-ми-хранителями и духами, исполняющими самые мановения гетманские, и горе человеку, впадшему в их руки! Лучшие чиновники содрогались, увидя у себя в доме кого-либо из сих гвардейцев, за ними присланного, а чернию играли они, как мячом, почему и ненавидел их народ».

Сердюки были, попросту говоря, мазепиными опричниками! Чего их было жалеть?

А чтобы читатель имел представление, как тогда вели себя любые «защитники отечества», приведу пример из книги Костомарова «Мазепа». Для живописания «подвигов» украинских казаков из экепедиционного корпуса, посланного по приказу Петра гетманом Мазепой в Польшу за несколько лет до батуринских событий, историк нашел такие слова:



Эти люди не встречали неприятеля, зато всякого мирного жителя обдирали, не разбирая звания. Они забирали пивные и горельчаные котлы, выдирали пчел в пасеках и обваривали их кипятком, зажигали хаты без всякого повода, истребляли скот поголовно. Везде, где эти казаки стояли обозом, там невозможно было стоять от нестерпимого смрада. Они умышленно, без всякой нужды, истребляли копны хлеба в полях. Невозможно было от них ни отпроситься, ни откупиться, и, многих поселян обобравши, они уродовали ударами плетей по голому телу, а тех, которые показывали намерение сопротивляться или убегать от них, забивали до смерти; если бы при этих казаках не находилось 600 великороссиян, то, кажется, в краковском воеводстве не осталось бы в живых ни человека, ни скотины».

Главная вина за батуринский погром лежит на Мазепе. Вместо того, чтобы лично возглавить оборону крепости, гетман предательски бежал из города к Карлу ХП.

Он оказался дважды предателем — и Петра I, которому присягал на верность, и батуринцев, которых бросил, переметнувшись на сторону шведов. В очередной раз руководство Украины проявило не только вероломство, но и трусость, присутствие Мазепы в своей столице показывало бы горожанам, что гетман считает свое дело правым й готов стоять за него до смерти. Но он поступил, как старый шкодливый кот — напакостил и отбежал в сторонку. мол, выстоят — хорошо. А пропадут — тоже не велика потеря.

И, наконец, о последнем мифе. Якобы Меньшиков, взяв Батурин, приказал установить на плотах виселицы и пустить их по течению Сейма с болтающимися пленными, Дабы устрашать украинский народ. Сочинители этой байки забывают, что Сейм течет по довольно глухим местам, где пугать в общем-то некого, а потом впадает в Десну. Ближайшей от Батурина крепостью на Десне был Чернигов. В нем стоял русский гарнизон. Какая надобность была Меньшикову его «устрашать»?

Глава 10.

Как земляки Ющенко Мазепу «за зраду» били

Но зато именно после Батурина всю Украину охватил пожар партизанской войны. Малороссы поднялись на борьбу со шведами и предателями-мазепинцами. Особенно доставалось негодяям в родных местах нашего третьего президента-мазеполюба:

Почему-то считается, что изображать Мазепу в неприглядных красках (то есть таким, каким он был в действительности) любили только русские историки. Но это не так! Очень много интересного о злодеяниях гетмана и Карла XII на Украине можно почерпнуть из трудов архинационалистических специалистов по препарированию исторических тайн. У людей, так сказать, с «безупречной» репутацией — живших в «свободном мире» и печатавших свои труды в Европе и США.

При написании нижеследующей главы я специально решил воспользоваться только теми данными, которые приводятся в подобной литературе. Прежде всего, монографией Александра Оглоблина «Гетман Мазепа» — личного Друга организатора дивизии СС «Галичина» профессора Кубийовича. Между двумя «учеными» существовало настоящее взаимопонимание и даже сходство в биографиях. Оба они, как и бывший «Герой Украины» Роман Шухевич, активно сотрудничали с гитлеровцами. Просто Кубийович «лизал» им во Львове. А известный мазеповед Оглоблин то же самое делал в Киеве. В сентябре-октябре 1941 года он служил первым киевским градоначальником («бургомистром», по немецкой терминологии) при оккупационном режиме. Его монография о гетмане-предателе, вышедшая в 1960 году уже за океаном, написана именно с точки зрения профессионального и, отдадим ему должное, успешного предателя. А значит, верить ей можно вдвойне.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА





Александр Петрович Оглоблин. Родился 6 декабря 1899 года 6 Киеве.

Настоящая фамилия — Мезъко. Настоящее отчество — Михайлович. Долгое время считал себя сыном своего официального отца, состоятельного киевлянина Петра Оглоблина, владевшего домом на Андреевском спуске, 4 и книжным магазином на Крещатике.

Только спустя многие годы узнал, что его настоящего отца зовут Михаил Николаевич Мезько, и познакомился с ним. Официальные биографы «видатного науковця» никогда не объясняли причин такого двойного отцовства, но оно, несомненно, повлияло на раздвоенность личности Александра Оглоблина. Это был один из самых ярких перевертышей переходной эпохи первой половины XX века.

Учился в III Киевской гимназии на Подоле, потом в университете Св. Владимира на историко-филологическом факультете. Высшего образования в связи с революционными событиями не получил, что не помешало ему стать «красным профессором». В 27 лет получил степень доктора истории украинской культуры, потом — доктора исторических наук. Практически не поддерживал отношений с родственниками, отрекшись от своего «эксплуататорского » происхождения. В 30-е годы-арестовывался НКВД, но вскоре был отпущен, что обычно происходило с людьми, которых предназначали на роль стукачей.

В 1941 году остался в Киеве как член ОУН (М) и стал первым киевским бургомистром при оккупационной власти. В 1943-м уехал во Львов, потом в Чехословакию, Германию, а в 1951 году эмигрировал в США. С 1958-го — профессор Украинского технического института в Нью-Йорке. Автор многочисленных книг по украинской истории, написанных сначала с советских, а потом — с антисоветских позиций. Умер в 1992 году в роли «светила» националистической науки.

Понятное дело, что для Оглоблина Мазепа сугубо положительный персонаж. А как же еще «зраднику» оценивать себе подобных? Не крыть же их последними словами! Но тем ценнее факты, которые приводит этот историк-перевертыш. Именно благодаря его изысканиям, я узнал, что особенно активно с Мазепой и его шведскими хозяевами сражались земляки Виктора Ющенко из Недригайловского района на Сумщине. А сам Недригайлов дважды оказывался в осаде шведов, после чего был взят и сожжен дотла.

Виктору Андреевичу, любящему популяризировать «резню» в Батурине, следовало бы для объективности вложиться еще и в восстановление Недригайловской твердыни. Пусть помнят нынешние украинцы, чем оборачивался в прошлом для нашей страны приход «просвещенных» европейцев.

Предоставим же слово Оглоблину о шведском вторжении на малую родину нашего третьего президента. Цитирую языком оригинала, дабы никто, не дай Бог, не попытался обвинить меня в неточном переводе. Благо, все в-нашей стране замечательно понимают и русский, и украинский языки: «30 листопада 1708 р. загін полковника Дюкера числом близько 1500 чол. хотів зайняти місто Недригайлів, але мешканці засіли в замку й не впустили шведів, які у відплату за це спалили передмістя й спустошили околицю».

Конечно, если бы среди них был человек, наподобие Оглоблина, мечтавший стать недригайловским бургомистром, то оккупанты спалили бы не только предместье! А так упорным европейским просветителям пришлось предпринять еще одну попытку. Как пишет в своей книге «Гетьман Іван Мазепа та його доба» все тот же Оглоблин, «9 грудня 1708 р. король вислав туди загін у 500 чол. на чолі з підполковником Функом. В м. Тернах всі мешканці, навіть жінки, билися проти шведів. Адлерфельд свідчить, що загін Функа вбив близько 1600 чол. у Тернах, спалив це містечко і місто Недригайлів, а також чимало сіл. Але широко задумана східна експедиція Карла і Мазепи в лютому 1709 р. не вдалася».

Почему же у нас никто не вспоминает о сожжении Недригайлова? Почему молчат о десятках других украинских местечек и сел, которые уничтожили Мазепа и его шведские друзья? Ведь, по словам Оглоблина, «самі шведи признавалися, що вони пройшли цю землю «вогнем і мечем». На 7 миль навкруги все було знищено і спалено. Загинули міста й містечка Краснокутськ, Городня, Коломак, Куземин, Котельва, Мурафа, Колонтаїв, Олешня, Рублівка та інші й багато околичних сіл».



Между прочим, все это места, из которых происходили мои предки по отцовской линии. Сожженный шведами Куземин — родное село моего отца. А в начале XVIII века оно было сотенным местечком Гадячского полка — соседнего с Полтавским! Там тогда стоял замок над речкой Ворсклой, который и сожгли шведы! Интересно, получится ли Виктору Ющенко убедить после всего этого меня, что шведы пришли на Украину как «союзники»? Думаю, нет. Далее если он мобилизует все киевские научные институты, где заправляют такие лее, как и он, перекрасившиеся в желто-синее бывшие красные «члены» КПСС.

Не увидели в карателях-шведах союзников и люди, населявшие тогда эти места. В теплой уютной эмиграции профессор Оглоблин продолжает повествовать о последствиях шведских зверств: «На терені Слобожанщини й пограниччі Гетьманщини «почалася нечувана до того партизанська війна» проти шведів, «ведена з упертістю й завзяттям головно українськими селянами».,.

Дальше историк-псевдонационалист (ведь не может же быть настоящим националистом советский профессор и гитлеровский лакей) был вынужден даже процитировать современную вторжению Карла XII «Лизогубовскую летопись» которая свидетельствовала на тогдашнем украинском языке, почему-то удивительно похожем на русский: «Того ж року (1708-1709) малороссияне ВЕЗДЕ на квартерах и по дорогам тайно и явно шведов били, а иных живых к государю привозили, разными способами бьючи и ловлячи блудящих, понеже тогда снеги великие были и зима тяжкая морозами, от которых премного шведов погинуло».

Вынужден Оглоблин признать и грабежи, которые чинили шведские солдаты, и мародерство, и осквернение ими православных церквей: «Обурене шведськими насильствами та грабунками, а де-не-де й зневагою українських церковних святинь чужовірною солдатескою, населення Сіверщини, під впливом також російської пропаганди, а згодом і закликів української адміністрації, почало вживати партизанські методи боротьби. Про це свідчать і шведські, і московські джерела».

Думается, главной причиной тут была все-таки не «російська пропаганда», а поведение захватчиков. Шведы были лютеранами. Причем, фанатичными. Они не проявляли терпимости к представителям других конфессий. Вот их и били малороссы, так же, как советские украинцы били немцев и их прислужников во времена Оглоблина. А тому, от дубины народной войны бежавшему, приходилось констатировать, что весной 1709 года «діяльність партизанських загонів, організованих за допомогою російської військової влади, охоплює всю територію, зайняту шведським військом. Стомлена лютою зимою, знесилена через тяжкий стан і хвороби... шведська армія в цей час особливо відчувала всю силу й небезпеку партизанської війни. Шведські учасники походу одностайно скаржилися на дії партизанських загонів у квітні 1709 р.».

Вы спросите, а почему Оглоблин вынужден был все это признать? Ведь до прихода немцев в Киев он числился советским доктором истории украинской культуры — причем, первым, кто получил эту степень в УССР! Ему было не привыкать к вранью. До того, как переквалифицироваться в истинного «европейца», а дотом «американца», он оценивал Мазепу весьма критически. Что же мешало ему подчистить факты?

То, что в таком случае его просто подняли бы на Западе на смех. Побежденные под Полтавой шведы оставили даже не десятки, а сотни мемуарных свидетельств о своем походе. В плену писали все. Даже рядовые солдаты, которые в это время в Швеции уже были грамотными. Партизанская война малороссиян против Мазепы и шведов — общее место западноевропейской историографии. Если ее и пытаются замолчать, то только в современной Украине, где верхи строят маленькую псевдо-Европу для себя лично, как раньше строили псевдокоммунизм.

Но самое главное: автор «Гетмана Мазепы» еще полвека назад поставил крест на тех исторических мифах, которые сегодня пытаются вбить в мозги наших сограждан. Конечно, и он тоже плетет ерунду о «тактических маневрах» своего великого учителя в ремесле предательства. Но под давлением фактов даже такой патентованный неомазепинец, как Оглоблин, вынужден признать: Мазепа заключил с Варшавой тайный договор, по которому Украина вместо того, чтобы получить независимость, ВОЗВРАЩАЛАСЬ В СОСТАВ ПОЛЬШИ.



