План боя. Составлен сотником Гончаренко, командовавшим украинцами

Аверклий Гончаренко после битвы под Крутами тоже не стремился воевать. В армии УНР в том же 1918 г. он устроился на теплое местечко казначея Главной школьной управы при Военном министерстве. Потом служил Летичевским уездным комендантом и штаб-офицером для поручений при военном министре УНР. Последняя должность Гончаренко в украинской армии — курсовой офицер Каменец-Подольской военной школы. Никакого стремления к службе в строю его послужной список не обнаруживает — главный «герой Крут» всегда искал тихую тыловую должность. Даже в дивизии СС «Галичина», куда он поступил на службу в сентябре 1944 года, 54-летний Гончаренко устроился при штабе одного из полков.

И уж совсем никто не помнит, что присланный из Киева на подмогу украинским юнкерам и студентам под Круты Первый автоброневой дивизион подполковника Черного в составе 4-х бронеавтомобилей просто отказался разгружаться с поезда, мотивируя это тем, что местность — не подходящая для атаки. По словам подполковника армии УНР Степана Самойленко, «вся обслуга автопанцерників (я стояв на платформі коло тяжкого автопанцерника «Хортиця») була бездіяльними свідками бою під Крутами».

Участник этого боя Игорь Лоський свои воспоминания, опубликованные во Львове в 1929 г., завершил так: «Спомин про крутську трагедію мусить лишити як грізне memento нашого українського невміння організувати ті моральні сили, які в українстві є».

Эта оценка особенно важна, если учесть, что ее дал один из уцелевших в том действе, которое он сам назвал «трагедией».

Капитан Гончаренко — «герой» Крут и СС

Судьбы военных порой складываются причудливо. Капитан Аверклий Гончаренко, непосредственно командовавший в поле под Крутами юнкерами и студентами, прожил долгую 90-летнюю жизнь. Он родился в селе Дощенки Полтавской губернии в 1890 году. Закончил Прилуцкую гимназию, Чугуевское военное училище и даже не подозревал, что станет офицером УНР. В 1912 году подпоручик Гончаренко служил в 76-м пехотном Кубанском полку, стоявшим в Тульчине. В нем же был помощником начальника учебной команды. Первую мировую встретил командиром роты 260-го Брацлавского полка. К 1916-му он уже штабс-капитан, командир его 4-го батальона. А с лета того же года — курсовой офицер 2-й Киевской школы прапорщиков.

А. Гончаренко, 1912. Еще подпоручик Русской императорской армии

Осенью 1917 года Гончаренко украинизировал свой курс и осуществил первый выпуск украинских офицеров — «старшин», как говорили тогда. Его профессионализму принадлежит организация обороны под Крутами. Его же педагогическим способностям можно приписать меткость пулеметной стрельбы, которую проявили юнкера. По украинской терминологии, их называли «юнаками».

По-видимому, после Крут и уличных боев в Киеве Гончаренко не особенно снова лез в мясорубку. Осенью 1918-го он — Летичевский уездный комендант. Потом — помощник губернского коменданта Подолья, штаб-офицер для поручений военного министра УНР и снова курсовой офицер Каменец-Подольской юнацкой школы. После гражданской войны Гончаренко поселился в Станиславове (ныне Ивано-Франковск) и работал в сельскохозяйственной кооперации. В 1943 году 53-летний отставник решил тряхнуть стариной и вступил в дивизию СС «Галичина», сформированную из западных украинцев. Окончил службу в ней штабным офицером. А потом эмигрировал в Великобританию и, наконец, в США, где и умер 12 апреля 1980 года, оставив короткие мемуары.

А у них не было дяди в Центральной Раде…

Кроме Крут, в январе 1918 года украинская армия дала множество боев. Она потерпела все поражения, какие только смогла. Потеряла кучу народу. Не так убитыми, как разбежавшимися от животного ужаса перед «москальскими варварами» с красными ленточками на шапках — ведь известных всем звездочек с серпом и молотом в начале гражданской войны еще не придумали. Но в историю вошла почему-то только одна перестрелка — Круты. Почему?

Да, в общем-то, благодаря только одному человеку, погибшему там, — студенту из очень известной киевской семьи — Владимиру Шульгину. Этот мальчик приходился племянником члену Центральной Рады и министру иностранных дел Украинской Народной Республики Александру Шульгину. Поэтому, когда уже в марте 1918 года Грушевский и его соратники с помощью немцев вернутся в Киев, официальная украинская пропаганда станет раскручивать именно Круты. Как говорится, болело. И председатель Рады, и прочие члены правительства чувствовали вину перед своим близким знакомым. Это была действительно «государственная» трагедия. Министры переживали за министра!

Тела двадцати семи расстрелянных на станции Круты студентов и гимназистов перенесли в Киев и торжественно в присутствии членов правительства и самого «батька нации» Грушевского перезахоронят. А Павло Тычина — тогда еще не советский, а национальный поэт, напишет конъюнктурные стихи: «На Аскольдовій могилі поховали їх, тридцять мучнів українських, славних, молодих»… Что он при этом на самом деле чувствовал, сказать сложно. Может, был искренен. А, может, ловил момент и дешевую популярность, как и тогда, когда в 30-е будет писать «Партія веде» и «В полі трактор дир-дир-дир, ми за працю, ми за мир». Ловкий был человек!

А другие были позабыты. Кто теперь вспомнит январские бои за Чугуев, Екатеринослав, Одессу, Ромодан или Гребенку, предшествовавшие Крутам? Отчаянно-героическую (да, именно так!) попытку поручика Бондаревского организовать сопротивление красным в Сумах и расстрелянного большевиками? Или стоившее больше 50 убитых и 120 раненых трехдневное сражение за Бахмач, в котором украинскими частями руководил командир полка имени Дорошенко хорунжий Хмелевский, погибший годом позже? Не имел бедняга Хмелевский родственников в правительстве! Так что, спите спокойно, пан хорунжий! Никто о вас ни в секретариате Рады в 1918 году, ни в нынешнем президентском секретариате не вспомнит. Как написал другой поэт Александр Олесь:



Державні місії,
Контроль, комісії.
Пілати, дипломати,
Вся Україна тут.
Клопочуться, збираються,
Прощаються, вітаються,
Стрівають, виряджають,
А ввечері — вино…
А там десь на позиції,
Без зброї, без муніци,
У полі босі й голі
Вмирають козаки…



«Госсправедливость». Даже в «Киевской мысли» всем крутянам был только один некролог. А Шульгину сразу три, причем один из них по-русски

Александр Олесь, тоже современник тех событий, не преувеличивал. К примеру, в Екатеринославле во главе группы офицеров на телеграфном узле забаррикадировался подполковник Дмитрий Абрыньба. Он отстреливался от наседавших красных до последнего патрона и слал отчаянные телеграммы в Киев. А там «державні діячі» никак не могли понять, началась уже война с большевиками или еще нет? И отвечали: мы ни с кем не воюем! Так и погиб геройский подполковник — георгиевский кавалер еще с Первой мировой. По одним данным — застрелился. По другим — был застрелен красными. И никто не оценил его подвиг.

Легенда про «українську фльоту»

В начале было слово. И слово это было «фльота». Я і увидел его, когда мне было лет двенадцать, то есть в начале 80-х, в толстой книжке, называвшейся «Українська загальна енциклопедія». Это трехтомное издание вышло во Львове в промежутке между двумя мировыми войнами. В третьем томе его есть обширная статья «Україна». А в ней раздел «Фльота новітньої доби».

Немецкий снимок Севастополя 1918 г. Немцы взяли под контроль все, что осталось от Черноморского флота. Желто-синий флаг спустили и подняли свой кайзеровский

Меня, киевского мальчика, слово несказанно позабавило. Оно было какое-то мокрое, плаксивое, сразу же ассоциирующееся со словом «сльота» — «слякоть», «ненастье». То ли дело привычное мужское «флот»! От него так и веяло флагом, трепещущим на ветру, чеканным шагом матросов, корабельной броней и грозными жерлами башенных орудий. Сразу хотелось затянуть: «Наверх вы, товарищи, все по местам!». Да и английское fleet или немецкое flotte тоже веселые слова. А тут какая-то «фльота»…

Причем, если верить галицкой энциклопедии, напечатанной в тех местах, где ни кораблей, ни моря не было от сотворения мира, «фльота» у Украины в 1918 году была знатная. Я просто впился в текст: «Склад укр. держ. дієвої фльоти тоді був такий: 8 лінійних кораблів, із них 2 велетні-дреднавти по 23. 400 т. кожний, 4 кружляки, 6 авіоматок (гідрокрейсерів), 27 ескадрених міноносців, із них 13 великих по 1100–1360 т., 17 підводних човнів, 5 канонірських човнів на чолі з канонірським човном «Запорожець», 6 мінових загородників, кілька дивізій сторожових катерів, травлєрів, ціла транспортна флотиля й кораблі окремого призначення з лінійним кораблем «Св. Юрієм Побідоносцем» (11. 000 т.) на чолі. В будові в Миколаєві були: лінійний корабель велетень-дреднавт «Соборна Україна» 27. 900 т., 4 кружляки на чолі з крейсером «Гетьман Богдан Хмельницький» (тепер «Червона Украйна»), 12 вел. ескадрених міноносців, 8 підводних човнів, одна матка для підводних човнів «Дніпро» і величезний плавкий док на 30. 000 т.».

Из текста я догадался, что «кружляк» на языке этой энциклопедии — крейсер. И снова засмеялся. Крейсер — слово международное. Он и по-английски, и по-немецки «крейсер». От слова «крест» — «крестить», пересекать курс торговым судам противника на высокой скорости, догонять и топить их. А «кружляк» — что-то такое круглое, готовое перевернуться, в лучшем случае, беспомощно кружить, получив снаряд ниже ватерлинии. Юла, одним словом.

Господи, какая выдающаяся «фльота», — подумалось мне! И когда же это они ее успели понастроить? К сожалению, продолжение статьи гласило, что судьба у непревзойденной «фльоти» выдалась печальная: «30. IV. 1918 німці обсадили частину укр. держ. фльоти; 18. VI. 1918 большевики затопили 1 лінійний корабель «Імператриця Катерина Велика» і 10 ескадрених міноносців під Новоросійськом; у X. 1918 німці остаточно повернули укр. держ. фльоту Україні, після чого знищила її антанта, що частину її попсувала вибухами в машинах, частину затопила, частину її вивів ген. Врангель до Бізерти (півн. Африка), а частина належить тепер до більш. чорноморської червоної фльоти».

Идею украинского морского флага при гетмане Скоропадском содрали у немцев

Этот текст прекрасно демонстрирует, как фабрикуются мифы. Несведущий человек действительно мог поверить, что у Украины был в 1918 году свой флот с культом Екатерины II! Ведь как иначе можно было назвать в честь нее целый линкор, если не испытывать искреннего преклонения перед этой императрицей? Правда, с этой версией плохо вязалось то, что Шевченко утверждал, будто она «розпинала Україну». Но, может, «фльоту» построили ярые екатеринофилы и шевченконенавистники — например, любители Гоголя, у которого запорожцы называют Екатерину «мамой»? А дальше на «фльоту» напали немцы, потом большевики, потом интервенты Антанты и, наконец, коварный генерал Врангель, угнавший остатки армады в далекую Африку.