«Спеціяльно досліджував питання про ці українсько-польскі переговори доктор Микола Андрусяк, — пишет Оглоблин. — Хоч, на нашу думку, він дещо переоцінює характер і значення угоди Мазепи з Станіславом Лещінським, але можна погодитися з твердженням доктора Андрусяка, що на підставі цієї угоди УКРАЇНА МАЛА ЗАБИТИСЬ З ПОЛЬЩЕЮ як велике князівство, на тих самих основах, як Велике князівство литовське; в його склад мали ввійти Правобереясжя та Лівобережжя з Сіверщиною... Це й дало підставу російським урядовим колам, починаючи з маніфестів Петра І до українського народу восени 1708 p., обвинувачувати Мазепу в тому, що «намерение его было отторгнуть Малую Россию от Российской державы и паки подвести под иго польское».

Ничего нового в такой политике не было. Мазепа всего лишь повторял замысел гетмана Ивана Выговского, точно так же действовавшего во времена его юности. В те времена Мазепа служил «покоевым шляхтичем» — пажом польского короля Яна Казимира. На старость его снова потянуло к прежнему месту службы — в Речь Посполитую.

Но настоящая сенсация скрывается в монографии Оглоблина о Мазепе не в основном тексте, а в авторских примечаниях. Уже в 2008 году Батурин отстроили как крепость-музей. Однако после чтения оглоблинской книги возникает вопрос: было ли там что отстраивать? В примечаниях к своему труду автор приводит сразу несколько свидетельств разного времени о том, в каких развалинах стояла гетманская столица задолго до ее «штурма» Меньшиковым! В 1691 году Мазепа писал в Москву: «В Батурине городе проезжие башни зело малы и те ветхи и худы да и городовая стена во многих местах обвалилась, а починить нечем».

Ничего де изменилось и позже: «в 1700 г. московский поп Иван Лукъянов, проезлсая через Батурин, заметил, что «город не добре крепок, да еще столица гетманская». А в 1708 году генеральный судья Василий Кочубей, обличая Мазепу в измене, писал царю: «Батурин 20 лет стоит без починки, и того ради валы около него всюду осунулися и обвалилися; взглядом того и одного дня неприятельского наступления отсидетися невозможно».

Мазепа отговаривался, что «к строению того города за непрестанными воинскими крымскими и нынешними походами не было угодно времени». Единственное, что он успел, — это обнести «знатным видом» собственный загородный дворец.

Какой вывод напрашивается из этих свидетельств? Гетман был бездельник и вор. За почти 20 лет так и не удосужился укрепить свою столицу, кроме личного логова, где прятал от батуринцев казну. Это очень напоминает нынешних временщиков, управляющих Украиной. Вокруг собственных поместий они возводят многометровые стены. А украинская армия и флот в то же самое время приходят в полную негодность.

Признал Оглоблин и то, кто же на самом деле поддержал Мазепу, когда он драпанул к шведам. Это были сердюки, калмыки и молдаване — одним словом, истинно украинские люди.

Сердюками в те времена назывались наемные пешие полки. Служить в них шли не казаки, а так называемые «лицарі другого сорту» — уголовники и бандиты, готовые за деньги служить кому угодно. В декабре 1708 г. в четырех сердюцких полках Мазепы осталось только 300 человек а в двух компанейских (наемных конных) еще 500. Кроме того, триста волохов (так на Украине называли молдаван), которых гетман переманил от польского магната Огинского, и даже 40 калмыков!

«При нем войска козацкого ничего нет», — свидетельствовал в Лебедине, где была русская ставка, малороссийский поп Иван из Роменщины. «Про малу кількість гетьманського війська, — указывает Оглоблин, — оповідають і інші перебіжчики. Московський уряд вважав, що війська в Мазепи «и тысячю не будет».

Этот жалкий наемный сброд лучше всего показывает, какой «рейтинг» был у Мазепы после двадцатилетнего правления. Видимо, процента два-три. Точь-в-точь, как у Ющенко к концу правления. Мазепинец от Мазепы недалеко падает.

Глава 11.

Золото Мазепы

Золото Полуботка — миф. А золото Мазепы — реальность. Это кредит, который Карл ХП взял у Украины под 6 процентов годовых. До сих пор Швеция у нас в неоплатном долгу!

Гетман Мазепа умирал, как герой пиратских романов, в окружении бочек с награбленным золотом и мешков с украденными бриллиантами. Это была вся государственная казна Украины, которую ему удалось присвоить и увезти из-под Полтавы в Бендеры — молдавский городишко, находившийся тогда на турецкой территории.

В шведском государственном архиве сохранился отчет о незабываемом зрелище, которое представлял собой беглый гетман на смертном одре. «Когда я пришел к нему, — пишет приближенный Карла XII Густав Зольдан, — я застал его очень слабым... Он просил меня остаться при нем и бережно следить за его вещами, которые находились в его комнате, а именно за сундуком и за двумя бочками, полными дукатов, и за парой дорожных мешков, в которых находились все его драгоценности и большое число золотых медалей. Дорожные мешки лежали у него под головой, а бочонки с его дукатами стояли рядом с его кроватью. Также он просил меня, чтобы никто из его людей не вынес и не забрал чего-то из его комнаты».

Впервые этот документ опубликовал еще в 1903 году в журнале «Киевская старина» историк Никандр Васильевич Молчановский — автор множества исследований по малороссийскому прошлому. Его находка хорошо известна специалистам, но от массового читателя ее скрывают, так как она рисует Мазепу в очень неприглядном свете. Как следует из отчета шведа-очевидца, даже умирая, гетман больше всего беспокоился о сохранности своих богатств — той самой любимой части Украины, выраженной в червонцах, которую ему удалось утащить в эмиграцию. Кроме того, он не доверял даже своим соратникам самым «благородным мазепинцам», которые составляли его ближайшее окружение и «жадною толпою», по бессмертному выралсению Лермонтова, Дожидались кончины своего «атамана», дабы «по справедливости» поделить его кассу.

Кого это напоминает? Конечно, все тех же пиратов, с которыми неоднократно сравнивали повадки казаков западноевропейские очевидцы! Единственной душой, которой Мазепа еще доверял, был его племянник — Андрей Войнаровский — совсем молодой человек и единственный наследник гетмана, не имевшего прямого потомства. Обличенный доверием племянник сидел в том же доме в соседней комнате. Посланец Карла ХП, уходя от Мазепы, сообщил Войнаровскому, что имеет приказ от короля присмотреть за гетманом и его вещами, что, по его словам, Андрею «было приятно». Андрей не пользовался популярностью среди приближенных Мазепы и мог рассчитывать только на защиту шведского короля, чей двор и остатки гвардии находились тут же в Бендерах.

Беспокойство Мазепы о своих сокровищах психологически объясняется еще и тем, что как всякий человек он не собирался умирать и не считал свою болезнь смертельной — он даже не успел составить завещание. Однако Бог рассудил иначе. По-видимому, семидесятилетний авантюрист, послуживший двум польским королям, одному турецкому султану, русскому царю и шведскому королю, так надоел ему своими политическими зигзагами, что он прибрал его к себе в ночь с 21 на 22 сентября 1709 года по старому стилю — то есть с 5 на 6 октября по - новому.

Как только Иван Степанович «отделился» от своей казны и перешел в небесную юрисдикцию, его дом был тут же опечатан местными турецкими властями. Однако Карл XII потребовал передать находившееся в нем имущество Войнаровскому. Турки сдались, и, как свидетельствует отчет все того же Густава Зольдана, турецкий паша «послал судье приказ снять печать». В тот же день бочки и мешки с золотом были перенесены на квартиру Войнаровского, где оказались в его «полном распоряжении».

Однако это было только началом многолетних приключений мазепинских сокровищ. Буквально над могилой усопшего негодяя разгорелся безобразный финансовый скандал. Беглая старшина во главе с писарем Орликом, которого она хотела избрать новым гетманом, заявила, что богатства Мазепы — это не его личное достояние, а государственная казна Малороссии, на которую все они имеют право. Правда, на Украине в это время уже был другой, вполне законный гетман — Иван Скоропадский, избранный не на сходняке кучки эмигрантов, а на легальной Раде в Глухове сразу после бегства Мазепы. Логично было бы покаяться и передать все деньги на родину, но «наследников» интересовала не далекая Украина, а ее близкая и такая лакомая казна.



Поэтому Орлик и его однопартийцы обратились к своему «наяснейшему протектору» («защитнику») Королевскому Величеству Шведскому, чтобы оно рассудило, кому принадлежат мешки и бочки. Но Королевское Величество само находилось после Полтавы в весьма стесненных финансовых обстоятельствах, потеряв армию и честь, и беспомощно сидело на турецкой территории в ожидании поворота фортуны. Внезапную, чвару казачьей старшины за наследство Оно восприняло как знак небес, предлагавших перехватить легких деньжат.

Все, что произошло дальше, имеется в исследовании известного украинского историка Любомира Винара, работающего в США. Этот почтенный ученый муж написал специальную работу «Андрей Войнаровский», самый интересный раздел которой посвящен приключениям гетманских бочек и их дележу. Я специально ссылаюсь именно на него, чтобы нашим дубинноголовым «патриотам» стало ясно, что сюжет этот хорошо разработан на Западе эмигрантской националистической наукой. Если кто-то начнет вопить и в очередной раз обвинять меня в несуществующих грехах, то со всеми вопросами пусть обращается прямо в Соединенные Штаты Америки, где немало потрудился в Колорадском, Кентском и Боулинг Гринском университетах Любомир Винар — основатель журнала «Український історик» и председатель Мирового Научного Совета при Мировом Конгрессе украинцев — организации, которую невероятно уважал (и, надеюсь, доныне уважает) экс-президент Виктор Ющенко, многими чертами напоминающий мне Мазепу.

Но главное даже не это, а то, что Любомир Винар исследовал дело о материальном наследии Мазепы на основании архивных данных — как обнаруженных лично, так и открытых его предшественниками, работавшими и за границей, и в Украине.

Итак, 22 октября 1709 года обиженные «мазепинцы» в лице генерального писаря Орлика, генерального обозного Ломиковского, генерального бунчужного Мирови-ча, полковника Горленко и кошевого атамана Запорожской Сечи Гордиенко подали Карлу XII витиевато названный документ «Покорный мемориал Запорожского Войска святому Королевскому Величеству Швеции». В этой кляузе они обвинили Войнаровского, что тот обманным путем завладел украинской (она же — малороссийская) казной, выдав ее за личное имущество своего дядюшки.

«Хотя он и племянник по сестре ясновельможного гетмана Мазепы, — стучали на Войнаровского жалобщики, — однако несправедливо и незаслуженно присваивает себе право иметь все то, что принадлежит не частной особе гетмана, но всему Войску... Ибо обычай нашей родины и старинный закон запрещает потомку запорожских гетманов, присваивать после их смерти движимое и недвижимое имущество, принадлежащее всему Войску и общественной казне... Хорошо знаем, что все сокровища предыдущих запорожских гетманов: Брюховецкого, Многогрешного, Самойловича и сынов его..., и очень многих украинских монастырей и церквей, уничтоженных турецким оружием на этом берегу Днепра, и деньги, собранные за столько долгих лет со всей Украины в войсковую казну, попали в руки ясновельможного гетмана Мазепы, в его распоряжение и под его охрану... Хорошо знаем, что ничего не пропало из золота и драгоценных камней, но все это в целостности привез ясновельможный гетман с собой в Бендеры».



Этот скандал пролил свет на темное финансовое прошлое Мазепы, за двадцать один год правления переставшего различать границу между своим и общественным. Старшйна обвинила покойного далее в том, что в 1687 году он получил пост гетмана, подкупив фаворита царевны Софьи: «Мазепа без согласия Запорожского Войска передал множество сокровищ гетмана Самойловича в Москву князю Голицыну за предоставленное себе гетманство... До сего дня живы свидетели, которые по приказу ясновельможного гетмана Мазепы выкопали из земли различные сосуды гетмана Самойловича, полные дукатов, а именно паны Довгополый и Быстрицкий».

В числе других грехов Орлик и компания припомнили Мазепе и то, как он купил за 3 тысячи дукатов, пересланных князю Меньшикову в Москву, титул князя Римской империй (так назьшали тогда Австрию) и уже тут, в Бендерах, торговал кое-какими мелочами из имущества своего предшественника — большими серебряными сковородами и другой столовой посудой с гербами покойного гетмана Самойловича, что «нельзя было продавать без согласия Запорожского Войска».

От имени этого самого Войска старшина требовала, чтобы Войнаровский вернул всю государственную казну — золото, серебро, драгоценные камни, «среди которых находится бриллиантовое перо в 20 тысяч империалов», векселя различным лицам, в том числе шведскому генералу Лагеркроне и княгине Дольской, копья, украшенные золотом и драгоценными камнями, соболя и прочее имущество, «дабы отчизна не требовала в будущем от нас отчета о растраченной войсковой казне». В противном случае старшина отказывалась избрать нового гетмана, ибо «без нерва войны — денег» он не смог бы быть реальным правителем.



В сущности, все это было фарсом. И Войнаровский, и Орлик, и Карл XII не имели никакого права делить деньги, «собранные со всей Украины». Реальная Украина не . имела к ним уже никакого отношения. В Бендерах находилась просто банда политических банкротов и две бочки с золотом, на которые они претендовали.

Но все эти карточные шулера, битые на зеленом полтавском поле, еще собирались отыграться. Старшйна хотела вернуться на Украину и снова править ею. Король желал взять реванш за бездарно проигранную Полтаву. А Войнаровский просто жаждал денег, чтобы весело жить за границей. По сей причине Карл XII, нуждавшийся в «нерве войны», не меньше политических сыновей гетмана Мазепы, решил использовать ситуацию во благо своей королевской милости. Понеже старшйна именно в нем узрела справедливого судию, то он и решил провести процесс прежде всего к собственной пользе.

Шведский король постановил, что все деньги, находившиеся при Мазепе, принадлежат Войнаровскому. Аргументов старшйны он не принял — даже взывающие о справедливости сковородки с гербами Самойловича, которые Мазепа якобы «загнал» перед смертью налево, не тронули его душу. Он понимал, что гетмана из своей среды «мазепинцы» все равно выберут. А куда им было деваться? Им же нужно было получить в глазах Европы хоть какой-то статус. Кем был бы тот же Орлик без «выборов»? Писарем-эмигрантом? А так он обзаведется звучным титулом гетмана-эмигранта!

Кроме того, король свирепо, как оголодавший шведский лев с его государственного герба, нуждался в деньгах. Но единственным «банком» в бендерской глухомани были бочки с золотом покойного Мазепы! Банда старшин вполне могла отнять их у одинокого и не имеющего вооруженной силы Войнаровского. Но «банда»

Карла, насчитывавшая около 2 тысяч бежавших от Петра шведских солдат и офицеров, была сильнее и могла легко начистить физиономии Орлику и его сторонникам, а то и вовсе утопить их в Днестре, чтобы не оставлять лишних свидетелей.

Ну, и что, если утопли? Поехали кататься на лодочке всей компанией — писарь,-обозный и кошевой — напились до бесЧ)п:тъйя и перевернулись! Запорожцы — известные пьяницы! Кто о них будет наводить справки? Царь Петр с князем Меньшиковым? Так они только порадуются, что Бог призвал к себе таких проходимцев!

Если бы король узрел в «золоте Мазепы» государственную казну Украины и вернул ее старшйне, то сам остался бы без денег. И даже если бы эта компания скандальных людей, считающих себя украинской элитой и следящих друг за другом, как бы кто чего не украл, в будущем стала кредиторами Карла, то избавиться от нее было бы непросто.

Куда интереснее, по мысли короля, было взять сторону самого слабого в этой ситуации — Войнаровского — и «назначить» его наследником. Во-первых, он плясал бы от радости. Во-вторых, из благодарности дал бы королю в долг, сколько бы тот ни попросил. И в-третьих, по причине политической немощи не настаивал бы на быстром возвращении кредита.

Именно так король и поступил. Тем более что в прошлом он уже брал в долг у Мазепы по мелочам через третьих лиц — векселя шведского генерала Лагеркрона на самом деле были долговыми обязательствами самого Карла, не желавшего признавать публично, что он банкрот.

Новые кредиты, уже от осчастливленного Войнаровского, были получены под 6 процентов годовых в разной валюте — червонцах, рейхсталерах и альбертталерах — всего на сумму 305 533 шведских плятера (каждый пля-тер равнялся двум талерам). Эта точная сумма, которую племянник Мазепы ссудил королю Швеции, плюс проценты за тринадцать лет на сумму 238 290 плятеров, указана в требованиях, выдвинутых в 1722 году наследникам Карла XII «супругой» Войнаровского — некой Анной Войнаровской.

Слово «супруга» я пишу в кавычках, потому что эта бойкая дама умудрилась выйти замуж за наследника Мазепы, уже имея в Украине одного мужа, — войскового товарища Семена Забелу, с которым так и не развелась. Войнаровский — большой любитель слабого на передок пола и сильной карточной игры — не устоял перед ее феромонами и формами, а потом сбежал. В результате скорбящая в одиночестве мадам насчитала за правительством Швеции долга больше, чем в миллион талеров вместе с набежавшими процентами. Но получить их оказалось непросто.

Повторяю, Карлу XII было выгодно сделать вид, что «золото Мазепы» — не государственная казна Украины, а частные сбережения гетмана, так как король сам собирался запустить в них руку. Поэтому единственным наследником спорного богатства он признал племянника покойного — Андрея Войнаровского. Тот же Любомир Винар, подробно разобравший этот конфликт, пишет: «Комісія Закінчила цілу розправу в користь Войнаровського, якому дуже допоміг своїм свідченням гетьманський довірений і адміністратор Іван Бистрицький. Згодом виявилося, що зізнання Бистрицького неправдиві».

Лжесвидетель сознался в преступлении уже на смертном одре — в 1717 году, через восемь лет после того, как были «распилены» деньги. Причина его «раскаяния» проста — Войнаровский не расплатился с ним за услуги. Желая отомстить, за два дня до смерти Быстрицкий написал шведскому королю письмо. В нем он слезно жаловался на неблагодарного племянника Мазепы, обещавшего ему 100 дукатов за то, чтобы он как человек «бывший на службе при Мазепе сорок лет» подтвердил, будто мешки и бочки с золотом, верхом на которых гетман «уехал» в эмиграцию — это его частное, а не общественное добро.



Сто дукатов — немалая сумма. Дукат — золотая монета весом 3,5 грамма. Таким образом, Быстрицкий продал свою совесть за 350 грамм золота. «А если бы я подтвердил правду, — писал он, — то должен был бы заявить, что Мазепа присвоил сокровища трех гетманов — Брюховецкого, Многогрешного и Самойловича, а также трех сыновей Самойловича... Сокровища всех этих персон остались при Мазепе. Общественные деньги за аренды были у Мазепы, а после смерти гетмана получил все те общественные ценности и клейноды пан Бойнаров-ский».

По сути, эти богатства были присвоены Мазепой, так как, по словам вышеупомянутого Быстрицкого, покойный гетман явился на Украину в одной только бедной одежде, а умер, «прихватив все сокровища публичной кассы».

Это письмо предало гласности неприглядную подноготную казнокрадства Мазепы и жадности его мнимого «наследника». По словам Аюбомира Винара, «перебіг розправи перед Бендерською комісією виявив багато не-гативних рис А. Войнаровського й козацької старшйни. Тут в першу чергу наявна погоня сестрінка (племянника по сестре. — Авт.) Мазепи за скарбами та повна нетолеранція до домагань старшйни. З другого боку, старшина в невластивий час робила закиди Мазепі в справі зловживання публічними доходами. Як бачимо, наша перша політична еміграція в XVIII столітті не могла внутрі між собою полагодити внутрішні розходження... Головною причиною непорозумінь... були матеріальні добра».

Зато Войнаровский отказался в пользу генерального писаря Орлика от булавы. Реальные деньги он предпочел мифическому титулу гетмана в изгнании. Он был человек молодой, легкомысленный, любивший женщин и карточную игру. Одолжив Карлу деньги, племянник Мазепы счел это весьма выгодной инвестицией в свое будущее и предался радостям заграничной жизни, проводя время в разъездах по всем доступным столицам Европы от Стамбула до Стокгольма.



Где-то по дороге он обзавелся еще и вышеупомянутой «женой» — дочерью Переяславского полковника Анной Мирович, которая влюбилась в племянника Мазепы, бросила своего мужа войскового товарища Семена Забелу и подалась за границу.

Это была вредная авантюристичная баба. Никто не вспомнил ее добрым словом — ни на Украине, ни в среде «первой волны» украинской эмиграции. Орлик считал, что именно Анна портит его отношения с Войнаровским. А жена Орлика в одном из писем отозвалась о ней так: «Бог відає про теперішню пані Войнаровську, кому вона остаточно належить, чи Войнаровському, чи її першому мужові Забілі». С Войнаровским она обвенчалась в Бендерах вопреки всем церковным законам — не разведясь со своим первым мужем. Впрочем, и Войнаровский ее недолго выдержал. Он сбежал от Анны в 1715 году во Вроцлаве, оставив ей дочь Элеонору, а сам вместе с сыном дернул в Вену.

В следующем году поиздержавшийся Войнаровский явился в Швецию, чтобы напомнить королю о долге. Но Карл XII, как обычно, воевал, сам нуждался в средствах и не имел возможности расплатиться. Несолоно хлебавши, племянник Мазепы уехал в вольный город Гамбург, славный богатым портом, борделями и широкой карточной игрой.



Местные дамы и шулера были от него без ума. Не дремало и царское правительство, агенты которого по одному вылавливали беглых мазепинцев и возвращали царю Петру, Царская разведка работала отлично. Ее офицеры, в том числе знаменитый капитан Румянцев, прославившийся тем, что изловил царевича Алексея, следили за легкомысленным Войнаровским и даже играли с ним в карты, пользуясь его общеизвестной слабостью.

Племянника Мазепы схватили прямо на улице, когда он возвращался с обеда у графини Кенигсмарк и доставили в русское посольство. Гамбургский магистрат возражал, но российский резидент (посланник) заявил, что Войнаровский — беглый царский подданный, казнокрад и должен быть немедленно возвращен России. «Этого кавалера жаль вдвойне, — писал прусский посланник в Гамбурге. — На днях он проиграл все свои деньги в карты, а теперь может потерять жизнь».

За пленника завязалась короткая дипломатическая борьба. Шведы утверждали, что Андрей — полковник их армии. Сам же он оправдывался, что никогда «не участвовал ни в каких заговорах вместе с дядей» против царя и выражал надежду, что. король шведский его освободит. Но королю был не нужен человек, которому он был ТАК много должен. Попротестовав для виду, благородные европейцы отдали племянника выдающегося казнокрада в августейшие лапы царя Петра. Остаток своей жизни он провел сначала в Петербурге под следствием, а потом в Сибири, прожив еще больше двадцати лет в здоровом русском климате за Уралом и переписываясь время от времени со своей супругой, оставшейся в Европе.

В отличие от жен декабристов, Анна Забела-Войнаровская решила не ехать за мужем в далекий Якутск, предпочтя ему тоже холодный, но куда более близкий Стокгольм. Там она занялась выколачиванием из шведского правительства долгов своему супругу.

Незаконной жене Андрей Войнаровский завещал кредиты шведскому королю. И даже успел нотариально оформить свою волю. Анна, «чрезвычайно проворная женщина», по словам Любомира Винара, в 1718 году прибыла в Швецию и засыпала ее своими претензиями, как снегопадом. В шведском государственном архиве нашли больше семидесяти ее писем на латинском, немецком, французском и шведском языках. Вряд ли она была полиглотом. Но в Швеции нашлось достаточно адвокатов, занявшихся делами энергичной жены двух украинских мужей.



Карл XII признал свой долг. Да и как ему было не признать? Король вел бесконечные войны, постоянно нуждался в деньгах и должен был заботиться о своей «кредитной истории»; Но, по стечению обстоятельств, уже в феврале следующего года «льва Севера», как его называли льстецы, подстрелили в Норвегии при осаде какой-то крепости. Тогда Анна взялась за наследницу погибшего — королеву Ульрику Элеонору, родную сестру бездетного Карла.

В наступившей после его смерти анархии (фактически страной правил парламент — риксдаг) пани Войнаровская чувствовала себя на своем месте. Она предъявила счет больше чем на миллион талеров с хвостом. От части долга Анна была готова отказаться. Но 400 тысяч талеров упорно требовала, несмотря ни на какие возражения. Попутно вредная женщина еще и бомбардировала посланиями другие европейские дворы, разжигая международный скандал.