Чушь, правда? Особенно, если учесть, что Украина объявила самостийность 22 января 1918 года. Как всего за два месяца она успела соорудить столько «дреднавтов» и «кружляков»?

А что же было в действительности? Предлагаю вам отрывок из мемуаров морского офицера князя Туманова, бежавшего от большевиков из Петрограда и попавшего на ту самую канонерскую лодку «Запорожец», которая упомянута в энциклопедической статье. Дело было в Одессе в 1918 году: «Идучи в штаб Украинского флота, я приготовился увидеть что-нибудь специфически хохлацкое, вроде каких-нибудь чубов, жупанов и слышать на каждом шагу мудреные выражения, вроде — «ой, лыхо, не Петрусь» (мои познания в малороссийском языке были довольно слабы), или что-нибудь в этом стиле. Каково же было мое удивление и радость, когда я очутился в типичнейшем, какой только можно было себе представить, русском штабе: никакими Петрусями, Тарасами и Остапами там и не пахло. За столами сидели, щелкая на машинках, ожидая в приемной — самые обыкновенные Иваны Ивановичи и Михаилы Михайловичи, без всякого намека на чубы, и не в жупанах и шароварах шириной в Черное море, а в обычных флотских тужурках и кителях и в самых обыкновенных, черных, хорошо разглаженных брюках. Беседы велись и приказания отдавались также на чистейшем русском языке. Лишь приказы в письменной форме писались по-украински, для чего имелся при штабе специальный переводчик. «Ну, в таком украинском флоте служить можно», — было моей первою мыслью».

Вот тебе и фльота! Сидят русские офицеры и штампуют приказы через переводчика на «державну мову». Кстати, можете представить себе образец такого документа: «Віднині наказано морцям фльоти плавати на кружляках і штуддювати навтику». «Навтика» — это навигация. А «морці» — моряки. Так для непонятности было велено называть военнослужащих новосозданных морских сил, что тоже вызывало смех. «Морці» очень уж похоже на слово «мерці» (мертвецы), что как бы намекало: фльота Украинской державы была полна «мертвых душ» бывших офицеров и матросов Российского императорского флота.

В действительности линейный корабль «Соборна Україна» — это переименованный на стапеле в короткое правление гетмана Скоропадского царский линкор «Император Николай I». Его так и не достроят. После гражданской войны корпус гиганта разберут на металлолом. Канонерская лодка «Запорожец» до революции называлась «Кубанец». А «Императрицу Екатерину Великую» деятели украинских «визвольних змагань» просто не могли переиначить. В реальности ее контролировали большевики, присвоившие кораблю имя «Свободная Россия». Потом они же его и торпедировали, чтобы линкор не достался немцам. Но у составителей галицкой «энциклопедии» просто рука не поднялась написать, что красные утопили «украинский» дредноут «Свободная Россия». Совсем уж бред получился бы! Даже карпатские вуйки под смереками в такую чушь не поверили бы. Поэтому в своем «научном» труде они оставили кораблю первое название — «Екатерина Великая» — в честь императрицы, которую так ненавидел Шевченко.

Еще в боевом строю. Орудия линкора «Императрица Екатерина Великая» — она же «Свободная Россия»

Выходцы из Малороссии с удовольствием служили на царском флоте. Уроженец Нежина капитан Лисянский вместе с Крузенштерном руководил первой русской кругосветной экспедицией в начале XIX века. Полтавчанин Василий Завойко был тем самым героическим адмиралом. который во время Крымской войны отстоял от англичан и французов Камчатку. Адмирал Григорович — еще один потомок полтавских казаков — являлся последним военным министром Российской империи. Вот под его-то руководством в действительности и была построена вся та «фльота», которую упоминает украинская псевдоэнциклопедия. А еще четыре линкора и несколько десятков эсминцев — на Балтике. Ибо называлось это богатство Российским императорским флотом.

Черноморский же флот являлся неотъемлемой частью военно-морских сил империи. По странному совпадению (хотя, сколько их случается в истории!), командовали Черноморским флотом сначала немец, по происхождению, адмирал Эбергард, а после него — потомок турецкого паши адмирал Колчак — напомню, что Первая мировая война шла с немцами и турками. Командовали неплохо! Уже 5 ноября 1914 года старые броненосцы «Евстафий», «Иоанн Златоуст» и «Пантелеймон» (бывший «Потемкин») столкнулись у южной оконечности Крыма с новейшим немецким линейным крейсером «Гебен» и задали ему такого жару, что немец предпочел тут же скрыться в тумане. Впоследствии его командир утверждал, что «не смог» найти снова русские броненосцы из-за плохой видимости, хотя он превосходил их по скорости почти в два раза, а неподалеку находился Севастополь, куда должна была вернуться эскадра Эбергарда. Было бы желание, «Гебен» подловил бы черноморцев у их базы. Но желания не было — слишком уж точно стреляли русские моряки. 26 декабря немецкий линейный крейсер подорвался на русской мине прямо у входа в Босфор. «Таким образом, русские использовали Рождественские праздники с большим успехом для себя, — писал в книге «Операции германо-турецких сил в 1914–1918 гг.» немецкий адмирал Герман Лорей. — Имея особый опыт в минном деле, русские ставили мины на глубинах в 180 м, что до тех пор считалось невозможным».

После введения в строй новейших дредноутов «Императрица Мария», «Императрица Екатерина Великая» и «Император Александр III» германо-турецкий флот и носа не высовывал из Константинополя. Господство на Черном море оставалось за русскими, несмотря даже на загадочную гибель «Императрицы Марии», подорвавшейся в 1916 году на рейде в Севастополе, по причине халатности или диверсии.

Судостроительная промышленность империи спускала на воду корабль за кораблем. Город Николаев на Южном Буге стал крупнейшим центром кораблестроения именно в эпоху Николая II. Тогда неподалеку от старого Николаевского Адмиралтейства, со стапелей которого сходили еще эскадры Ушакова, были заложены два суперсовременных предприятия — «Руссуд» — АО «Русское судостроительное общество» (в советское время Завод им. 61 коммунара) и завод «Наваль», который после гражданской войны переименуют в Черноморский судостроительный. Новым предприятием было и «Общество Николаевских Заводов и Верфей», основанное в 1895 г. бельгийскими предпринимателями. Первые русские серийные «новики», прототипом которых был знаменитый балтийский эсминец с таким названием, были построены на николаевских верфях. «Дерзкий», «Беспокойный», «Гневный» и «Пронзительный» оправдали свои названия лихой службой во время Первой мировой войны. Это они ходили в настоящие, а не выдуманные, как в фильме «Адмирал», ночные атаки на немецкий крейсер «Бреслау», обращая того в постыдное бегство.

Все изменил 1917 год. Революция, как эпидемия, вспыхнувшая в Петрограде, наконец, доползла и до Севастополя. Делегации матросиков с Балтики, зараженных бациллами большевизма, приезжали в Севастополь разлагать своими речами черноморцев. Поначалу агитация шла туго — в отличие от Балтийского флота, почти всю войну проторчавшего в Гельсингфорсе под защитой минных заграждений, черноморские линкоры и крейсера, еще не знавшие, что скоро их обзовут «дреднавтами» и «кружляками», действительно воевали. Закаленные команды верили своим офицерам, чья храбрость и профессионализм были проверены в многочисленных боях. Но ржавчина может съесть даже самую лучшую броню, если ее не соскрести без пощады. Постепенно «краснел» и Черноморский флот. На кораблях рядом с Андреевскими поднимали красные флаги. У офицеров потребовали сдать кортики. Именно тогда командующий флотом адмирал Колчак вышвырнул за борт свою золотую георгиевскую саблю, чтобы не отдавать ее взбесившимся «товарищам». Вместе с этой саблей из флота словно испарился боевой дух. А с запада наступали немцы. Им было плевать, что большевики и Центральная Рада воюют за Киев, а кто-то едет под Круты. Они темной стальной волной в касках смыли и тех, и других. В конце апреля 1918 года немцы были уже под Севастополем.

27 апреля 1918 года командующий Черноморским флотом адмирал Саблин, сменивший Колчака на этом посту, подал в отставку. Он устал от бесполезных митингов команд. И тут матросики одумались! Их делегация явилась к Саблину умолять, чтобы он не оставлял их и сделал все для спасения кораблей.

Адмирал Саблин признал юрисдикцию Украины над ЧФ всего на один день

Так как Центральная Рада была союзницей немцев, Саблин решил принять украинскую юрисдикцию, чтобы не допустить захвата кораблей германскими войсками. 29 апреля 1918 года в 16:00 флагманский корабль «Георгий Победоносец» передал сигнал адмирала: «Флоту поднять украинский флаг». Но дискуссии команд не утихли. На следующий день, как только немцы показались в городе, новейшие линейные корабли «Свободная Россия» (бывшая «Екатерина Великая») и «Воля» (переименованный «Император Александр III») в сопровождении эсминцев подняли красные флаги и ушли в Новороссийск. Вместе с ними направился на «Георгие Победоносце» и сам Саблин, которого теперь называют «першим українським адміралом». Желто-синий флаг продержался на мачтах Черноморского Флота всего сутки.

Позор сдачи. «Георгий Победоносец» под немецким флагом в 1918 г.

В Севастополе под украинскими знаменами остались только старые броненосцы и подводные лодки под командой контр-адмирала Остроградского, объявившего себя «украинцем». Но мимикрия не спасла эту эскадру.

Немцы не собирались передавать Крым Украине. Они сразу же спустили желто-синие полотнища и подняли вместо них 1 мая свои кайзеровские морские флаги — остатки Черноморского флота России, притворившиеся «фльотой», были объявлены собственностью Германской империи. Никто из «морців-мутантів» не протестовал. Таким образом, можно считать, что свою историю украинский флот начал… со сдачи в плен. В этом смысле он был воистину рекордсменом — трудно найти другой флот, который сдался бы через два дня после своего возникновения. Да еще и без боя. Никто до сих пор не превзошел этот уникальный «подвиг» самостийной «фльоты».

Немцы оставили Украине только канонерскую лодку «Кубанец» в Одессе — ту самую, на которую прибыл капитан Туманов и обнаружил, что на ней можно «служить». От переименования в «Запорожец» на борту старой лохани, построенной еще в 1887 году, ничего не изменилось. Вскоре она присоединилась к белым и снова подняла Андреевский флаг. Это был воистину уникальный корабль с веселой судьбой. Белогвардейцы затопили «Кубанец» в 1920 году, чтобы он не достался красным. Красные подняли его и переименовали в «Красный кубанец». Потом корабль передали в Госрыбсиндикат, где он служил до победного 1945-го. Это, пожалуй, единственный случай, когда военный корабль был разжалован в рыболовные!