Поначалу шведы откупились от нее пенсией, назначив 4000 талеров ежегодного вспомоществования. Но этим двоемужница не удовлетворилась. В конце концов дело Забелы-Войнаровской было рассмотрено даже на совещании министров. После доклада те пришли к выводу, что от вредной бабы нужно как-то откупиться. Ибо, как заявил граф Кронгиельм: «Я очень боюсь, что, если она не получит удовлетворения, то это дело еще не однажды принесет нам хлопоты. Я думаю, если с ней договориться, то Войнаровская отречется от значительной части своей претензии и согласится, чтобы с ней расплачивались по частям на протяжении пяти, шести, а, может, даже десяти лет. Если же она уедет, ничего не получив, и выставит свои требования через посредничество какого-нибудь из правящих домов, то, наверняка, мы не сды-хаемся так просто этого дела».

В конце-концов Войнаровская получила некоторую сумму наличными, дом в Стокгольме и замок Тиннельсе над Малерским озером. На содержание замка денег не хватало, и аферистка, догадавшись, что от нее отделались слишком дешево, тут же стала распродавать здание по частям. Первым делом она загнала на вывоз медную крышу замка. А все остальное, оставшись без кровли, под холодным шведским небом просто развалилось, хотя и было построено из камня.

Точная сумма, заплаченная лжесупруге Войнаровского шведами, неизвестна. По-видимому, она была невелика, так как вскоре Анна устроилась подрабатывать еще и на русскую разведку. Выдающаяся деятельница эмиграции следила за гетманом Орликом, обещала заманить его к себе в гости и выдать царским агентам — тоже на вывдз, как крышу замка. В обмен дама желала получить из Сибири своего обожаемого супруга. Один план в ее живом мозгу сменялся другим. В 1722 году она даже предлагала Петру I бартер: вы мне мужа, я вам — половину того, что мне должны шведы. Наглость ее, как и предприимчивость, не знала предела. Конец ей положила только смерть.

Однако документ, который бы свидетельствовал, что шведское правительство получило от Войноровской отказ от претензий, историками не обнаружен.

Как видим, «золото Мазепы» было признано Швецией его личным имуществом, а не казной украинского государства, на основании лжесвидетельства. Войнаровский не имел на эти деньги никаких прав. Еще меньше прав на них было у его «жены». Никто не разводил ее с первым супругом Забелой. Значит, считаться законной половиной Войнаровского она не могла. И по церковным и по гражданским законам, Анна Забела-Войнаров-ская — преступница, виновная в двоемужестве. Шведское правительство не знало об этом факте, иначе бы даже не откупалось от нее по мелочам.

Выходит, до сих пор Швеция должна Украине огромную сумму. А вот сколько, давайте прикинем. В 1709 году это было 611 тысяч 66 талеров. Если учесть набежавшие за три столетия Ј процентов годовых, то на сегодня долг Швеции нам составляет 11 610 254 талера (пишу прописью, как в финансовой ведомости: «одиннадцать миллионов шестьсот десять тысяч двести пятьдесят четыре талера»).

Каждый шведский талер (в местном произношении «далер») насчитывал 28 грамм чистого серебра. То есть, в серебре Швеция должна 325 087 кг и 112 гр. Стоимость одного грамма серебра сегодня примерно 50 центов, по курсу Нацбанка. При переводе в доллары США — универсальное платежное средство наших дней — набегает кругленькая сумма: 169 млн 633 тыс. 783 доллара.

Но еще интереснее, если пересчитать ее по курсу нумизматического рынка, где выставляются старинные монеты. Вот там счет может пойти и на миллиарды — естественно, за всю казну, присвоенную Мазепой и «одолженную» Карлом.

Карл ХII принадлежал к Пфальц-Цвейбрюкенской династии. Сейчас в Швеции правит Бернадотты. Но это не имеет значения. Карл одалживал деньги не как частное лицо, а как глава государства. Кровное родство не имеет в этом споре никакого значения. Зато важно право наследования. Нынешняя Швеция — прямая преемница Швеции Карла. А нынешние короли — наследники его имущества и его долгов.

Конечно, получится международный скандал. Но Румыния совсем недавно не побоялась такой шумихи, потребовав кусочек шельфа возле острова Змеиный. И выиграла спор. Если Украина проявит настойчивость, можно точно так же потащить в международный суд Швецию.

Этот иск имеет под собой огромную документальную базу. В значительной степени эти документы еще и опубликованы. Ведь шведские историки не подозревали, что Украина получит независимость и сможет потребовать то, что у нее забрали в начале XVIII века захватчики из Скандинавии и их марионетки — Мазепа и Войнаровский.

Недавно к 300-летию Полтавской битвы шведская «Ассоциация друзей военного музея Стокгольма» пыталась подарить знаменитому украинскому городу бюст своего битого Карла XII. Мэрия Полтавы гордо отказалась, в очередной раз отразив нашествие беспардонного Запада и его приспешников. Не надо нам ваших бронзовых чушек! Вы деньги верните, которые за триста лет должны! Ведь дальше процентов набежит больше. А возвращать все равно придется. Отдавай-ка, Стокгольм, миллиончики!

Глава 12.

Конец эпохи полуботков

Кого бы еще почтить?», — наверное, подумал Виктор Ющенко, решив все другие проблемы Украины, и подписал 20 января 2010 указ о праздновании 350-летия «звезды» местной бюрократии былых времен — наказного гетмана Полуботка, славного банковскими аферами.

Очень символично, что, прощаясь с булавой, Ющенко приказал отпраздновать юбилей именно Полуботка. Третий президент поставил жирную точку в целой эпохе беспочвенной национальной романтики, смешанной с безудержным бюрократическим воровством.



Она началась примерно в 1990 году с мифа об украинской колбасе, которую «з’їли» злые москали, и 16 миллиардах фунтов стерлингов, якобы ждущих нас в лондонском Бэнк оф Инглэнд сразу после обретения независимости. Это золото, по уверениям «осведомленных», разместил там скромный украинский герой — наказной гетман Полуботок перед тем, как отправиться в Петербург на профилактическую беседу к царю Петру.

Я помню, как энтузиасты, спорившие на Майдане в самом начале 90-х, это «золото» делили, вычитая, сколько достанется на каждого из 52 миллионов тогдашних украинцев. Выходила фантастическая сумма — что-то около 300 тысяч долларов на каждую очумелую национально-свидомую голову, с учетом набежавших процентов! Сегодня, наверняка, еще больше «наросло», в связи с физическим исчезновением части «наследников» — тех 6 миллионов наших граждан, что переселились в мир иной после провозглашения суверенитета.

Эту эпоху поисков мифического украинского золота Ющенко и закрыл, распорядившись «увековечить» память Полуботка и в двухмесячный срок утвердить план мероприятий, включающих установление монумента гетману в Чернигове, памятных знаков в тех местах, где он бывал, и проведение раскопок на территории бывшей гетманской усадьбы.

Особенно интересно с раскопками! Может, опять будут там золото искать, разуверившись получить его из гордой Британии. Или же — рыть туннель в Евросоюз, по которому каждый желающий сможет пройти в ту Европу, с которой Виктор Андреевич обещал так недавно нас сблизить. Кто их знает? Главное, согласно указу президента, к этому мероприятию велено было подключить Национальную академию наук, что логично — в связи с исчезновением фундаментальных научных исследований в эпоху развитого национализма нашим академикам только и осталось, что лопаты раздать, дабы они копались на задворках полуботковского поместья, не мечтая о всяких «коллайдерах».

Полуботок на глазах превратился в знаковую фигуру. Он завершил длинный ряд попыток создать национальный миф из пустоты — алхимических опытов по превращению слуги пяти господ Мазепы в борца за независимость, гитлеровского офицера Шухевича — в Героя Ук-раины, а безударного историка Грушевского — в «першого президента», каким он никогда не был.

Я понимаю, чем так близки были все эти люди нашим властителям переходной «оранжевой эпохи». Они тоже мнимые величины — пустота, окруженная пиаром. Но одновременно — это ключ к пониманию нашей сегодняшней жизни, которая тоже станет историей.

Что гласит о Павле Полуботке официальный миф? Жил в Чернигове в начале XVIII века такой полковник. Накопил гигантские богатства. После смерти гетмана Скоропадского пролез в наказные гетманы — по-нынешнему вр. и. о. гетмана — временно исполняющий обязанности. Но очень хотел стать не вр. и. о., а настоящим гетманом. Настаивая на своем избрании, которое официальный Петербург постоянно откладывал. Полуботок якобы боролся за права Малороссии и заваливал инстанции требованием своих выборов. Эта бюрократическая «борьба» окончательно достала царя Петра. В 1723 году Полуботок был вызван в Петербург, арестован, посажен в Петропавловскую крепость и вскоре умер — то ли в конце того же года, то ли в начале следующего. Но перед поездкой успел все свои неисчислимые сокровища отправить в Лондон — в один из тамошних банков, завещав их народу Украины, который может получить эти деньги сразу же после обретения независимости.

А ведь эта фантастическая история и есть украинская национальная идея, которую ищут и не могут найти! Жизнь Полуботка — не как реального политического деятеля, а как героя анекдота о банковском вкладе — одновременно мечта наших люмпенов, и нашей олигархии. Первые хотят ничего не делать и, в конце концов получить 300 тысяч долларов из какого-нибудь банка. А вторые, разбогатев не известно на чем (хотя все знают, что при этом пропало), «завещают» свои богатства не своим современникам — весьма реальному и неприглядному народцу — а будущей идеальной нации, которая станет этого достойна.

Давайте отнесемся критически к этому мифу. Полуботок — должностное лицо. Сначала полковник, потом — наказной гетман. Откуда у него такие богатства? Разве он придумал какую-то инновацию, открыл промышленное производство? Можно его сравнить с Генри Фордом — отцом американского автомобилестроения, или русским купцом Демидовым, создавшим уральскую металлургию? Или с тем же Билом Гейтсом — богачом номер один нашей эпохи, благодаря компьютерным программам которого я пишу эту главу?

Нет! Полуботок ничего не производил и не изобретал! Как же он разбогател? Остается только один ответ — этот «герой» Виктора Ющенко, используя служебное положение, превратил в источник дохода свою должность. Попросту говоря, делал то же, что и наши нынешние политики, живущие по формуле «власть — деньги — власть». Полуботок — обычный коррупционер. Он контролировал, то есть «крышевал» торговлю водкой, зерном и табаком в пределах подвластного ему Черниговского полка, являвшегося не только военным подразделением, но и административной единицей. А заодно проталкивал по служебной лестнице местную «золотую молодежь».

Как писал его дореволюционный биограф Александр Коваленко, «У бывшего полковника черниговского Павла Полуботка многие малороссийских и польских шляхтичей дети придворно служивали, с которых он, Павел Полуботок, иных сотниками, а иных значковыми полка Черниговского товарищами производил».

Эту информацию можно прочесть в обычном путеводителе по Чернигову! Кто же виноват, что у нас даже путеводителей уже не читают?

Слепить из Полуботка очередного национального героя также сложно, как из Петлюры великого полководца, а из Грушевского — мыслителя. Церквей не строил, трудов не оставил. Учебных заведений не открывал. Зато в 1708 году Полуботок оказался одним из тех четырех полковников, которые не убежали вместе с Мазепой к шведам. Шесть других — смылись хоть и без своих полков, сохранивших верность царю. А черниговский — остался, чем, с точки зрения таких «историков», как Виктор Ющенко, конечно же, предал Украину. Правда, его «предательство» искупается его же мученической кончиной в Петропавловской крепости через пятнадцать лет после этого.



Однако за что попал Полуботок в Петропавловку? Увы, его арест — закономерный итог деятельности любого коррупционера. Павло Леонтьевич зарвались — одними из первых в Украине начали махлевать с выборными технологиями. Причем, сразу по крупному.

Наказной гетман бомбардировал Петербург мешками писем. Их авторы требовали срочного проведения в Украине новых «свободных» выборов и безальтернативного избрания на них Полуботка. В Петербурге письма проверили. И изумились наглости своего верноподданного. Полуботок массово сфальсифицировал письма в поддержку себя. Из 9 тысяч этих посланий подлинных оказалось... чуть больше ста.

Вскрылись и другие нарушения по службе — прежде всего многолетнее мздоимство в Черниговском полку. Пожилой 63-летний казнокрад был арестован. Против него открыли дело. Но изношенный коррупцией и подорванный долголетним злоупотреблением горячительными напитками организм претендента на булаву не выдержал. В разгар следственных экспериментов Полуботок переселился в мир иной.



О духовных запросах покойного свидетельствовала собранная им коллекция элитного спиртного. Ее опйсьшает в «Книге пожиткам бывшего черниговского полковника Павла Полуботка» Григорий Милорадович:

«Водок в бутылях с разными водками 77 бутылей полных; стеклянный бочонок водки померанцевой;... 2 бочонка больших вишневова вина; сливнова вина 2 ставка, ведер по 5; винограду покладывано 5 бочек, ведер по 7; больших бочек с вином вишневым и сливным 8; налиты вином с яблоками и сливами 7 больших, простоев вина 2 бочки больших, третья початая; бочка неполная водки; 5 бочек с вишнями и дулями, в них вина не по многу; 3 бочонка водки, ведер по 7 ...9 бочек с яблочною водою».

Водка «померанцевая» — это настойка на апельсиновых корках. Казачья старшина не интересовалась, в отличие от Петра I, новинками западного кораблестроения, механикой Ньютона или философией Лейбница, но знала, что водку лучше всего настаивать на апельсинах! Чувствуете, насколько она превосходила по широте мировоззрения «диких московитов»? и как на нее похожа нынешняя старшина, гноящая крейсер «Украина» на стапелях Николаевского завода, но знающая, что премьер-министр такой передовой страны, как наша, должна носить именно Луи Виттон и транспортировать свое тело только в Мерседесе?

Кстати, Полуботок с его подвалами и амбарами, набитыми пойлом, — не исключение из правил, а самый яркий пример. Откройте для любопытства дневники его младших современников подскарбия Марковича или генерального хорунжего Ханенко — они чуть не целиком состоят из описаний, с кем их авторы пили, играли в карты и кому давали взятки!

Один из показателей качества правящего класса — уровень архитектурного строительства. Что останется после Ющенко? «Мистецький Арсенал»? Так его при курносом Павле I построили, правившем меньше, чем Виктор Андреевич! Ющенко в этом Арсенале только «поковырялся»...

Нынешние «керманичі» украсили мир лишь уродливым скоплением особняков в Конча-Заспе, где они пили и ели. Полуботок оставил после себя в Чернигове такой же архитектурный памятник — корявую домину в стиле украинского «баракко» — берлогу «нового згкраинца» XVIII столетия. Смотришь на нее и сразу понимаешь: не Версаль.

Впервые дело о наследстве Полуботка всплыло больше века назад. Московская газета «Русское слово», чей тираж доходил до полумиллиона экземпляров, писала 19 января 1908 года: «В прошлом году в газетах промелькнуло известие, что бывший украинский гетман Полуботко оставил в английском банке наследство в 15 милл. рублей, которое теперь достигло колоссальной суммы в 800 миллионов рублей.

Весть эта всполошила многочисленное потомство бывшего гетмана. В местные киевские газеты чуть ли не ежедневно приходили разные дица, русские, поляки, так или иначе считающие себя наследниками колоссального богатства. «Наследники» всюду рыскали, расспрашивали, но их усилии пока остаются безуспешными».



Хотя род Полуботка пресекся еще в XVIII столетии, «наследников» набралось полтысячи человек! В городе Стародубе в том же 1908 году они провели съезд, учредили комитет по поиску своего «богатства» и направили делегатов в Лондон. Выяснилось, что банк Ост-Индской компании, где гетман-коррупционер якобы разместил свои украденньїе у народа миллионы, давно не существует, а его правонаследник — Бэнк оф Инглэнд — такими средствами даже не располагает. Кроме того, у посланцев не оказалось никаких документов, доказывавших их права и существование подобного вклада.

Знаменитый журналист — корреспондент «Русского слова» Владимир Гиляровский тогда же расследовал это дело и в своей статье привел письмо своего друга — авторитетного историка казачества Яворницкого, которого осаждали полуботковцы-кладоискатели. Это письмо он процитировал в своей статье от 21 января 1908 года «Лжемиллионы гетмана Полуботка»:

«О миллионах наказного гетмана Полуботка скажу тебе, что это чистейший вздор, которым можно тешить только слишком доверчивых людей... 20 лет тому назад известный Андрей К-о из Новомосковска выдумал миллионы Полуботка и объявил себя ходатаем за всех родичей гетманских перед лондонским банком. Нашлись люди, которые давали ему 2000 и 3000 рублей на хлопоты. Он все это подобрал, да и был таков. Теперь об этом же заголосил отставной профессор петербургской консерватории Ал. Ив. Рубец, и повторилась прежняя история. Как из мешка раки, так ко мне полезли разные паны нашей губернии за справами, не родичи ли они Полуботку. Идут старики, идут старухи, идут девицы, идут в музей, идут в дом, идут днем, идут ночью».

Итак, в основе легенды лежит обычная афера, выдуманная, чтобы слупить деньжат с мнимых наследников. Но уже в наши дни сюжет с украинскими миллионами, вывезенными за границу, многократно повторился. Причем, в реальности! Чем не «полуботок» нашего времени — бьш-ший премьер-министр Лазаренко, отбывающий срок за океаном? И зовут его тоже Павло, и миллионы вывез, и сам сел в заграничную темницу за экономические фокусы! И сколько у нас еще таких «полуботков» развелось?!

Глава 13.

Голая правда о двуязычии в Украине

Ужасный факт! Но... русский язык в Украине на шесть столетий старше украинского!

Мы привыкли за последние двадцать дет слышать с высоких трибун одни и те же заклинания о бесправии украинского языка в Российской империи и русификаторской политике царской власти. Пресловутым Эмским указом после 1991 года Украину пугали все кому не лень, как чучелом крокодила. А с приходом к власти бывшего члена КПСС Виктора Ющенко к этому прибавилась новая страшилка — «высочайше утвержденная» хоружевским самодуром формула «геноцида украинского народа», в которую придворные ющенколизы из всевозможных институтов национального склероза загнали едва ли не всю советскую национальную политику. Просто, удивительно, как при таком тотальном «геноциде» уцелели такие шустрые субъекты, как тот же Виктор Андреевич с его безудержными аппетитами к власти, женщинам, роскоши, деньгам и загородным дворцово-парковым комплексам, вроде пресловутых Безрадичей?



Вот, скажем, любимые Виктором Андреевичем и его супругой американцы проводили геноцид индейцев — так ни один могиканин не уцелел! Только роман Купера «Последний из могикан» остался печальной памятью государственного людоедства в США.

Самое лее смешное, что, критикуя царизм и советский тоталитаризм за ущемление украинского языка, модерные националисты (кстати, среди них было множество неукраинцев, как тот лее Турчинов или его покровительница Телегина-Григян, прославившаяся под политической фамилией Тимошенко) не стеснялись точно такими же методами истреблять в Украине русское слово. Эмский указ Александра II запрещал издание украиноязычной прессы и научных книг, оставляя, как глоток воздуха, только художественную литературу. А разве не в том же духе действовали господа, придумавшие пресловутый лимит на русскоязычные передачи на нашем TV и совсем недавно, в ющенковские времена, перекрывать далее русскую речь украинских граждан синхронным переводом в выпусках новостей на Первом Национальном. Чем они лучше? Ведь сегодня телевидение играет ту же роль, что в позапрошлом столетии газеты и книги.

Плохо, что царь в далеком XIX столетии не допускал украинские школы. Никто не собирается называть это образцом просветительства и либерализма. Но разве распоряжение тимошенковского Кабмина, запрещавшее учителям разговаривать на переменах на русском языке, было «просвещеннее»? Разве нормально, что в русскоязычном Киеве почти не осталось русских школ и что в украинских школах ни часа не выделяется на русский язык и литературу, для развития которых так много сделали выходцы из Украины? Разве может называться современной и демократической страна, где полностью запрещена реклама на русском языке? Неужели Киев снова, как в 1918 году, взят бандами бывшего австрийского прапорщика Коновальца, запомнившегося горожанам только лютой ненавистью к русским вывескам на булочных и парикмахерских?

Пришло время разобраться, действительно ли русский язык — чужой на Украине, принесенный сюда «московскими оккупантами»? Тут я должен прямо сказать: у нас в стране ложь о языке и истории с политических трибун давно проникла на университетские кафедры и в учебники. Фактически в Украине сфальсифицирована вся история украинского языка. Почему, если он такой «древний», на нем никто не писал и не разговаривал во времена Киевской Руси? От того времени сохранились десятки летописей, сотни художественных произведений, огромное количество настенных надписей — но ни одна из них не молсет быть названа «украиноязычной».

Откройте, пожалуйста, «Слово о полку Игореве». Вот ее начало: «Нелепо ли ны бяшет, братие, начяти старыми словесы трудных повестей о полку Игореве Игоря Святославлича? Начати же ся той песни по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню»... Скажите, это украинский язык? Где тут такие словечки, как излюбленное нашими телевизионщиками и употребляемое, к месту и не к месту «наразі»? Кстати, не украинское, а позаимствованное из польского, где «naraz» означает «одновременно».

Еще пример. Знаменитый зачин первого исторического произведения Киевской Руси: «Се повести времяньных дет, откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуду Руская земля стала есть». Это было написано в Киеве на рубеже ХІ-ХІІ веков. И написано по-русски. На точно таком же языке разговаривали тогда в Новгороде и Пскове, Смоленске и Полоцке, Суздале и Ростове. Сегодня этот язык называют древнерусским. Но, естественно, что современники Нестора Летописца и Владимира Мономаха не сказали бы, что говорят на «древнерусском». Для них это был просто русский язык или «словенский». Но никогда ни один современный Киевской Руси документ не именует этот язык «украинским».

С распадом Киевской Руси народ, населявший ее, и язык, на котором он говорил, не исчез. Несмотря на то, что западные русские земли захватили литовцы и поляки, единая русская культура продолжала существовать как на территории, подвластной московским князьям, так и в княжествах, подпавших под власть Польши и Великого Княжества Литовского.

Характерный пример: памятники русскому первопечатнику Ивану Федорову, носившему прозвище Москвин, стоят как в Москве, так и во Львове. И по заслугам! В 1564 году этот великий типограф, уже успевший к тому времени напечатать «Апостол», бежал из столицы Ивана Грозного в Польшу. Он не выдержал ненависти московских книжных переписчиков, поджигавших его типографию. Эмигрант поселился во Львове, где была сильная православная община. Тут, используя вывезенный из Москвы набор, он напечатал такой же «Апостол» на ТОМ ЖЕ языке — по мнению специалистов, полное повторение московского издания, только в более богатом оформлении.



Книга его разошлась по Западной Руси — ее читали в Киеве, Витебске, Луцке. Так могло случиться только потому, что во всех этих землях продолжал нормально функционировать и развиваться язык древней Руси. На нем говорила церковь и все образованные люди. Все литературные произведения XVI—XVII веков написаны именно на этом языке. Иногда его еще называют «книжным». Но книжный язык, перед тем как попасть в книги, должен существовать в головах его носителей, что и было в реальности.

Тут, кстати, впору вспомнить о соратнике Федорова — Петре Мстиславце, о котором обычно забывают. Он был родом из белорусского Мстиславля. Вместе с Федоровым работал в Москве. Вместе с ним бежал. Но поехал не во Львов, а в Вильно (нынешний Вильнюс, а тогда русскоязычный город — столица Великого Княжества Литовского). Там Петр Мстиславец издал «Евангелие» и «Псалтырь». Естественно, на русском языке, одинаково понятном тогда как в Великой, так и в Малой и Белой Руси. Основными потребителями продукции Мстиславца были белорусские православные священники и грамотные горожане.

Наши историки националистического уклона любят хвастаться, как подняли образованность Москвы в XVII веке киевские ученые из Могилянской академии. А теперь задайтесь вопросом: можно ли «поднимать ученость», если вы говорите на языке, не понятном вашим ученикам? Представьте, что сегодня в Москву приехал из Канады какой-нибудь профессор Шворк — носитель канадийского диалекта украинского языка и пытается там кого-то просвещать, оперируя такими «славянскими» словами, как «інвазія» и «атентат», непонятными даже полтавчанам и одесситам. Шворк уедет домой в Канаду разговаривать с себе подобными «шворками». А выходцы из Киева во времена Алексея Михайловича и Петра Первого не только прижились в «варварской Московии», но и основали там Славяно-Греко-Латинскую академию и заняли высшие посты в церковной иерархии. Это произошло только потому, что литературные языки Киева и Москвы в ХVII столетии практически НЕ ОТЛИЧАЛИСЬ друг от друга.

Приведу яркий пример фальсификации истории украинского и русского языков, которым мутят сознание студентов на филологических и исторических факультетах. Общеизвестно, что в 1619 году вышла в свет «Грамматика» Мелетия Смотрицкого — ученого-филолога родом из местечка Смотрич в Подолии.

В курсе украинского языка ее проходят как одну из первых «українських» грамматик. И при этом сообщают студентам, что она оказалась настолько «удачной», что по ней преподавали в Москве даже в XVIII веке. Понятное дело, что украинскую мову в Москве тогда не изучали.