Несколько менее весело сложилась судьба адмирала Саблина. Храбрый офицер, награжденный Георгиевским оружием за участие в боях с немецким крейсером «Гебен», не смог простить себе минуту душевной слабости, когда поднял на день над своими кораблями чужой ему желто-синий флаг. Адмирал умер от рака в Севастополе в 1920 году. Последняя должность его была — командующий белым Черноморским флотом Вооруженных Сил Юга России. Ему было всего пятьдесят. Это факты А все остальное — легенда про «фльоту».

Запрещенная Донецко-Криворожская республика

Можно ли вычеркнуть из памяти нации целую страну? Риторический вопрос. Если открыть современный украинский учебник истории, то про УНР там будет сорок страниц, про ЗУНР — четырнадцать, а о Донецко-Криворожской республике (первоначально она называлась просто Донецкой), объявившей в 1918 году войну Германской империи и лично кайзеру Вильгельму, обладавшей вооруженными силами большими, чем армии УНР и ЗУНР вместе взятые, героически сражавшейся с немцами несколько месяцев, имевшей собственное правительство, идеологию и проводившей политику, независимую как от Москвы, так и от Киева, не сказано ни слова! Как будто этой республики не было. Но ведь она была! Между прочим, со столицей в… Харькове, а потом — в Луганске, и такими харизматичными лидерами, как товарищ Артем и Клим Ворошилов — в будущем нарком обороны СССР! Этот факт из их биографии не вычеркнешь, как не снесешь гигантский памятник Артему в Святогорске, вознесшийся буквально над всем Донбассом.

Ворошилов на коне. Этот памятник одному из героев ДКР до сих пор стоит в Луганске

Донецко-Криворожская республика была самой табуированной темой в советской исторической науке. За последние полвека о ней была защищена всего одна кандидатская диссертация! В сталинской Большой Советской энциклопедии статья о ДКР полностью отсутствовала, несмотря на то, что сын погибшего в 1921 году при загадочных обстоятельствах Артема воспитывался в семье вождя СССР.

Несколько больше о ней можно было узнать из второго тома «Радянської енциклопедії історії України», изданной в 1970 году — уже при застое. Цитирую на языке оригинала: «Донецько-Криворізька Радянська Республіка — рад. республіка, проголошена на 4-му обласному з\'їзді Рад робітн. депутатів Донецького и Криворізького басейнів, що відбувся 27–30.I (9-12.II) 1918 в Харкові. До її складу мали входити Харків, і Катериносл. губернії та прилеглі до них пром. райони Області Війська Донського»…

И действительно — именно Войска Донского. Ведь любому, кто приезжает в гости к друзьям в нынешний Донецк (бывшая Юзовка, а потом — Сталино), расположенный на берегу речки Кальмиус, обязательно расскажут, что Макеевка, находящаяся на противоположном берегу и ныне практически слившаяся со столицей Донбасса, до революции входила в состав Войска Донского. Граница между Екатеринославской губернией и Войском проходила как раз по реке, а теперь все это каким-то загадочным образом оказалось в составе независимой Украины, о чем молчат школьные учебники. Обратите внимание: оказалось без всякого завоевания! При помощи одних только административных фокусов московских большевиков, победивших в Гражданской войне. Ведь если бы белые победили, они бы Макеевку никому не отдали! Была бы она и сегодня у донских казачков.

Та же «Енциклопедія» достаточно высоко оценивала успехи Донецко-Криворожской республики и, главное, указывала, что входила она не в Украину, а в Российскую Федерацию! Вот, полюбуйтесь: «Раднарком Д.-К. P.p. за час свого існування провів велику роботу, спрямовану на встановлення й зміцнення влади Рад, на розвиток госп. й культ. будівництва, на поліпшення добробуту трудящих мас і на здійснення декретів Рад. влади. Коли почалася австро-німецька окупація України 1918, Раднарком протестував проти загарбання окупантами тер. Д.-К. P. p., мотивуючи це тим, що Д.-К. Р. р. — це автономна республіка Рос. федерації, не підвладна укр. націоналістам, на запрошення яких іноземні імперіалісти захоплювали Україну».

Кстати, кроме энциклопедии, о ДКР можно было узнать разве что из редко переиздававшейся (как пронизанной идеями сталинизма, не модными после прихода к власти бывшего троцкиста Хрущева) повести Алексея Толстого «Хлеб», написанной в 1935 году: «Первый Луганский отряд, когда обнаружилось, что красные под Конотопом разгромлены, отступил от Ворожбы на юго-восток, на станцию Основа, под Харьковом.

В Харькове шла торопливая эвакуация рабочих отрядов, военного имущества, машин, заводских материалов. Уезжал и Совет народных комиссаров Донецко-Криворожской республики — большевистское правительство Донецкого бассейна.

Когда началось наступление немцев, председатель правительства Артем послал ультиматум императору Вильгельму, где предупреждал, что в случае нарушения границ Донецко-Криворожской республики, которая никакого отношения к Украине не имеет, республика будет считать себя в состоянии войны с Германией.

Этот документ на четвертушке бумаги со смазанным лиловым штампом был доставлен главнокомандующему наступающих германских войск генералу Эйхгорну. Три раза переводчик читал генералу удивительный документ. «Это шутка? — спросил генерал. — Господин товарищ Артем — черт возьми! — считает себя в состоянии войны с Германией». Секунду генерал колебался: лопнуть ли от возмущения или, схватясь за ручки кресел, захохотать до слез…

Товарищ Артем, погибший в 1921 году, был первым главой Донецко-Криворожской республики

Но, так или иначе, Донецко-Криворожская республика считала себя в состоянии войны с германскими оккупантами. Правительство переехало в Луганск и вместе с украинскими красными силами прилагало все усилия, чтобы не пустить немцев в районы заводов и шахт Донбасса.

Силы были неравны. Остатки пяти красных украинских армий, присоединившиеся к ним партизанские и спешно формируемые рабочие отряды не насчитывали и двадцати тысяч бойцов».

Тем не менее, это были весьма стойкие и, как сказали бы сегодня, «пассионарные» бойцы. Оборону Луганска возглавил Ворошилов — «луганский слесарь, сталинский нарком», как пелось в песне уже 30-х годов, когда Климент Ефремович вошел в состав официальных советских вождей, а Луганск стал Ворошиловградом. Но культ Ворошилова сложился не из пустоты и не на порожнем месте. Этот человек в эпоху, когда не было ни мобильных телефонов, ни Интернета, без всяких денег мог собрать пол-Луганска на митинг за Советскую власть. Рабочие его боготворили и буквально носили на руках. Конный памятник Ворошилову в Луганске, как и замечательный, не похожий ни на один другой памятник Ленину там же, — сохранившиеся до наших дней символы огромной популярности большевиков в этом индустриальном районе бывшей Российской империи. В 1918 году, когда войска Донецко-Криворожской республики во главе с Ворошиловым защищали Луганск от немцев, жены рабочих передавали бойцам патроны на позиции, выстроившись живой цепочкой от патронного завода до окопов. Вот вам и «Схід та Захід разом»… Ведь за спиной немцев жалко скрывались жидкие цепи декоративных формирований Центральной Рады… И память об этом на той же Луганщине не угасла.

Реалии Гражданской воины. Левые идеи оказались самыми востребованными в 1917–1920 годах

Еще цитата из повести «Хлеб»: «По магистрали Харьков — Луганск (между расположением 5-й и Донецкой армии) происходила эвакуация Харькова. Здесь, не теряя ни одного дня, нужно было создать сильную и стойкую группу. Ядром для нее мог послужить Луганский отряд Ворошилова, стоящий на этой магистрали на станции Основа. В него был влит Харьковский коммунистический отряд под командой Лукаша. К нему было решено присоединить бывшую 5-ю армию Сиверса. В него должны были влиться по пути от Харькова до Луганска шахтерские и рабочие отряды. Эта новая группа войск получила название 5-й армии. Командармом ее, по решению Донецко-Криворожского правительства, назначался Ворошилов».

Тем не менее, несмотря на героическую оборону Луганска, «Радянська енциклопедія історії України» оценивала создание Донецко-Криворожской республики весьма негативно: «Створення Д.-К.Р.р. було помилкою, оскільки воно не викликалося серйозною необхідністю, роз\'єднувало революційні сили трудящих України, ослабляло керівну роль індустріального пролетаріату Лівобережжя у боротьбі за перемогу Великого Жовтня, за Владу Рад на Україні».

Странная формулировка, не правда ли? Республика дерется против немцев, не щадя живота своего, а ее существование объявляется «ошибкой», словно авторы энциклопедии сочувствовали германским оккупантам, а не рабочему классу Донбасса. Как же так могло получиться? А дело в том, что и официальный глава ДКР Артем (Сергеев), вернувшийся из австралийской эмиграции в 1917 году, и никому еще не известный Ворошилов не принадлежали к ближайшему окружению Ленина, Троцкого и прочих членов ЦК — так называемой «старой гвардии». Дружба в ней была скреплена совместными пьянками в Женеве, Лондоне и Париже и партийными культпоходами (чуть ли не целыми съездами) по европейским публичным домам.

В этот интимный кружок верных ленинцев входил и один из самых гнусных деятелей той эпохи — будущий нарком просвещения УССР Николай Скрипник, числившийся тогда главой украинского советского правительства, в спешном порядке назначенного Москвой. Впоследствии он просто застрелится, доукраинизировавшись, что называется, до ручки нагана. Но весной 1918 года этот революционный маньяк, больше всего любивший расстреливать, еще был полон сил и бюрократических страстишек. Он очень боялся, что невесть откуда взявшийся Артем с его республикой обойдет его в битве за симпатии дорогого Владимира Ильича и оставит без работы и должности. Бездарно проиграв вместе с Евгенией Бош украинским националистам в Киеве, Скрипник искал теперь тепленького местечка и всячески капал вождю мирового пролетариата на руководство возникшей не по указке ленинского Совнаркома, а благодаря инициативе народных масс Донбасса красной республики, объявившей себя частью Советской России. И докапался-таки, демон!

Ужас наркома Скрипника. Его бесил русскоязычный Донбасс

Вдумайтесь, как нужно было дезинформировать никогда не бывавшего в Киеве Ленина, не способного отличить вареник от пельменя, о подлинном состоянии дел на Украине, чтобы Ильич в свойственной ему экспрессивной манере написал в письме к Орджоникидзе: «Что касается Донецкой республики, передайте товарищам…, что, как бы они ни ухитрялись выделить из Украины свою область, она, судя из географии Винниченко, все равно будет включена в Украину, и немцы будут ее завоевывать».

«География» Винниченко, бывшего на самом деле не географом, а национально озабоченным литератором-порнографом (и, по совместительству, первым главой правительства Центральной Рады) оказалась Ленину, подпавшему под влияние полусумасшедшего Скрипника (согласитесь, не может быть самоубийца нормальным человеком!), ближе, чем реальная обстановка на Донбассе и волеизъявление тамошних рабочих, взявшихся за оружие! Парадокс, да и только! Но так оно и было, как часто случается в истории!

Плакат 1919 г. демонстрировал единение красных России и Украины

Донецко-Криворожская республика погибла, не получив помощи из Москвы. Естественно, она не могла в одиночку сражаться с полумиллионной оккупационной армией Германского Рейха. Тем более что другие революционные части, находившиеся по соседству, стремительно разлагались под предводительством аналогичных Скрипнику персонажей. Откройте ту же повесть «Хлеб». Она документальна и показывает, что в сталинские времена порой говорили куда больше правды о Гражданской войне, чем мы представляем: «В это время пришло известие, что бывшая 5-я армия Сиверса в Валуйках присоединиться к Ворошилову не может, так как в ней шло полное разложение…» «Вместо боевого расположения солдаты массами покидают свои участки и ловят рыбу в реке Осколе… Караулы на линии играют в карты и спят… Через фронт идут всякие шпионы… Происходит дикая ружейная стрельба, притупляющая возможность распознавания — где происходит хулиганская трата патронов, а где действительно идет бой…»

Алексей Толстой, обожавший всякие пикантные подробности, цитировал подлинные боевые донесения, показывавшие, как действительно сражались в это время на Украине другие красные войска — верные Москве, но выражавшие свою лояльность почему-то не борьбой с немцами, а игрой в карты и ловлей карасей! Одни умирали, другие — пьянствовали и разлагались. В общем, как всегда.

Отступив от Луганска, армия Ворошилова сыграла выдающуюся роль в обороне Царицына (будущего Сталинграда) от белых. Революционные отряды луганских рабочих стали душой обороны этого города. Там же — во время «Царицынского сидения» — завязалась дружба Ворошилова и Сталина. Царицын называли «красным Верденом». Но никто еще не догадывался, что в этом Вердене два друга потихоньку приходят к идее «мясорубки» для всей ленинской гвардии, бредившей мировой революцией, — для Троцкого, Зиновьева, Каменева и прочих Радеков, разложившихся на кремлевских пайках. Молодое, здоровое поколение в партии прикончит старое и гнилое.

Уговорили. ДКР согласилась войти в УССР при сохранении языковых прав

А Донецко-Криворожскую республику еще при Ленине, ради увеличения процента пролетариата, присоединят к сельской Советской Украине, на радость Скрипнику, чтобы ему было, кого «украинизировать», и она станет легендой. Но вытесненная в подсознание, забытая и оболганная, эта республика не исчезнет! Она даст всходы в совершенно неожиданный момент. Донбасс, включенный в Украину, спутает все карты украинским националистам. Я помню, как еще совсем недавно один не самый глупый человек доказывал мне, что на президентских выборах в Украине всегда будет побеждать тот кандидат, что родился ближе к центру — где-нибудь в Днепропетровске, на Волыни или, по крайней мере, в Хоруживке. Но, оказалось, что Донбасс, расположенный не в географическом центре, а на самом востоке страны, в один прекрасный момент трансформирует свое экономическое преобладание в политическое. Экономика победила этнографию и стала формировать новую реальность многоязычной и полиэтничной украинской нации, органически вписанной в большой восточно-славянский Русский мир. Для многих это еще не очевидно. Но тайное уже на наших глазах становится явным. Жадность скрипников, действовавших по извечному принципу: «Що зможу — з\'їм, все інше — понадкушую!», привела их к историческому поражению. Образно говоря, они… подавились Донецко-Криворожской республикой, ставшей им поперек горла и так и не переваренной до конца. Артем подмигнул им даже с того света.

Как Центральная Рада хотела украсть гетмана Скоропадского

29 апреля 1918 г. Центральную Раду сменил последний украинский гетман — генерал Павел Скоропадский. Но за кулисами этой театральной постановки скрывалась германская разведка. Еще в марте кайзеровская оккупационная армия заняла Киев. В своем обозе она привезла Центральную Раду, тут же усевшуюся в здании Педагогического музея на Владимирской улице и приступившую к привычному делу — партийным дебатам. Благо, партий и языков в первом украинском «парляменте» хватало. Точь-в-точь, как в нынешнем.

Фото 1918 года. В этом здании Педмузея с двуглавым орлом Центральная Рада прозаседала все время своего недолгого существования

Немцев же интересовало другое. Выиграв Первую мировую войну на востоке, они продолжали ее на западе — против Франции, Англии и США. К 1918 году экономический и человеческий потенциал германской империи находился на пределе. В армию призывали мальчишек. Продуктов не хватало. И населению, и вооруженным силам реально грозил голод.

Скоропадскии. Чуть не стал жертвой похищения

В этом смысле оккупация Украины, внезапно вообразившей себя «самостийной», оказалась как нельзя кстати. Страна буквально лопалась от обилия продуктов. Как вспоминал министр земледелия Центральной Рады Николай Ковалевский: «Що німці були голодні, було видно ще й з того, що на вулицях Києва можна часто було бачити групи німецьких солдатів, що довго вистоювали перед склепами і милувались виглядами ковбас, сала й шинки, яких вони давно вже не бачили».

Политика оккупантов была проста. Они заключили с Центральной Радой договор на поставки продовольствия и сырья из Украины в Германию и взамен взялись оберегать Украину от вторжения с севера большевиков. Однако очень скоро оказалось, что Центральная Рада никудышняя марионетка. Она не только не умела обороняться от внешних сил, но и не обладала минимальными навыками внутреннего управления. Как иронически заметил по этому поводу будущий гетман Скоропадский:

«Все поколения нынешних украинских деятелей воспитаны на театре, откуда пошла любовь ко всякой театральности и увлечение не столько сущностью дела, сколько его внешней формой. Например, многие украинцы действительно считали, что с объявлением в Центральной Раде самостийной Украины, Украинское государство есть неопровержимый факт. Для них украинская вывеска была уже нечто, что они считали незыблемым».

Но для немцев, потративших столько сил, чтобы приколотить эту вывеску на карту южных губерний бывшей Российской империи, она оставалась вывеской и не более. Рада не может организовать поставок продовольствия в Берлин? Следовательно, Раду необходимо срочно заменить новым дееспособным правительством. Такова была логика немецкого мышления.

Кроме немцев, Украину занимали еще и австро-венгры, в зону оккупации которых входили Одесса и Екатеринослав (нынешний Днепропетровск). Поэтому существовало два взгляда на будущее только что нарисованной страны. Австрийцы, как вспоминает тот же Ковалевский, после полной победы в мировой войне видели Украину как монархическое государство во главе с принцем из династии Габсбургов. Кандидатура уже давно была готова — 23-летний эрцгерцог Вильгельм, командовавший группой, в которую входили украинские сечевые стрельцы. Стремясь «сблизиться» с будущими подданными, Вильгельм носил вышиванку и учил украинский язык. Впоследствии он даже выпустил сборник стихов «Минають дні». За украинизированную внешность Вильгельма Габсбурга с иронией называли Василь Вышиваный.

Принц Габсбург. Он же неудавшийся украинский король Василь I

Но немцы, игравшие первую скрипку в дуэте союзников, придерживались иной модели развития Украины. Ее идеологом был молодой адмирал Канарис. Он хорошо известен широкой публике по истории Второй мировой войны как руководитель Абвера германской армейской разведки. Но и в Первую мировую был далеко не последней фигурой в рядах немецких спецслужб.

Вот как описывает его роль в гетманском перевороте Николай Ковалевский: «В ті часи прибув до Киева шеф німецької військової розвідки контрадмірал Канаріс. Його роля за кулісами німецької політики була досить значна. Він був властивим конспіратором квітневого перевороту в Україні. Адмірал Канаріс був походженням грек. Його батьки були грецькими поселенцями чи то на Північному Кавказі, чи на Криму. Потім вони виїхали до Німеччини і молодий Канаріс виховувався в німецькій школі. Він мав великі здібності, володів дуже добре російською мовою і спомини з дитинства витворили у нього певний культ до старої царської Росії… Він був прихильником реставрації монархії Романових. Створення самостійної української держави він уважав тимчасовим явищем, з яким треба було миритись до деякого часу, поки большевизм у властивій Росіі не буде зліквідований. Після цього Україна мала б бути прилучена до нововідродженої російської держави в тій чи іншій формі. Ці свої погляди мотивував Канаріс тим, що в інтересах Німеччини є відновлення російської монархії прихильної німцям, — монархії, котра творила б єдиний великий господарчий простір, що доповнював би своїми сирівцями і торговельними можливостями високо розвинену індустрію Німеччини. Поділ Росії на самостійні національні держави був би значною перешкодою для економічної експансії Німеччини в східній Європі».

Канарис. Хоть и грек, но немецкий разведчик

Мемуары Ковалевского вышли только в 1960 году в австрийском Инсбруке уже после его смерти. А в 1918-м министру земледелия было всего лишь двадцать шесть лет. Он принадлежал к молодой клике, собравшейся вокруг Грушевского и фактически за старого профессора пытавшейся вершить дела в Украине. В нее входили премьер-министр Голубович, военный министр подполковник Жуковский и министр внутренних дел Ткаченко. Ни одному из них не было еще и сорока.

Эта группа амбициозных украинских политиков почувствовала опасность, грозящую их карьере, и решила предпринять предупредительные меры. Весьма наивные, как станет ясно из последующих событий. На роль нового правителя Украины адмирал Канарис и командующий оккупационной армией фельдмаршал Эйхгорн выбрали Павла Скоропадского — в прошлом генерал-адъютанта свиты Николая II и бывшего командующего одним из украинизированных корпусов, уволенного от должности Центральной Радой. Канарис, как уверяет Ковалевский, встретился с ним лично и разработал подробный план переворота в Киеве. Для придания этому акту видимости единодушной поддержки общественности в срочном порядке были созданы две организации — Протофис (эта аббревиатура означала объединение промышленников, торговцев и финансистов) и Союз хлеборобов.

Естественно, скрыть эту подготовку в небольшом городе, каким был Киев начала прошлого века, где все знали друг друга, было сложно. Скоро до молодой компании украинских министров дошли слухи, что непосредственной подготовкой общественности занимается видный киевский банкир Абрам Добрый — член финансовой комиссии Центральной Рады и директор киевского отделения Русского для внешней торговли банка. (Так он официально назывался). Банкир занимал множество общественных должностей, отличался коммуникабельностью и идеально подходил на роль координатора.

В окружении премьер-министра Голубовича родилась веселая идейка: а что, если похитить Доброго, вывезти его из Киева и тем разрушить все планы заговорщиков? За дело взялся лично глава МВД Михаил Ткаченко. Директор политического департамента этого ведомства Гаевский с компанией подчиненных вытащил банкира-конспиратора прямо из постели, арестовал и под охраной нескольких политических агентов отвез в Харьков, где держал в номере обычной гостиницы. От остальных членов кабинета эту акцию до поры до времени держали в тайне. Как пишет Ковалевский: «Я, як і інші члени уряду, нічого не знали про цю подію. Не знав також і голова Центральної Ради Михайло Грушевський. Вночі, коли Добрий був арештований, відбулося власне засідання кабінету під проводом Голубовича. Засідання відбувалося в приватному помешканні Голубовича у великій гарній віллі київського архітектора Воробйова на Липках. На цьому засіданні чомусь не було Ткаченка. Десь коло півночі Ткаченко нарешті з\'явився, викликав Голубовича до іншої кімнати і щось йому стурбованим голосом оповідав. Після цього ми довідалися, що сталася ця подія з Добрим».