Так какой же язык описывает книга Смотрицкого и на каком языке она написана? Открываем подлинник и читаем на титульной , странице: «Грамматики славенския правилное синтагма, потщанием многогрешного мниха Мелетия Смотрицкого». Очень по-украински звучит? А знаете, какими терминами оперировал Смотрицкий в своем учебнике? Время у него «будущее » и «настоящее », а не «майбутнє» и «теперішнє», число, естественно, «множественное» и «единственное». Он употребляет термин «глагол — есть часть слова скланяемая», а не «дієслово», как в современных украинских учебниках. Падежи у него — «именительный», «родительный», «дательный», «винительный», «звательный», «творительный». Особенно же забавно читать страницу, где он склоняет страшное для любого националиста слово «российский»! И хоть бы раз на всю «Грамматику» Смотрицкий употребил существительное «Украина» или прилагательное «украинский»! «Грамматика» Смотрицкого описывает правила РУССКОГО ЯЗЫКА, на котором и говорил этот образованный монах из Подолии.

Очищенные от политических измышлений факты неопровержимо доказывают: на территории нынешней Украины русский язык древнее украинского примерно на 600 лет! Украинский начал формироваться только во второй половине XVI столетия — после Люблинской унии, когда эта часть Руси перешла от Великого Княжества Литовского к Польше. Тогда распался общий и для Белой, и для Малой Руси западно-русский диалект. Белоруссия осталась под Литвой, и местные народные говоры превратились в конце концов в то, что сегодня мы называем белорусским языком. А малороссийские говоры испытали серьезнейшее воздействие языка польских оккупантов.

Польско-русский суржик дал начало украинскому языку. Из польского языка заимствованы такие слова, как «рахунок» («счет»), «протяг» («сквозняк»), «уряд» («правительство»), «уживаний» («употребляемый»), «вигнанець» («изгнанник»), «зникать» («исчезать»), «знов» («опять»), «балія» («лохань»), «бруд» («грязь»), «хвороба» («болезнь»), «цимбали» (надеюсь, переводить не надо), «гвинт» («винт»), «гарт» («закалка»), даже «людожерство» («людоедство») и «мавпувати» (обезьянничать»)! Многие русские слова под воздействием польского произношения в XVI — XVII веках приобрели полонизированный окрас. Одним словом, от русского ушли,- а к польскому так и не пришли.

Язык так называемых «староукраинских» письменных памятников того периода — это такая причудливая смесь львовского с краковским, что понять его без затруднений может только специалист-филолог. Да и то не всякий, прочитайте, к примеру, запись из «Львовской летописи» 1630 года: «Жолнире до Кыева прыихалы с тым интентом, аби впрод козаков, а за тьщ во вшисткой Украини русь выстынаты аж до Москвы». Некоторые полонизмы, как слово «вшисткий» («весь») со временем отсохли. Другие живут до сих пор. Даже слово «мова» — заимствование из польского.

В XVI столетии, когда нашему крестьянину пришлось разговаривать с польским паном и его управителем, и появилась на свет украинская мова. Это правда. Против этого, как говорится, не попрешь. Но литературный русский язык продолжал существовать на Украине. Его сохраняла, прежде всего, церковь. И сохранила — до самой Переяславской Рады. А потом русская речь получила новый толчок, результатом которого стало появление Пушкина и Гоголя — москвича и полтавчанина, с которых и началась наша классическая проза.

До второй половины XIX века украинское правописание ничем не отличалось от общерусского. Первое произведение украинского национализма — «История русов» — написано на русском языке. Три четверти произведений Шевченко — тоже по-русски! А его украиноязычные произведения частично сфальсифицированы «горе-украинизаторами» XX столетия. К примеру, у Шевченко нет книги «Кобзар». Все прижизненные издания назывались «Кобзарь» — с мягким знаком в конце. Точь-в-точь как в русском языке. По-русски написана половина публицистики Петлюры. Даже свой журнал «Украинская жизнь» (какой ужас!) он издавал на русском языке в Москве. Журнал «Киевская старина» — библия для любого, кто возьмется изучать украинскую историю, двадцать пять лет выходил на русском. Герои комедий Квитки-Основьяненко говорят и по-русски, и по-украински, прекрасно иллюстрируя то, что мы называем двуязычием. Так было в жизни. Естественно, наиболее талантливые и смелые писатели не боялись этого и в литературе.

Невозможно забыть родной язык. Или убить его в себе — стереть из мозга, вычеркнуть из памяти, специально научиться писать с ошибками, еще вчера зная его на «пять». Только склероз, маразм, тотальная потеря памяти, затмение сознания, сопровождающееся обильным слюновыделением, как у взбесившейся собаки, помогут тебе в этом никак иначе не выполнимом деле.



Забыть родной язык можно только забыв себя, потеряв самоидентичность, разрушив свою личность и заболев психически. Может, тогда и забудешь (хотя это еще вопрос!), но кусаться точно начнешь! Уж поверьте моему «врачебному» филологическому опыту, немало вместившему таких «пациентов», подцепивших инфекцию «дерусификации»! Выть будешь на каждую вывеску, написанную по-русски, на каждое русское слово, даже на треньканье балалайки! Нацепи на себя хоть «луи виттон», хоть «бриони», а на четвереньки станешь и залаешь, как собака Жучка или пес Бровко. Причем, не с мягким фрикативным, а с взрывным московско-русским «г»! «Гаф»! «Гаф»! «Гаф!»

Хоть кнутом изгоняй из себя русский язык, хоть химикатами вытравливай, а он все равно останется в твоей голове. Ткнет в гнилую грудь железной ломоносовской указкой, прорубится шолоховской шашкой Гришки Мелехова, прорвется топотом копыт пушкинского «Медного всадника» и даст тебе подковой по чугунному лбу в самый неожиданный исторический момент! В самый неподходящий... Когда ты, может быть, как раз деньги за предательство самого себя собрался пересчитывать и трескать в одиночку, не делясь даже с подельниками, ящик печенья с бочкой варенья, как гайдаровский Мальчиш-плохиш.

Можно прикидываться, что ты русский язык не знаешь. Можно орать в истерике, как Тимошенко-Григян-Телегина на суде, что разучился понимать по-русски. Но знать все равно будешь! От себя-то этот факт не скроешь — будь ты хоть трижды бесноватым или бесноватой! Русский язык был и останется РОДНЫМ для подавляющего большинства народа Украины. Как родной для него была и останется Русь.

И напоследок шутка, которую мне прислали друзья на мобильник в самый разгар ющенковского лихолетья. Это перевод на украинский знаменитого стихотворения в прозе Тургенева, которое в детстве мы учили в школе наизусть по-русски: «У дні сумнівів, у дні тяжких міркувань про долю моєї Батьківщини ти єдина в мені надія та підстава, о велика, могутня, правдива та вільна російська мова!»

Глава 14.

Мюнхгаузен в степях Украины

Кто такой барон Мюнхгаузен, знают все. Но вряд ли задумываются, что его приключения — и выдуманные, и реальные — происходили, в том числе, и в наших Краях! Барон ходил по киевским улицам, ел украинскую колбасу, пил пиво и, наверняка, норовил ущипнуть за зад пышнотелую украинскую девку, чьи достоинства лучше любых нынешних миниюбок подчеркивала тогдашняя плахта. Знаменитый враль и фантазер



был абсолютно реальным человеком, оставившим в архивах множество документальных свидетельств своего существования. Если задуматься, то Мюнхгаузен — самый знаменитый иностранец, когда-либо посетивший Украину. Тем не менее, ни памятника ему в Киеве, ни мемориальной доски нет, хотя он ее вполне заслужил, да и подавляющее большинство наших соотечественников ни слухом, ни духом не подозревают о его многолетней службе в Российской империи и участии в походах по украинским степям.

Знакомая с детства книга о Мюнхгаузене начиналась так: «Я выехал в Россию верхом на коне. Дело было зимой. Шел снег. Конь устал и начал спотыкаться. Мне сильно хотелось спать... Но напрасно искал я ночлега: на пути не попадалось ни одной деревушки. Что было делать? Пришлось ночевать в открытом поле. Кругом ни куста ни дерева. Только маленький столбик торчал из-под снега. К этому столбику я кое-как привязал своего озябшего коня, а сам улегся тут же на снегу и заснул».

Дальше следовали рассказы, как барон проснулся и обнаружил, что снег за ночь растаял, а конь висит не на столбике, а на кресте православной церкви, как он въехал в Петербург на санях, запряженных волком, как участвовал в какой-то войне с турками и летал на ядре. Вроде бы, абсолютное вранье, способное вызвать только смех.

Однако эти рассказы, развлекавшие нас когда-то, — не оригинал немецкого писателя Эриха Распе, а пересказ Корнея Чуковского, который убрал из первоначального и не совсем детского текста Мюнхгаузеновской одиссеи все «лишние» подробности.

Вот как начинался поход барона в Россию в книге его современника Распе, где повествование тоже ведется от имени главного героя Иеронима Карла фон Мюнхгаузена: «Я еду в Россию, желая вступить в ряды армии и принять участие в предстоящем походе на турок под командой генерала-фельдмаршала графа Миниха... Скромность не позволяет мне хвастаться своими заслугами, однако я могу прямо и по совести утверждать, что все мы, солдаты, честно исполнили свой долг, каждый на своем посту, и весь успех этого славного похода был естественным результатом наших совместных усилий, хотя официальная слава, само собой разуметься, выпала на долю главнокомандующего»... Имеется даже описание маршрута, каким барон следовал из Германии в русские края: «Я предпринял путешествие в Россию и прожил в Варшаве так долго, что уже наступила необыкновенно снежная зима, когда я пустился в дальнейший путь через северную часть польской Провинции»...

Итак, дело, оказывается, происходило во времена фельдмаршала Миниха — вполне реального русского военачальника немецкого происхождения, воевавшего с турками в 1736-1739 годах, а сам рассказ куда больше напоминает не сказку, а солдатские мемуары. Остается только уточнить, в каком же году присоединился к армии прославленного фельдмаршала наш герой.

Мы почему-то представляем Мюнхгаузена тощим пожилым человеком с лихо закрученными усами и бородой-эспаньолкой. Но таким его изобразил только французский художник Гюстав Доре в XIX веке, когда барона уже давно не было в живых.



Доре Мюнхгаузена никогда не видел. Он рисовал его из головы, представляя типичный образ своих современников — немецких баронов совсем другого поколения, да еще и пририсовывая им бородки на лице а-ля Наполеон III. Этого императора Доре не любил, считал патологическим лжецом и пытался вызвать у читателей подсознательную ассоциацию с вралем из книги Эриха Распе, заказ на иллюстрирование которой однажды получил.

Зато сохранился куда менее растиражированный прижизненный портрет нашего барона в русском кирасирском мундире. На нем Мюнхгаузен без усов. Да и слишком тощим его не назовешь. А в год, когда он пересек русскую границу, не только стариком, но и даже по-настоящему взрослым его назвать сложно. Тем более, что точная дата приезда Мюнхгаузена в Россию, как и причины его появления там, хорошо известны из других источников.

Барон Иероним Карл фон Мюнхгаузен родился в Германии в 1720 году. Германия в те времена была такой же чистенькой и аккуратной, как сегодня. Фахверковые дома под остроконечными крышами. Сосиски, пиво и пышногрудые Гретхен в туго затянутых корсетах.

Фамильный замок Мюнхгаузена в городке Боденвер-дер представлял собой один из таких фахверковых домов. Кстати, он сохранился до наших дней. Такое впечатление, что немцы кладут консерванты буквально во все — даже в дома.

Но главным отличием той Германии от нынешней было количество детей. Сегодня в немецкой семье в среднем 1,6 ребенка. А в XVIII столетии немцы любили делать не автомобили, а детей. Три-четыре малыша в добропорядочном семействе было нормой. Пять — никого не удивляло. А Иероним Карл фон Мюнхгаузен родился в семье, где было ВОСЕМЬ киндеров! У него было три братика и четыре сестрички.

Высокая рождаемость побуждала немцев в XVIII веке искать счастья за пределами родины. Дома для них про-сто не хватало работы. Даже для таких талантливых, как Иероним фон Мюнхгаузен.

Мюнхгаузен принадлежал к очень древнему дворянскому роду. В дословном переводе его фамилия означает «дом монаха». «Мюнх» — монах. «Гауз» — дом. Основателем фамилии был в XII веке некий рыцарь Хейно — участник крестового похода Фридриха Барбароссы. Потомки Хейно погибли в бесчисленных войнах. Кроме одного, который постригся в монахи. Ему разрешили уйти из монастыря и вступить в брак, чтобы не угас славный рыцарский род. В память этого события предки легендарного барона получили фамилию Мюнхгаузен. А их герб украсило изображение монаха с книгой и девиз «Мой долг — это Бог».