Всеволод Голубович. Предводитель налетчиков и украинского правительства

Но вышло совсем не так, как рассчитывали похитители. Кража Доброго только ускорила события, придав им видимость справедливого наказания зарвавшегося марионеточного режима. 28 апреля, как утверждал Ковалевский, он опоздал на заседание Центральной Рады — министр жил в Святошине и вынужден был долго добираться до работы. На Бибиковском бульваре возле Владимирского собора его якобы узнал какой-то украинский офицер. Остановив автомобиль министра, он взволнованно сказал: «Прошу не їхати до Центральної Ради, бо саме тепер сотня німецьких солдат оточила будинок і частина солдат увійшла до зали засідань, щоб арештувати членів уряду».

Крещатик начала века. По по просторным киевским улицам было удобно драпать

У Ковалевского уже была заготовлена конспиративная квартира на Нестеровской улице. Бросившись туда, он связался с командиром сечевых стрельцов полковником Коновальцем и попытался выяснить, что делать дальше. Вечером в казармах сечевиков собралось то, что осталось от Центральной Рады — Грушевский, Порш, Коновалец и Петлюра. Министры-похитители во главе с премьером были арестованы немцами. Сбежать удалось только самому шустрому из них — Ткаченко, который и руководил похищением Доброго.

Но, по-видимому, страсть к воровству была у предводителей Центральной Рады в крови. На секретном заседании в казарме они первым делом начали обсуждать, как бы теперь украсть еще и Скоропадского. «Відділ січових стрільців, — продолжает Ковалевський, — мав дістатися на Липки, опанувати німецьку сторожу і російську старшинську охорону Скоропадського, арештувати його і вивести з Києва на деякий час, позбавивши таким чином німецьке командування кандидата до гетьманської булави».

Но довольно быстро конспираторы поняли, что у них нет никаких шансов удержаться в Киеве даже в случае успеха этой авантюры. Немцы стянули в город три пехотные дивизии. А в распоряжении Рады был только батальон сечевых стрельцов, один полк синежупанной дивизии и два батальона Богдановского полка. К тому же, никто не хотел рисковать своей шкурой в героическом налете на ставку гетмана. Красть претендента на булаву, находившегося под охраной немецких штыков, казалось куда более рискованным предприятием, чем нападение на спящего банкира, которого «охраняла» только его супруга. Решили прекратить борьбу и перейти на нелегальное положение. А напоследок прихватить пять миллионов карбованцев из Госбанка, чтобы было, на что продолжать борьбу.

Эта акция удалась блестяще. Еще за две недели до выступления гетмана деньги были выделены на счет Министерства сельского хозяйства Ковалевского. В день переворота он послал кассира Матюху под охраной всего двух служащих в банк и там без проволочек получил чемодан с наличностью. Для осторожности саквояж с деньгами был тут же отправлен еще на одну конспиративную квартиру на Мариино-Благовещенской улице.

Это были средства на будущее «антигетьманське повстання».

Госбанк. В начале прошлого века он еще был 2-этажным.

В мемуарах Ковалевского есть одна странная неточность. Вспоминая задним числом всю эту историю, он приурочил арест немцами членов правительства на 11 утра 27 апреля. Но как явствует из киевских газет того времени, например, «Народной воли» (№ от 30 апреля) на самом деле, это событие произошло 28 апреля. И не утром, а во второй половине дня. Газета указала даже точное время — полчетвертого. Ковалевский мог забыть дату, но утро с вечером явно перепутал намеренно.

Как явствует из того же номера «Народной воли», в Раде удалось арестовать только директора департамента внутренних дел Гаевского. Никто из министров-похитителей на заседание не явился! Следовательно, и «опоздание» Ковалевского не было случайностью. Он никуда и не собирался ехать. Скорее всего, все члены правительства, чувствуя, что «рыльце в пушку», просто договорились не являться в этот день на заседание. Их и переловили 28 апреля по одному, начиная с премьера Голубовича. Что же касается Ковалевского, то он дал деру в провинцию и был пойман только летом.

А вот с налетом на Скоропадского авантюристы из Рады прогадали. В роковую для них ночь с 28 на 29 апреля никакие немцы гетмана не охраняли. А сам он с кучкой офицеров занял банк и военное министерство. Схватить Скоропадского можно было, чуть ли не голыми руками. Но у страха глаза велики. Получается, что «бесстрашные» сечевые стрельцы во главе с «героем» Коновальцем просто наложили в штаны.

Махно в гостях у Ленина

В июле 1918 года Нестор Махно находился накануне своей всеевропейской славы и переодетый в форму царского офицера пробирался из Москвы на свою родину в Гуляйполе.

Нестор Махно всегда пользовался популярностью у деятелей искусства. «А у батьки у Махна волосня густая», писал еще в 20-е годы советский поэт Эдуард Багрицкий. Он стал персонажем кино и литературы еще при жизни — героем романа Алексея Толстого «Хождение по мукам», выдержавшим две экранизации и главным «злодеем» в фильме «Александр Пархоменко».

Ильич и Махно. В бурном 1918-м встретились и интересно поспорили о теории и практике революции

«Батька», давно состригший космы, сидел в эмиграции в Париже, а в СССР шел о нем немой приключенческий фильм «Красные дьяволята» (предшественник «Неуловимых мстителей»), юные герои которого, в отличие от чекистов, с успехом поймали главного анархиста бывшей Российской империи. И даже в последние годы о нем пели группа «Любэ» («Батько Махно смотрит в окно, за окном темным-темно»…) и «лысый и босый» Иван Миколайчук («Нестор Иванович — батько наш!»…). Человек-легенда — лучше не скажешь!

Кремль. Через эти ворота Нестор вошел в логово большевиков

Изумляла анархистская республика в Гуляйполе и немногих очевидцев, оставивших о ней воспоминания. «То, что мы увидели в селе, нас несказанно поразило, — писал в вышедших в 1922 году в Берлине мемуарах некий Н. Герасименко. — Нам казалось, что мы присутствуем при нелепом маскараде. Возле опрятных хат толпились люди. Воистину это была современная Запорожская сечь, и нужна была мощная репинская кисть, чтобы изобразить на полотне эти ярко-красочные, нелепые, дикие фигуры. Большинство из махновцев было одето в белые цветные фуфайки, на ногах болтались необычайной ширины шаровары с красными поясами вокруг талии, концы которых спускались почти до земли. Вооружены все были «до зубов». Помимо шашек и револьверов, у многих за поясами торчали ручные гранаты, а пулеметные ленты, очевидно как щегольство, вились по поясам или висели через плечо. Как бы дополняя полноту картины тут же, у стен, валялись винтовки и кое-где понуро торчали пулеметы».

Фотографии подтверждают достоверность этого «исторического полотна». Правая рука Нестора Махно матрос Федор Щусь на снимках неизменно позирует в невообразимо прекрасном наряде, перед которым меркнет фантазия современных кутюрье — матросскую бескозырку с ленточками, оставшуюся от флотской службы, он носил вместе с гусарским доломаном, расшитым шнурами, щегольскими галифе и парадной кавалерийской саблей образца 1827 года в металлических ножнах. А на шее, вместо кулона, у этого модника болтался кавказский кинжал! Чтобы не испортить все это великолепие, в дождливую погоду Щусь дополнял свой туалет прорезиненным непромокаемым плащом. Простые, имевшие более скромные возможности махновцы, тоже запечатлены на снимках в самых невероятных комбинациях стиля «милитари». Рядом с папахами попадаются персонажи в гвардейских дореволюционных киверах, трофейных австрийских кепи, двуплечном офицерском снаряжении с узорчатыми запорожскими поясами поверх ремней — ни одна революционная армия, что красная, что белая, не могла соперничать с махновцами в дембельской «элегантности».

На этом снимке «сухопутный матрос» Щусь в бескозырке, с парадной саблей и матерчатым поясом

Тот, кто видел знаменитую махновскую тачанку, поймет, что в переводе на современную терминологию, эти молодцы рассекали по степи на мерседесах. По происхождению, тачанка — экипаж немецких колонистов. В гуляйпольском музее стоит такая — упругие рессоры, изящная откидная подножка, чтобы было удобнее заскакивать вовнутрь, и поворотная передняя ось, позволявшая закладывать лихие виражи. Это не крестьянская телега! Эго почти что феррари!

Но в июле 1918 года ничего этого еще не было. Была гетманская Украина, австро-немецкая оккупация и кайзеровские отряды по деревням. А сам Махно, переодетый в форму царского офицера и еще не отпустивший свою знаменитую «волосню», пробирался из революционной Москвы на родину. По крайней мере, так он утверждал в своих мемуарах, вышедших в Париже. Многие исследователи отрицают достоверность этого маскарада. И напрасно. Оккупационная армия контролировала, прежде всего, железные дороги. Махно ехал домой на поезде. Офицерские погоны и поддельные документы идеально гарантировали его безопасность. Как следует из многочисленных воспоминаний, бывших царских офицеров немцы и австрийцы не только не преследовали, но наоборот поддерживали — те совершенно свободно разгуливали по Киеву и другим городам. Сойти за так называемого «офицера военного времени» (из «простых» — то есть, сыновей зажиточных крестьян) Махно вполне мог. Тем более, что разговаривал он преимущественно по-русски, а «родного» украинского языка, как признавался в воспоминаниях, почти не знал.

Вообще стоит почитать книжку Нестора Махно, чтобы лишний раз убедиться: никакой украинской нации тогда не существовало. Украина для большинства ее жителей была понятием географическим, а не политическим. Посудите сами, Гуляйполе находится на территории земель бывшей Запорожской сечи. И Махно, и его соратники носят типично «украинские» фамилии — Каретник, Марченко, Гавриленко, Куриленко, Виктор Белаш (начальник штаба анархистской армии), Лепетченко, Щусь. Но украинцами они себя не считают. Наоборот, являются злейшими врагами Симона Петлюры! В начале 1919 года, сразу после антигетманского переворота, петлюровцы займут Екатеринославль. А махновцы их тут же выбьют из города! Дважды за гражданскую войну — в том же 1919-м и в конце 1920-го Махно будет поступать на службу к красным. Но на союз с Петлюрой не пойдет никогда!

Ни в одном из советских фильмов, где Махно представлен обычным бандитом, нет разговора Нестора Ивановича с Лениным. Зато в парижских воспоминаниях Махно такой эпизод есть. Оказавшись в июне 1918 года в Москве, он добился через Свердлова аудиенции у вождя российской революции. По его словам, тот набросился на него с вопросами: «Первое: из каких я местностей?.. Затем: как крестьяне этих местностей восприняли лозунг «Вся власть Советам на местах», и как реагировали на действия врагов этого лозунга вообще и Украинской Центральной Рады, в частности? И бунтовались ли крестьяне моих местностей против нашествия контрреволюционных немецких и австрийских армий?».