Иметь предком участника крестового похода считалось невероятно почетным в среде европейского дворянства. Как сказали бы мы сегодня, Иероним Карл фон Мюнхгаузен был крут. Крут прямо с рождения. Не удивительно, что уже в пятнадцать лет молодой дворянин стал пажом герцога Брауншвейгского. Паж — это нечто среднее между адъютантом, вестовым и денщиком. Но вестовым и денщиком у очень знатной особы! А герцог Брауншвейгский, пажом которого стал юный барон Мюнхгаузен, был не просто очень знатной особой, но еще и родственником Российского императорского дома. Сын герцога Брауншвейгского Антон Ульрих был женихом наследницы русского престола – принцессы Анны Леопольдовны, приходившейся племянницей самой императрице Анне Иоанновне. Бездетная тетя Аня завещала трон Ане-племяннице. Так что ничего странного нет в том, что вскоре наш герой оказался в России.

Но была еще одна причина путешествия барона в загадочную северную страну. Сегодня Брауншвейг славится брауншвейгской колбасой. А тогда он славился брауншвейгскими кавалеристами, которые лихо рубили все, что видели. Как можно прочесть у того же Распе, передавшего одну из армейских баек барона: «В результате чрезмерного напряжения во время боя моя правая рука так разгулялась, что сама собой продолжала рубить направо и налево, даже после битвы, и мне пришлось целую неделю держать ее в повязке».

Как раз в это время Российская империя решила обзавестись тяжелой кавалерией – кирасирскими полками. Но породистых коней, как и офицеров-инструкторов в стране не было. Пришлось выписывать из Германии — в том числе и из Брауншвейга.



Один из первых кирасирских полков в России так и назывался — Брауншвейгский.

Летом 1736 года Анна Иоанновна объявила войну Турции. Ее причиной стали постоянные набеги крымских татар на Украину. Русской армией как раз и командовал тот самый фельдмаршал Миних. Он проявил себя чрезвычайно талантливым полководцем. Уже в первый год войны русские регулярные войска и малороссийские казаки под его командованием ворвались в Крым и захватили ханскую столицу Бахчисарай. Впервые в истории!

В следующем году армия Миниха взяла турецкую крепость Очаков на берегу Черного моря. В штурме Очакова участвовал в звании русского генерала и будущий патрон Мюнхгаузена сын герцога Брауншвейгского — принц Антон Ульрих. Сражение выдалось жарким. Под принцем была убита лошадь. Один из его пажей погиб на месте, а другой — был тяжело ранен. Принц Брауншвейгский тут же написал в родной Брауншвейг, чтобы ему выслали парочку новых пажей — взамен «испорченных» на войне. Юный Мюнхгаузен, не раздумывая, добровольно вызвался отправиться на войну в Россию. Ему было только 17 лет!

Но что еще, кроме служебного пажеского долга и страсти к приключениям, влекло Мюнхгаузена в страну медведей, водки и черной икры, как представляли в Европе Россию? Именно такой — ВОДОЧНО-ИКОРНОЙ — показывали Россию в немецком фильме «Мюн-хаузен», кстати, снятом в 1943 году — в разгар Второй мировой войны. Не поверите — шла битва под Сталин-градом, немцы отступали с Кавказа, впереди маячила Курская дуга, а государственная киностудия «UFA» снимала цветную, с кучей спецэффектов и голых женщин картину, где о ненависти к «стране северных варваров» не было ни слова! Только сплошной зимний карнавал, императрица в ниглиже и хлещущие фонтаны с вином, словно это «Сибирский цирюльник». Просто ода умению русских «отдохнуть» и «погулять» на морозе — немецкая мечта о славянском рае без «орднунга» — то есть того самого до смерти надоевшего самим немцам порядка! Да еще и снятая в самые что ни на есть гитлеровские времена, по заказу ведомства Геббельса — Министерства пропаганды Третьего Рейха! Воистину, еще одна мюнхгаузеновская история, тем более удивительная, что она абсолютно реальна!

Но настоящий Мюнхгаузен ехал в Россию не за икрой и водкой, а потому что у него не было выбора. Он был пятым ребенком в семье и сиротой с четырех лет! Ему нужно было как-то устраиваться в жизни! Хочешь, не хочешь, а поедешь. Хоть на волке... Лишь бы не быть обузой для своих близких.

В книге Распе, пересказанной Чуковским, этот период в жизни Мюнхгаузена выглядит так: «В Петербурге мне жилось хорошо. Я часто ходил на охоту и теперь с удовольствием вспоминаю то веселое время, когда со мной чуть не каждый день случалось столько чудесных историй».

Однако в реальности Мюнхгаузену чертовски не повезло! Может, он и ходил вместе со своим патроном принцем Брауншвейгским на охоту, но летом 1738 года юный паж поучаствовал в единственном неудачном походе той русско-турецкой войны! Если бы барон отправился на поля сражений годом ранее, то попал бы как раз на молниеносный штурм Очакова.

Осада этой неприступной каменной твердыни продолжалась всего... три дня! Потом русская бомба — так называли начиненные порохом ядра — попала в пороховой погреб. Половина Очакова взлетела на воздух. Вторая половина (чудом уцелевшая!) тут же сдалась.

Попади Мюнхгаузен на войну годом позже — в 1739-м, ему светила бы слава взятия Хотина — мощнейшей крепости, на Днестре. Русская армия захватила ее после победоносного сражения под Ставучанами, разгромив 100 тысяч турок.

А летняя кампания 1738 года, в которой отметился наш барон, оказалась сплошным недоразумением. Три месяца маршировали по степям от Киева к Днестру. Подошли к стенам крепости Бендеры. Постояли. Постреляли из пушек. Посмотрели на басурмана через реку Днестр и вернулись назад в Киев. Вернулись, потеряв половину 60-тысячной армии не от турецких сабель, а от хронического поноса и чумы. Ну, что рассказывать о такой войне?!

На зимних квартирах армия Миниха стояла в Киеве. В этой же крепости зимовал и патрон барона принц Брауншвейгский. Мюнхгаузен, как и другие солдаты, в свободную минуту болтался по улицам, заходил в корчму, пробовал местный шнапс — «горилку», и, может быть, даже говорил: «Матка, млеко, яйка!» Совсем, как немцы в советских фильмах о другой войне, которая случится через двести лет. А потом вспоминал многодневные переходы по безводным степям Украины, где он потел в суконном мундире и начинал выдумывать свои фантастические истории, чтобы скрасить омерзительную реальность.

Ведь разве обыватель, никогда не служивший в армии, знает, что настоящая война и состоит-то в основном из маршей, дизентерии и скуки? Обыватель хочет подвигов, которые совершают ради него ГЕРОИ! И тогда Мюнхгаузен придумал ПОДВИГИ. ТАКИЕ подвиги, каких никто и представить не мог: «Во время войны мне довелось ездить не только на конях, но и на пушечных ядрах. Мы осаждали какой-то турецкий город, и понадобилось нашему командиру узнать, много ли в том городе пушек. Храбрее всех, конечно, оказался я. Я стал рядом с огромнейшей пушкой, которая палила по турецкому городу, и когда из пушки вылетело ядро, вскочил на него верхом и лихо понесся вперед. Все в один голос воскликнули: «Браво, барон Мюнхгаузен!»

Этот эпизод блистательному фантазеру навеяла осада Бендер, когда ядра летали туда-сюда через Днестр. Как ни странно, но фантазия Мюнхгаузена о полете на ядре — это зарождение идеи воздушной разведки. Мюнхгаузен вскочил на русское ядро и полетел в сторону турецкой крепости, считая с воздуха вражеские пушки. А потом перескочил на турецкое ядро, летевшее в сторону русских, и вернулся с ценной информацией. Уже в конце XVIII века, когда появились воздушные шары, разведка с воздуха стала реальностью. А появление в XX веке самолетов сделало воздушную разведку массовым явлением. Но у истоков этой вполне здравой идеи стоял Враль Мюнхгаузен.





Примерно так же родился и эпизод о коне барона, которому турки ВО время боя отрубили заднюю половину тела, после чего бедное животное никак не могла напиться: «Искусный лекарь моего отряда сшил вместе обе половины лошади, взяв для этого лавровые побегй, так как ничего иного ПОД рукой не нашлось. Это, впрочем, оказалось очень кстати, потому что лавровые побеги пустили корни в теле лошади, выросли и образовали лавровую беседку, так что во время этого и следующего походов я, в буквальном смысле, пребывал в тени своих лавров».

Эта фантастическая лавровая беседка имеет вполне реальные «корни». Чтобы спастись во время долгих переходов по степи от солнца, русская кавалерия переняла татарский обычай срубать молодое деревцо и привязывать его к седлу, устроив что-то вроде зонтика. Так у Мюнхгаузена появилась концовка рассказа про разрубленного пополам коня.

Естественно, Мюнхгаузен привирал. Как человек, служивший в армии, могу сказать, что нет ничего скучнее правды об армии. Особенно в мирное время. Служба барона в России оставила множество документов. Командуя эскадроном в том самом Брауншвейгском кирасирском полку уже после войны с Турцией, Мюнхгаузен подписал сотни рапортов и докладов. Шестьдесят два из них уцелели в архиве, и их можно прочитать. Прочитать подлинную летопись трудов и дней барона Мюнхгаузена.

Первые же документы, относящиеся к военной службе барона в России, раскрывают точную дату его производства из пажей в офицеры. 5 декабря 1739 года Мюнхгаузен ползгчает чин корнета. А буквально через три дня Военная Коллегия постановила: «Пожалованного из пажей Гиранимуса Карла Фридриха фон Минихаузина в кирасирской Брауншвейской полк в корнеты определить в том полку на порозжую ваканцию и жалованье давать, а при первой даче за повышение вычесть на гошпиталь. И верности присягу учинить ему при команде как указы повелевают. И для того велеть ему при команде явитца на срок по регламенту, в чем взяв от него реверс, для проезду дать пашпорт и на чин патент».



За этот патент Мюнхгаузен расписался 19 декабря. Причем, по-немецки: «Ich habe das obegemalte empfangen» («Я вышепереписанное принял»). Писать по-русски барон не умел и до конца жизни так и не научился. Все служебные документы, составленные для него русскими писарями, он подмахивал на родном немецком языке. Даже через десять лет, уже к концу службы, познания Карла Иеронима в грамотности аттестовались так: «Умеет по немецки, а по руски только говорит».

Впрочем, русские тоже не особенно церемонились с иностранным «военспецом» и писали его длинную фамилию в бумагах, как Бог на душу положит: «Минихаузина», «Минихгаузин» и даже «Менехгоузен». Представляю, как матерились при этом Ваньки и Павлушки! Небось, еще и добавляли: «У, собака немецкая! Как же тебя писать-то?!»

В русских кирасирских полках среди офицеров был полный интернационал. Тут служили пруссаки, брауншвейгцы, ганноверцы, австрийцы, итальянцы, англичане, французы, все виды прибалтийских немцев, а также, без сомнения, и различные темные личности, выдавшие себя за «благородных иностранцев».

Кирасиры были родом войск новым, заведенным только в 1731 году фельдмаршалом Минихом. Даже породистых лошадей и некоторые элементы снаряжения, вплоть до кирас, поначалу выписывали из-за границы. Не говоря уже об офицерах — специалистах по обучению кирасирскому делу. Для этой разновидности кавалерии кони требовались крупные, сильные, способные носить рослого всадника вместе с кирасой. В России таких не было. Поэтому их завозили из Германии вместе с инструкторами;! Недаром и полк, в котором служил Мюнхгаузен, назывался Брауншвейгским — в честь его бывшего патрона принца Антона Ульриха Брауншвейгского, у которого наш герой начинал службу в пажах.

А то, что Карл Иероним попал из пажей в кирасиры, а не остался при дворе, можно считать нечаянной удачей. В том самом 1739 году, когда закончилась война с турками, в которой удалось поучаствовать и нашему барону его патрон принц Антон Ульрих Брауншвейгский наконец-то женился на принцессе Анне Леопольдовне — племяннице императрицы и наследнице российского престола. Наследница была лакомым кусочком: «ростом выше обыкновенного и очень статна; отличалась чрезвычайною белизною лица, которому темно-русые волосы придавали еще более блеска, свободно говорила на многих иностранных языках». Однако принцесса не любила своего мужа, предпочитая ему посла Саксонии в Петербурге графа Линара, который, как писали историки, «овладел ее сердцем» — и, наверное, всем остальным. Линар был писаный красавец, и принц Брауншвейгский — маленький, женоподобный, с мягким характером и тихим нравом — никак не мог быть соперником любовника собственной супруги. В молодой семье все постоянно ссорились.

Служить пажом, когда по дворцу летали тарелки и стаканы, было не самым приятным делом. Но главное даже не это. После смерти императрицы Анны Иоанновны ее статная племянница недолго оставалась у власти. Она успела только родить своему мужу ребенка — так называемого «императора-младенца» Иоанна Антоновича и вернуть в Россию саксонского посла, высланного за амурные шалости ее тетушкой. Буквально через несколько месяцев постоянно ссорящееся семейство — и Антона Ульриха, и Анну Леопольдовну, и пускающего пузыри в люльке Иоанна Антоновича — свергла дочь Петра Великого Елизавета IIетровна вместе с бравыми гвардейцами и бодрым хохлом Алексеем Разумовским (этот, в отличие от заморского принца, свое не упустил!). На троне снова оказались русские, а немцев загнали в ссылку аж в Холмогоры — на родину Ломоносова! Ехать бы вместе с ними и Мюнхгаузену, но он, слава Богу, уже два года служил в кирасирском полку и не имел к придворным интригам никакого отношения.

Девятнадцатилетний Карл Иероним имел самый младший офицерский чин в кавалерии — корнета. «Корнет» по-французски — «флаг». Первоначально его главной обязанностью было возить на поле боя штандарт — маленькое квадратное знамя. На русский язык это звание можно было дословно перевести как «прапорщик». Что еще можно доверить молодому неопытному офицеру в бою, кроме «священной хоругви»? А если убьют, не жалко, другого знаменосца найдем! Молодые — обычно глупые и хотят совершать Подвиги, например, умереть со знаменем в руках.

Но в XVIII веке кирасирский корнет собственноручно штандарт уже не таскал. Для этого был знаменщик из предназначенных на убой простых солдат. А корнет был просто самым младшим офицером в кавалерийской роте, которой командовал ротмистр — в буквальном переводе «мастер роты». Между ним и ротмистром было еще два офицера — подпоручик и поручик. Две роты составляли эскадрон. А пять эскадронов — полк, в котором служили 35 офицеров, 70 унтер-офицеров, 690 рядовых, 20 трубачей и один литаврщик. Всего полк насчитывал по штату 977 человек и 781 строевую лошадь. Причем кирасирская лошадь стоила в три раза дороже, чем драгунская — целых 60 рублей серебром.

Все это хозяйство требовало постоянного присмотра и попечения. Лошади имели привычку дохнуть, кирасиры — напиваться и продавать казенное имущество, а седла — исчезать в неизвестном направлении, словно у них ночью отрастали копыта и хвосты, уносившие на ближайший базар эти изделия из бездушной кожи.

Пока у власти находился принц Антон Ульрих, одновременно командовавший Брауншвейгским кирасирским полком, где служил его бывший паж, барон быстро рос в чинах. Всего за год из корнетов он стал подпоручиком и поручиком, прыгнув на две.ступени вверх. Впереди маячила хлебная должность ротмистра. Но радости жизни это не добавило. Вся служебная переписка Мюнхгаузена в основном заполнена повседневными хозяйственными и военно-уголовными вопросами.

К примеру, 5 января 1741 года поручик Мюнхгаузен доносил в полковую канцелярию: «Сим же репортую: кирасир Федор Лебедев украл бывши на конюшне на карауле овса четыре четверика». И подпись по-немецки: «Lieutenant von Munchhausen».

А 17 февраля того же года уже полковая канцелярия строго приказывала поручику Мюнхгаузену: «Старые кирасирские седла изволите, собрав в одно место, содержать в бережении впредь до ордера».

А еще 4 января 1741 года «лейтенант фон Мюнхгаузен» напоминал начальству, что из покойного ротмистра князя Сибирского вычтено «два рубли сорок копеек» за проступок кирасира Ивана Кудрявцева, потерявшего «на Украинской линии кирас» (то есть, кирасу — металлический нагрудник), «которые и по сие число деньги с него в роту не получены. Того ради полковую канцелярию покорно прошу о вычете с него Сибирского помянутых де-нех зчинить свое благорасмотрительное определение ».

Последнее донесение было, так сказать, эхом прошедшей русско-турецкой войны. Полк Мюнхгаузена Зоке стоял в Риге, кираса была утрачена под Богодуховым на Украине, а деньги за нее до сих пор (два года уже прошло!) так и не были компенсированы в ротное хозяйство, за которое отвечал теперь барон, временно исполнявший обязанности командира роты. Даже с покойным русским разгильдяем князем Сибирским, недосмотревшим за кирасиром Кудрявцевым, приходилось воевать!

Некоторые же документы веселят нас даже сами по себе — одними только фамилиями. Вроде бы обычная служебная переписка, а читаешь и буквально за живот хватаешься. Да и как не схватиться, если 25 января 1741 года все та же неугомонная полковая канцелярия приказывает поручику Мюнхгаузену отправить в Ригу получившего отставку рядового Василия... Пердунова! Не медля отправить! Как будто не было в Российской империи дела важнее, чем срочно дать героическому Пердунову долгожданный дембель! Замечу, что отставку Пердунов мог получить, только окончательно «просрав» свое здоровье на царской службе — в те годы служили даже не 25 лет, а пожизненно — пока хватит сил. До полного изнеможения. Крепкие были люди! Железные! Не то, что нынче, когда, простите, пукнуть солдат не успеет, а уже служба кончилась — год отдал Родине, строя кому-то «секретный объект» — то есть, командирскую дачу, и домой! Не тот теперь Пердунов пошел... Куда ему до прежнего!

Мюнхгаузен командовал элитной первой ротой полка — лейб-компанией. Именно это подразделение встречало в Риге будущую императрицу Екатерину II, когда ее еще девочкой везли выдавать замуж в Россию. Но приятные церемониальные обязанности были исключением. В остальном же Карл Иероним должен был беспокоиться о ветеринаре Фаншмите, который уехал из полка и лошадям «лекарства никакого не оставил» («Того ради покорно прошу для пользования вышеозначенных лошадей прислать Фаншмита, и чтоб оному повелено быть при лейб-компании до излечения оных лошадей»), и отчитываться, сколько лошадей сдохло за три года и куда делись их породистые шкуры? («Коликое число с начала 738 сего 741 году майя по 17-е число пало государевых кирасирских, нестроевых и подъемных, також драгунских и в упряжку лошедей, и что со оных шкур снято и где по какой цене проданы, и за негодностию что не снято, о том при сем ведомость сообщаетца. А за проданныя шкуры имеющиеся деньги впредь для отдачи в козначе<й>ство чрез нарочного неумедля присланы будут»).

Такую, с позволения сказать, жизнь, вынуждавщую его вникать в дела коней и рядовых Пердуновых, Мюнхгаузен терпел одиннадцать лет! Бывший его принц гнил в своих Холмогорах. Замолвить за экс-пажа словечко было некому. Поэтому Карл Иероним дослужился только до ротмистра и ни разу больше не поучаствовав в войне. Только успел в 1744 году жениться в Риге, чтобы уж совсем не скучать, на местной дворянке Якобине фон Дунтен. А потом в Германии поумирали его старшие братья, не оставив других наследников, и наш бравый герой вернулся в родной Боденвердер, чтобы отныне и до конца дней вести жизнь помещика.

«Русский опыт» Мюнхгаузена оказался весьма востребованным на немецкой почве, и он сразу же стал «пересаживать» его прямо в уши соседей. Бывший кирасир вдохновенно врал о шубе, которая сошла с ума в Петербурге, так что ее пришлось пристрелить; о глупых русских утках, пробитых одним шомполом, вылетевшим из ружья, и зажаренных прямо на нем, как на вертеле; о волке, которого барон вывернул наизнанку, засунув ему руку в пасть; о том, как пришлось вытаскивать себя за волосы из болота вместе с конем во время войны с турками (причем, в Крыму, где ни Мюнхгаузен не был, ни болот, кроме побережья Сиваша, нет!), в общем — обо всем, кроме своей реальной службы, отнюдь не заполненной подвигами.

Все это было так называемыми «ветеранскими байками». В медицине даже существует термин «синдром Мюнхгаузена» — явление, когда суженное от пережитого шока сознание заполняется фантастико-героическими историями. Видимо, во время своего единственного похода в Бендеры еще восемнадцатилетним пажом барон крепко перетрухнул! Или был контужен. А, может, просто от природы он имел склонность к бескорыстному неудержимому вранью и мощной фантазии. Но, как бы то ни было, а слава о «бароне-историке» разнеслась по всем немецкоязычным странам, на которые делилась тогда еще не объединенная Германия.

Правда, сам Мюнхгаузен меньше всего мечтал о такой скандальной славе. Барон просто развлекал под пиво приятелей байками о похождениях на сказочном Востоке, где даже лошадь можно сшить из двух половинок. И-в результате стал жертвой скандала, который превратил его — ЖИВОГО ЧЕЛОВЕКА -— в самого известного персонажа немецкой литературы.

У прославленного барона был дядюшка — основатель Геттингенского университета и премьер-министр Ганновера Герлах Адольф фон Мюнхгаузен. Дядя Мюнхгаузена имел конфликт с литератором и финансовым мошенником Эрихом Распе. Распе продал часть старинных монет из университетской коллекции, а потом убежал в Англию (страну всех любителей «свободы слова»), спасаясь от ареста в Ганновере.



В Лондоне он решил отомстить дяде Мюнхгаузена и анонимно издал в 1785 году книгу-пасквиль про его племянника. Книга называлась «Рассказы барона Мюнхгаузена о его необычайных путешествиях и походах в России». Мол, смотрите, какой ИДИОТ имеет честь быть \"ближайшим родственником премьер-министра Ганновера и как плохо идут дела в нашей-деспотической Германии! К тому же, сочинение Распе замечательно вписалось еще и в британский политический контекст. Англией в то время правила Ганноверская династия и ее представитель король Георг III сошел с ума, отчего его приходилось время от времени закрывать прямо во дворце, чтобы он не бросался на окружающих. А принц Уэльский, правивший вместо короля, прогуливался от веселой жизни без папы-придурка так, что его дом даже опечатывали по суду за долги. «В Ганновере все такие!» — решили читающие и думающие англичане. Пасквиль на племянника главы ганноверского правительства сразу же стал бестселлером и за год выдержал аж четыре издания! Анонимка Распе и явилась тем ядром, верхом на котором Мюнхгаузен полетел к мировой славе, чтобы вернуться к нам уже через литературу.

Мюнхгаузена (и это уже без всяких преувеличений!) можно назвать самым знаменитым иностранцем, когда-либо посетившим Киев. Замечательно и то, что тот полк русской армии, в котором он служил, тоже некоторым образом связан с Киевом! Родной полк Мюнхгаузена назывался Брауншвейгским кирасирским. В XIX веке после переименования он стал Лейб-Гвардии Кирасирским Его Величества (так называемые «желтые кирасиры», дислоцировавшиеся в Царском Селе). В 1917 году, во время Первой мировой войны этот полк находился в Киеве и был расформирован под новый 1918 год в Свя-тошине, за отказ от... украинизации. Духовные потомки Мюнхгаузена, до последней минуты храня кирасирские традиции, отказались одеть шаровары. Такому издевательству над своей природой они предпочли уход в вечность.

Глава 15.

Застой по-гетмански

Всматриваешься в нынешнюю украинскую державу и понимаешь: так уже было. И было весьма непрочно. Ибо украинцы — народ, склонный к повышенному, почти инфантильному комфорту. В массе своей мы действительно ленивые и добродушные прожигатели жизни. Исключения только подтверждают правило. Кармелюки и Гонты рождаются раз в столетие. А большинство все-таки норовит попасть в Мазепы — послужить и турецкому султану, и польскому королю, пожить и с крестной дочерью, и с ее матерью, и только на смертном одре, покаявшись в грехах на бочке с золотом, которым уже не можешь воспользоваться, прикинуться патриотом и произнести пару дежурных фраз о «неньке Украине».



Только у нас можно успешно набирать рейтинг на выборах, обещая отменить \"призыв в армию или вступить в НАТО, где не мы, а нас (вдумайтесь только!) будут защищать какие-то бескорыстные меценаты. И обыватели верят. Хотя, спрашивается, с какой стати их защищать, если они сами в жизни никого не защитили и не собираются защищать?