Восковая персона. Современная реконструкция облика «батьки»

Махно сказал, что лозунг «Вся власть Советам на местах» — «по-крестьянски значит, что вся власть и во всем должна отождествляться непосредственно с сознанием и волей самих трудящихся». И добавил, что он сам так считает. «В таком случае, крестьянство из ваших местностей заражено анархизмом», — заметил Ильич. «А разве это плохо?» — спросил Махно. «Я этого не хочу сказать, — ответил Ленин. — Наоборот, это было бы отрадно, так как это ускорило бы победу коммунизма над капитализмом и его властью».

Незадолго до этой встречи большевики разгромили московский центр анархистов. Терпеть бузу в своем тылу они не желали. Зато развести анархизм за спиной гетмана Скоропадского и немцев Ленину показалось очень своевременной идеей. Вот как описывает завершение этой беседы Махно: «Заметив, что я начал постепенно таять перед его красноречием, он вдруг, совершенно неожиданно для меня спросил: «Итак, вы хотите перебраться нелегально на свою Украину?» Я ответил: «Да», «Желаете воспользоваться моим содействием?» «Очень даже», — ответил я. Тогда Ленин обратился к Свердлову со словами: «Кто у нас теперь непосредственно стоит в бюро по переправе людей на юг?» И, выяснив этот вопрос, подхватил: «Так вот, товарищ, зайдите завтра, послезавтра, или, когда найдете это нужным, к товарищу Карпенко и попросите у него все, что вам нужно для нелегальной поездки на Украину. Он вам укажет и надежный маршрут через границу. «Какую границу?» — спросил я его. «Разве вы не знаете? Теперь установлена между Россией и Украиной граница. Она охраняется немецкими войсками». «Да вы же считаете Украину югом России”», — заметил я ему. «Считать — одно, товарищ, а в жизни видеть — другое», — ответил Ленин».

Так, с поддельными документами Махно оказался в поезде, следующем на юг. Можно только удивиться, как вождь оценил потенциал этого «ходока». «Зачем в Москве такой талантливый беспокойный человек? — по-видимому, подумал Ленин. — А на Украине он будет на своем месте — вредить нашим врагам».

Я далек от того, чтобы выставлять веселого кремлевского беса непогрешимым провидцем. Но это моментальное решение картавого лысого коротышки имело глобальные последствия. Махно фактически взбунтовал весь юг Украины. Он развалил тыл сначала Петлюре, а потом и белой армии в тот самый момент, когда осенью 1919 года она наступала на Москву. Удар махновцев в спину генералу Деникину белогвардейские историки будут называть главной причиной провала контрреволюции. Подсаженный в нужное время и в нужное место вирус анархизма уничтожил врагов большевизма на «юге России» и сам обессилел в этой борьбе. После этого кремлевским «докторам» оставалось только изгнать ослабленную «бактерию» из страны. До конца жизни Нестор Иванович так и не отдал себе отчет, что его страстность использовали в темную.

Несмотря на иностранное звучание, анархизм — чисто славянское, русское изобретение. У истоков его стояли два аристократа — Михаил Бакунин и князь Петр Кропоткин. Оба они были помещиками и офицерами, но от великосветской скуки подались в бунтари и большую часть жизни провели за рубежом. Бакунин дружил с Карлом Марксом. Кропоткин — прославился побегом из Царской тюрьмы. Однако по натуре они являлись полными противоположностями. Кропоткин муху не мог обидеть. Он испытывал отвращение к кровопролитию и настаивал только на мирных методах борьбы, грезя о всеобщем братстве трудящихся без убийств и насилия.

Петр Кропоткин (слева). Выдающийся князь-анархист; Михаил Бакунин (справа). Выглядят не хуже «карлы-марлы»

В противовес ему Бакунин отличался принципиальной аморальностью. Он считал, что революционер имеет право на любой обман и жестокость, лишь бы восторжествовала справедливость. По мнению этого идеолога мирового переворота, гибель сотни невинных жертв ради уничтожения всего одного врага революции, вполне оправдана.

Бакунин был одним из основателей 1-го Интернационала. Но в 1868 году он создал тайный союз анархистов, с помощью которого попытался «подсидеть» Маркса и Энгельса и выжить их из руководства этого международного коммунистического шабаша. В 1872 году Гаагский конгресс исключил Бакунина из Интернационала за анархистскую деятельность и вскоре он умер.

Щусь в облике «моряка-гусара»

Петру Кропоткину, кроме царской тюрьмы, удалось отсидеть пять лет еще и во французской кутузке — за принадлежность к анархистской «Международной ассоциации рабочих». К слову сказать, никаких орудий труда, кроме карандаша и ручки, он в жизни не держал. В 1917 году князь-революционер вернулся в Россию, увидел победу Октябрьской революции и умер в Москве в 1921 году в преклонном 79-летнем возрасте. Серьезные революционные практики считали его чем-то вроде юродивого. Дед часто чудил. Во время Первой мировой войны, несмотря на свои «вегетарианские» воззрения, ни с того, ни с сего публично поддержал империалистическую Россию против такой же империалистической Германии, за что его критиковал Ленин, обвиняя в «социал-шовинизме».

Кроме России, бакунинско-кропоткинское учение особой популярностью пользовалось в горячей Испании, где любят все остренькое, вроде фламенко и боя быков. Испанцы придумали и знаменитое приветствие, которым настоящий анархист должен здороваться с другим анархистом: «Салют и бомба!». Во время гражданской войны в Испании возникла Каталонская анархистская республика. Там же был сформирован батальон имени Махно. Воевал он жестоко. В плен франкистов не брал. Те, естественно, отвечали такой же принципиальностью. В связи с физическим уничтожением большей части анархистов на земном шаре, ныне острых вспышек этого идеологического вируса не регистрируется. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Памяти атаманщины

Имена этих людей не вспоминают с высоких трибун. Им не ставят памятников. В их честь не переименовывают улицы. (Хотя славно бы звучало — бульвар атамана Зеленого или проспект атаманши Маруси!) В лучшем случае, герои этой статьи становились прототипами для отрицательных персонажей советских комедий — таких, как «Неуловимые мстители» и «Свадьба в Малиновке».

Тем не менее, без них история гражданской войны была бы скучна, как суп без перца. Это почувствовал уже Аркадий Гайдар. В бурном 1919-м он служил красным курсантом в Киеве, окруженном атаманскими бандами. А в одной из самых ранних своих повестей «РВС», написанной по личным впечатлениям, вывел сразу двух таких колоритных народных «вождей» — атамана Головня и атамана Козолупа, ненавидевших одновременно красных, белых и петлюровцев, а больше всего — друг друга.

«Свадьба в Малиновке». Прототипом атамана Грициана Таврического был реальный атаман Григорьев

В атаманщине скрыта тайна украинского национального характера. Не галичанского, скупого, воспитанного в австрийской казарме палкой немецкого унтер-офицера, а настоящего украинского — идущего от запорожской вольницы. Того характера, что не признает над собой никакой власти, кроме своей собственной, и живет по принципу: хоть день, да мой! В дневнике гражданской жены батьки Махно есть воспоминание об одном из таких отложившихся от Нестора Ивановича «крутых пацанов». Даже веселое анархистское воинство с гармошками и тачанками не удовлетворяло его широких культурных запросов. Украв часть махновской казны, он пустился в пляс, потратив две недели на кутежи с девками и самогоном. Когда после расследования весельчака расстреляли, то уже лежа в пыли и дернув на прощание ногами, он в предсмертных конвульсиях повернул голову и прошептал подбежавшим к нему хлопцам: «Зате погуляв!»

То же самое могли сказать и Ангел, и Божко, и Зеленый, и Струк, и Тютюнник, реализовавший себя не только как атаман, но еще и как один из первых национальных актеров и сценаристов. Во люди были! Восстань они из праха, мигом бы подняли упадочное украинское кинопроизводство. Уже вижу, как врывается в Министерство культуры Юрко Тютюнник с обнаженной шашкой и воплем: «Кто тут министр? А подать мне министра! Почему до сих пор наши фильмы не побеждают на Берлинском фестивале? Или вы только голодоморы свои унылые умеете экранизировать?». Ох. что бы сделал бравый атаман со всеми этими бесполезными чиновниками!

Сколько бы сала вытопил он из режиссеров! Он бы показал, что такое настоящий национализм!

Атаман — слово восточное, татарское, по происхождению. В переводе оно означает «вожак». «Словарь украинского языка» Гринченко, изданный в 1908 г., трактует понятие «атаман» так: «предводитель в войске, вообще старшее начальствующее лицо для группы людей, стоящих у одного дела, староста в артели; атаман у чумаков, косарей рыболовов, щетинников, пастухов, среди приказчиков — старший приказчик».

Это была очень понятная народу должность — демократически избранный только за личные качества лидер. Попробуй объяснить простому человеку, что такое «действительный статский советник»? А атаман — все ясно. Отсюда и обилие поговорок: «Отаманом артіль кріпка. Отаманити — не чарку в руці держати: треба в голові багато думок обертати. Добивсь до отаманства та й умер».

Но век атамана, как и кавалергарда, был недолог. Почти никто из атаманов гражданской войны не умер своей смертью. Разве что Махно в Париже от туберкулезной палочки.

Мне уже приходилось писать в книге «Революция на болоте» об исторических параллелях между нашей смутой и той. Кучма — гетман Скоропадский. Ющенко — Петлюра. Есть в этом зеркальном мире и тень Юлии Тимошенко. Даже две тени — атаманша Маруся и атаман Волох.

Атаманша Маруся

Маруся — она же Мария Григорьевна Никифорова — приходится Юлии Владимировне почти землячкой. Родилась в уездном городе Александровске, ныне переименованном в Запорожье. Это рядом с Юлиным Днепропетровском. На машине меньше часа езды.

Происхождения атаманша Маруся была темного. По одной версии — дочь штабс-капитана, героя русско-турецкой войны. По другой — генерала (обратите внимание, что позаимствованная от мужа фамилия Юлии Григян тоже военная — «маршальская»).

«Атаманша» Юля

Есть свидетельства, что Маруся была то ли гермафродитом, то ли трансвеститом, известным в подпольных кругах под партийным псевдонимом «Володя». Юлия Владимировна — однозначно не трансвестит и не гермафродит. Но на то они и параллели, а не копии, чтобы не повторяться буквально.

Зато «атаманшу» Юлю и атаманшу Марусю роднит другое, идеологическое совпадение. В разгар первой русской революции Никифорова оказалась втянутой в группу так называемых «анархистов-безмотивников». Врагами свободы они объявили всех, у кого есть сбережения в банках, хорошая одежда и возможность обедать в ресторанах. Вспомните, «народную», чисто популистскую политику Тимошенко. «Враги» — в виде нефтетрейдеров и отечественных капиталистов. И «друзья» — в облике всех сирых и убогих, с которыми нужно поделиться ресторанными объедками. Перекличка с Марусей налицо!

Сразу же после падения царского режима Никифорова вернулась из эмиграции на Украину, где попыталась совершить революционный переворот в родном Александровске, а заодно познакомилась с Махно. Описывать все ее приключения подробно я не стану. Отмечу только одну характерную деталь. Подобно Юлии Владимировне атаманша обожала белые одежды. Только в тогдашнем модном варианте — белая черкеска с газырями и такого же цвета кубанка набекрень. Очень совпадают и портреты. Большевистский комиссар Киселев описывает Марусю образца 1919-го года: «Ей около 30-ти — худенькая, с изможденным, испитым лицом, производит впечатление старой, засидевшейся курсистки».

«Старая курсистка» — это не возраст, а социальное положение. По-нашему переводится, как «студентка-второгодница», засидевшаяся в альма-матер. Всякий, кто видел Юлию Владимировну в критические моменты ее жизни, согласится, что больше всего она похожа именно на студентку, застигнутую внезапно очередным экзаменом.

Есть у Юли с Ma русей еще один общий штрих в биографии. Обе сидели в тюрьме. Тимошенко — за неподчинение Кучме и еще раз — за газовый договор. А атаманша — за бунт против советской власти. Член ЦК компартии Украины Пятаков, рассмотрев дело Никифоровой, признал ее виноватой по всем статьям. Даже назвал «бандиткой». Но Марусю (бывают же революционные чудеса!) выпустили! Причем, официально. Как нашу Юлю. За нее лично поручился в конце 1918-го знаменитый большевик Антонов-Овсеенко — командующий Украинским фронтом.

Не меньше похож на Тимошенко и знаменитый атаман Волох. Не внешностью (упаси Бог!), которая у него была от рябого извозчика-ломовика, а местом в исторической трагикомедии. Бывший офицер военного времени, он начинал как самый преданный друг Петлюры. Как Витя с Юлей на Майдане, так Петлюра с Волохом вместе водили гайдамаков в атаку на киевский Арсенал. Петлюра верил ему, как брату. Чуть ли не спал с ним на одной постели! А оказалось, что пригрел на груди змея. Втайне Волох все больше склонялся к «укапизму». Было такое политическое извращение. Укапизм — это украинский коммунизм. Проникнувшись его идеями, храбрый атаман задумал перебежать к красным. Но не сам, а, прихватив с собой еще и «головного атамана» — Петлюру. Правда, захватить ему удалось только казну. И тут же прогулять ее по дороге к красным. А те вместо благодарности отстранили его от командования бандой, перевели на хозяйственную работу, а потом осудили и расстреляли.

Искренне не хочу, чтобы Тимошенко повторила его судьбу. Но, когда бывший президент Ющенко в очередной раз попрекал Юлю «изменами», мне то и дело вспоминается «укапист» Волох, поднявший руку на Петлюру.

Как уверяют адепты укропупизма, из украинской земли произошло все. В большинстве случаев верить им не стоит. Но первые борцы за экологическую чистоту действительно родились на нашей земле. Завидев приближающегося комиссара или целый продотряд, они тут же бросались на него, чтобы очистить прекрасный украинский ландшафт от этих вредных существ, и уничтожали их до последнего человека.

Возглавлял эту народную партию Данило Терпило — мужчина в расцвете сил, взявший политический псевдоним атаман Зеленый. Он родился в знаменитом селе Триполье под Киевом, очень любил читать, но еще больше захватывать пароходы и стрелять из всех видов оружия. Видимо, любимым чтением будущего атамана в детстве были пиратские романы. Но так как проклятые большевики еще не успели в 1918 году напустить для него Киевское море, где бы он игрался в кораблики, то Даниле пришлось пиратствовать просто на Днепре. Почему-то особенно ему нравилось не просто убивать свои жертвы, но еще и скармливать их рыбам. Сказано же: эколог!

Атаман Зеленый (в центре). Снялся на память в родном Триполъе

Зеленый ходил в походы на Киев то объединяясь, то враждуя с соседними атаманами, регулярно совершал набеги на Обухов и Кагарлик. Он первым в наших местах выдвинул лозунг: «За Советы без большевиков!» и даже попал в официальную советскую историю как организатор так называемой Трипольской трагедии — избиения красного карательного отряда, состоявшего из киевских комсомольцев, китайцев и караульного полка. Как настоящий мастер маневренной войны Терпилов впустил их в село, имитируя бегство. А когда те расслабились и перепились, тут же нанес контрудар. Из полуторатысячного отряда только в плен попало четыре сотни. Пленных красноармейцев из украинцев и русских Зеленый отпустил, взяв обещание больше не воевать. А чекистов, комиссаров и комсомольцев приказал расстрелять как неисправимых.

Данило Терпило

Сам же атаман хлеб у крестьян не отбирал. Однажды он даже роздал несколько барж с солью, захваченных на Днепре, крестьянам Киевщины. Когда Зеленый погиб в перестрелке, в его смерть долго не хотели верить. До сих пор кое-где в Триполье и Обухове о нем рассказывают легенды как о местном Робин Гуде, любившем изумлять пленных комиссаров фразой: «Ти дурний? Чи з города?» Но самым «кинематографичным» атаманом был бывший царский офицер Ефим Божко. До революции он прикидывался совершенно нормальным человеком, служил в инженерных войсках, рыл окопы и наводил переправы. Никто даже не догадывался, что под его мундиром с серебряными погонами скрывается редкий оригинал, заблудившийся во времени. Батька Божко — основоположник украинского униформистского движения. От него идут все современные военно-исторические клубы, члены которых любят переодеваться в одежду былых эпох.

Божко вбил себе в голову, что в него вселился дух Богдана Хмельницкого. Единственный среди украинских политиков XX века он задумал возродить Запорожскую Сечь в полном объеме — с куренями, валами и кошевыми. Свой лагерь он разбил на острове Хортица, где такие же, как и он, полусумасшедшие объявили его атаманом «Новой Запорожской Сечи». Знаки власти — бунчук и булаву — Божко истребовал официальным письмом у директора исторического музея в Екатеринославле — известного казаковеда Дмитрия Яворницкого. Тот чуть не упал в обморок, когда к нему явились воскресшие «запорожцы».

«Новая Запорожская Сечь». Так выглядел отряд атамана Юхима Божко, когда он числился дивизией УНР На снимке Петлюра (в левом углу) лично инспектирует его

Ничто не нравилось новому кошевому в современности. Даже приказы он писал не стальным, а гусиным пером. Очевидцы вспоминали его владения, как настоящий дурдом — тут с утра до вечера танцевали гопак, стреляли из ружей, пели народные песни. В промежутках между этими интересными занятиями Божко успевал поучаствовать в восстании против гетмана Скоропадского, послужить в армии Петлюры, куда новую «Сечь» зачислили как одну из дивизий, а потом послать Петлюру на три буквы и снова отправиться в автономное плавание.

Как сказочного героя Божко не брала даже пуля. Во время очередных «переговоров» (разборок, по-нынешнему) петлюровский генерал Тютюнник выстрелил атаману из револьвера прямо в глаз. Но даже после это он уцелел, наводя ужас на публику папахой и черной повязкой, как у Кутузова.

Вскоре одноглазый помирился с Петлюрой, получив от него «универсал» на земли Запорожской Сечи, а потом снова поднял восстание вместе с атаманом Волохом. Тут, однако, его ждала неудача. Новый «друг» — Волох — подкупил адъютанта одноглазого черта, и тот застрелил спящего Божко прямо в хате, где они ночевали. Убивать кошевого иначе адъютант не решался, боясь до ужаса его «магической силы».

Писатель Алексей Толстой в эмиграции в Берлине показывал своему другу Бунину фотографию еще одного знаменитого атамана — Ангела. Заливаясь от хохота, Толстой говорил: «Иван, смотри. Ты не поверишь, что такое возможно!» Поверить, действительно было трудно: похожий на орангутанга Ангел сидел на изящном венском стуле, обвешанный оружием, а рядом на блюде красовалась… отрезанная человеческая голова. Это и есть, так сказать, обобщающий портрет атаманщины.

Как сиделось в тюрьме министрам при гетмане Скоропадском

Гетманский режим навсегда вошел в историю как самое веселое время гражданской войны на Украине. Даже на нарах при гетманщине «парились» с физическим и душевным комфортом.

Строгая власть. Слева от гетмана начальник его конвоя Сахно Устимович

Уже после того, как Петлюра с компанией в декабре 1918-го возьмет Киев, победители попытаются навязать массовому сознанию образ Скоропадского-тирана. Гетмана предложат судить как представителя «злочинної влади» — точь-в-точь, как Кучму в недавние времена. Петлюровская пресса будет публиковать по этому поводу лихие кровожадные статьи. В них бывшего главу Украины обвинят в узурпации власти, в том, что при нем злодей сидел на злодее, в том, что гетман и его министры семь с половиной месяцев только то и делали, что «розпродавали народне добро» и «катівськими засобами» предотвращали любые попытки вывести их на чистую воду.

Памятник Владимиру. Безропотно нес свой крест все годы гражданской

Однако «гетман-кат» из Скоропадского так и не получился. Новому режиму трудно было убедить киевского обывателя, помнившего порядок и полные магазины при Павле Петровиче, что украинизированные вывески на столичных домах и трупы, валяющиеся прямо на тротуарах, и есть признаки демократии и свободы. Единственным преступлением, которое удалось «нарыть», да и то не на самого Скоропадского, а на «распоясавшихся» при нем офицеров-добровольцев, был… бюст Тараса Шевченко. Его в лютой злобе «на все українське» эти самые офицеры якобы расколотили прикладами в октябре в Украинском клубе. Справедливости ради, замечу, бюст Кобзаря был, видимо, невысокого качества. Добротно отлитый монумент из бронзы прикладом не расколотишь. Разве что нос ему отобьешь. Разбили, скорее всего, какую-то халтурную гипсовую чушку с усами, не имевшую художественного значения. Может даже, и не Тараса вовсе. Или она сама впопыхах упала. Но больше, кроме этого «акта вандализма», о котором голосили потом все петлюровские мемуаристы, ничего «тирану» предъявить не удалось.

Зато сразу же возникал другой вопрос: если гетман такой кат, то почему он выпустил из тюрьмы Петлюру, тут же поднявшего против него восстание? Почему не посадил демагога Винниченко, все лето интриговавшего против гетмана по киевским подворотням? Почему не арестовал полковника Коновальца, а утвердил его командиром сечевых стрельцов, которых этот «командир» осенью и взбунтовал против «тирана»? На всех из них было достаточно компромата. У гетмана был весьма энергичный министр внутренних дел Игорь Кистяковский и вполне дееспособная полиция. Предотвратить так называемое «антигетманское восстание» можно было еще в зародыше, даже не перестреляв, а просто пересажав его будущих вожаков. Так бы сделал любой настоящий диктатор — представитель подлинно тиранической власти. Еще и несколько сотен «потенциальных противников режима» закрыл бы для спокойствия на Лукьяновке.

Экс-премьер Винниченко, отсидев месячишко, обозвал Скоропадского «дегенератом»

Но, разогнав Центральную Раду весной, Скоропадский даже не арестовал ее депутатов! Их только переписали и распустили по домам. «Репрессиям» подверглись лишь свергнутый премьер-министр Голубович и несколько его соратников, укравших в апреле киевского банкира Абрама Доброго с целью получения за него выкупа. Но их судили не за политику, а за уголовщину! И впаяли чисто символические сроки. Причем, в те времена, когда по всей России людей расстреливали без всякого суда и следствия. Да и то, сделал это не гетманский, а немецкий военно-полевой суд.

Те, кто «изучал» историю киевских событий 1918-го года только по роману Булгакова «Белая гвардия», могут подумать, что между Скоропадским и Петлюрой существовали непримиримые противоречия, что гетманская власть была герметически закупорена сама в себе. Но на протяжении всего правления Павел Петрович поддерживал тайные контакты с «оппозицией». 5 сентября это вылилось во встречу в гетманской резиденции с Владимиром Винниченко и Федором Швецом — двумя из пяти членов будущей Директории, которая всего через три месяца сменит Скоропадского в качестве «українського уряду».

Винниченко незадолго до этого выпустили после месячного ареста — гетманская полиция подозревала его в намерении организовать государственный переворот. Но на рандеву с гетманом небезызвестный драматург и экс-премьер Украины при Грушевском явился уже в статусе председателя Украинского Национального Союза — полувиртуальной организации, претендовавшей на дележ министерских портфелей. Говорили долго. Но ни до чего путного так и не договорились. Винниченко ушел очень недовольным. Ему крайне не понравилось, что гетман принял его в том же кабинете и за тем же столом, «за яким я приймав делегації, послів від Антанти, комісарів, большевиків». В болезненном воображении недооцененного писателя французский генерал Табуи и мелкий британский чиновник Бегге, которые побывали у него в кабинете в декабре 17-го, выросли до ранга «послов»! Хотя ни Франция, ни Британская империя никогда не признавали УНР независимым государством и посольств в Киеве, следовательно, не имели.

Но что значит побывать несколько дней в ранге главы правительства! Того печального факта, что за этим же столом теперь сидел гетман, Винниченко не мог простить. Он снова хотел быть премьером и не меньше. А предложить ему этот стул Скоропадский считал явно завышенной ценой. Хотя бы потому, что драматург-политик выглядел, по словам гетмана, «демагогом, находящимся во власти элементов уже прямо-таки антигосударственных… Ясно было, что этот человек покатится все ниже и ниже, пока не докатится до полного большевизма».

А неуравновешенный Винниченко об этой встрече выразился совсем уж недипломатично, обозвав в дневнике Скоропадского «нещасним, тупим і слинявим кретином». Но этого ему показалось мало, и, вознаграждая себя за то, что во время встречи с гетманом приходилось сдерживаться и не плевать на пол, он еще добавил «характеристик»: «обмежений, неосвічений, мабуть, хворий офіцер руської армії». И, наконец, просто — «дегенерат», в «слинявій душі» которого «міцно загніздилось переконання в своїй особливій місії на Україні».

Все это доказывает, насколько политические ярлыки отличаются от фактов. «Кретин» и «дегенерат» Скоропадский, в отличие от Винниченко и Петлюры, своих политических противников из страны не изгонял. И даже в Лукьяновской тюрьме с них разве что пылинки не сдувал. Лишь бы не вышло международного скандала. Ведь Павел Петрович оставался по-старорежимному интеллигентным «законником» — гетманом, а не атаманом.

Спецпоезд. Министр-казнокрад гордился, что его привезли в салон-вагоне

Среди министров Центральной Рады, ударившихся в апреле 1918-го от Скоропадского в бега, был некий Николай Ковалевский — «генеральний секретар продовольчих справ». Еще совсем молодой 26-летний человек украл из государственной казны крупную сумму денег — 5 млн. карбованцев. Правительство ассигновало их на развитие сельского хозяйства, а Ковалевский, по его словам, перебросил эти финансовые потоки на нужды партии украинских эсеров. Прилипло ли что-то по дороге к рукам самого «эсера-хозяйственника», он корректно умалчивает. Зато подробно описывает в мемуарах, вышедших в швейцарском Инсбруке аж в 1960-м году, свою одиссею по провинциальным украинским городкам.

Сначала Ковалевский решил спрятаться в Полтавской губернии на хуторе своих добрых знакомых — сестер Сулинич. Там еще в 1914–1915 годах он держал подпольную типографию, где печатал нелегальную газетку «Боротъба». «На цьому хуторі, що губився в безкраїх полтавських степах, — вспоминал министр-казнокрад, — я постановив затриматись деякий час, не тратячи зв\'язку з нашими центральними установами». Вокруг царила сельская идиллия. Ни немцы, ни бродячие шайки еще не успели добраться до богоспасаемого местечка. Глядя на старые портреты на стенах и деревянные колонны скромного дворянского дома, можно было подумать, что еще не кончились гоголевские времена.

Но вскоре из Киева было получено сообщение, что на Полтавщину направляется немецкий отряд. Пришлось менять лежбище. Дальше Ковалевский описывает, как вместе с крестьянами-повстанцами он героически разбил человек шестьдесят германских солдат, после чего почему-то… вынужден был бежать дальше в Екатеринославль, а потом в уездный город Александровск — так тогда называлось Запорожье. Дальше путь беглого министра лежал в Геническ — на побережье теплого Азовского моря. Тут, в местах, кишевших бычками и камбалой, наш «свідомий українець», похитивший 5 млн., собирался отсидеться до лучших времен.

И, однако, именно в Геническе его арестовала гетманская полиция. Случилось это ночью в простой рыбачьей хате, в которой Ковалевский уже прятался однажды в самом начале 1918 года от большевиков. В значительной мере гетман унаследовал дореволюционные полицейские кадры, хорошо ориентировавшиеся в дислокации секретных «схованок» разномастных революционеров. Они проверили старые «норы» Ковалевского и в одной из них обнаружили беглеца. С гордостью Ковалевский рассказывает, как за ним был прислан специальный салон-вагон, как по дороге чины полиции заботились о его пропитании, покупали ему папиросы и развлекали ненавязчивыми, но занимательными беседами о политическом положении, а потом отвезли в Старокиевский участок, где поместили «у великій просторій кімнаті».

Лукьяновка. Место встречи лучших людей

Естественно, никаких пыток и поджаривания на медленном огне. В конце июля Ковалевского перевели в Лукьяновскую тюрьму: «Мене прийняв той самий помічник начальника в\'язниці Мальований, який був у 1914 році під час мого першого арешту. Мені дали ту саму камеру. З цікавістю оглядав я своє прізвище, вирізьблене на стіні п\'ять років тому назад».

Николай І. Монумент ему еще стоял в 1918-м напротив Университета

Неподалеку некоторое время сидел Симон Петлюра. Каждый день полагалась получасовая прогулка. Как рассказывает Ковалевский, «на дозвіллі тюремного життя було нам, українцям, дуже цікаво провадити дискусії на актуальні теми і робити оцінку минулих революційних подій та шукати шляхів на будуче. Часто вдавалось мені розмовляти з Симоном Петлюрою, який змінив шаблю на перо публіциста… Ми всі були переконані, що гетьманщина не зможе утриматись, що новий революційний вибух змете опереткову державу». Но вскоре гетман выпустил «публициста Петлюру» на волю, и Ковалевскому пришлось беседовать в основном с двумя соседями по камере — моряками-черноморцами. Те упорно склоняли его перейти на большевистские позиции. Но министр-казнокрад упорно держался «самостийнической» идеологии.

Изредка подследственного допрашивали. Но дело о пяти миллионах тут же увяло. Прокурор Зубилевич пытался выяснить судьбу пропавших ассигнований на сельское хозяйство. Но Ковалевский сразу же отрезал, что суда не боится и даже с большим нетерпением ждет его, так как сам собирается утрясти с гетманом «одно финансовое дельце». Услышав это, Зубилевич, если верить мемуаристу-жулику, даже подскочил: «Какое дело?»

Цепной мост. Придавал киевским берегам неповторимое очарование

Тогда Ковалевский, шантажируя гетманский режим, заявил, что еще в декабре 1917 года, когда гетман был не гетманом, а всего лишь простым украинским генералом, он получил от Ковалевского 350 000 рублей на свое военное формирование, но отчета о потраченной сумме не предоставил. Зато расписка Скоропадского у Ковалевского имеется и спрятана в надежном месте у партийных товарищей. После этого шантажиста оставили в покое, а однажды, уже в октябре, в Лукьяновскую тюрьму приехал адъютант гетмана Сахно-Устимович и передал, что суда не будет вообще и что гетман просил передать, что «ничего плохого» с Ковалевским не случится. Финансовые шалости деятелей украинской революции из «непримиримых» лагерей переплелись так тесно, что воевать друг с другом им следовало с предельной осторожностью. Чтобы не пораниться самим.

Скоропадскии и Петлюра были связаны невидимыми нитями

Ковалевский спокойно досидел на Лукьяновке до самого прихода в Киев Петлюры 14 декабря 1918 года, жалуясь в основном на то, что персонал тюрьмы общается с ним по-русски (какой позор для независимой Украинской державы!), а охраняют его «офицеры-золотопАгонники». Министр так и писал это слово через «А», чтобы подчеркнуть свое призрение к ненавистному антиукраинскому режиму. Но приключения его показывают, почему и сам гетман живым и здоровым улизнул из Киева. Петлюровцы побоялись его трогать, ограничившись собачьим лаем в прессе. Все произошло точь-в-точь, как в Киеве в декабре 2004-го. Компромат слился в хитрых объятиях с другим компроматом. Очень по-украински.

Бомба для лучшего друга Украины

В последний день июля 1918 года все киевские газеты вышли с устрашающими заголовками, сообщавшими об убийстве командующего германскими войсками в Украине. «Покушение на генерал-фельдмаршала Эйхгорна», — кричали «Последние новости», — «Сегодня, в половине второго дня было сделано покушение на генерал-фельдмаршала Эйхгорна, который возвращался со своим адъютантом пешком домой. Брошенной бомбой тяжело ранен адъютант и получил тяжелые ранения генерал-фельдмаршал. Преступники задержаны. На место покушения немедленно прибыл пан Гетман и в его присутствии генерал-фельдмаршал, который был в сознании, был перевезен в одну из киевских клиник. Врачи выражают надежду, что невзирая на тяжкие поранения, жизни генерал-фельдмаршала не угрожает опасность».

Генерал-фельдмаршал Эйхгорн по прибытии в Киев осматривает на вокзале почетный караул синежупанников (весна 1913-го)

Вслед за этим текстом шло сообщение германского пресс-бюро о том, что командующий и его адъютант в момент покушения возвращались «из офицерского собрания на квартиру» и заметка «Смерть ген. Эйхгорна». В газете так спешили, что даже не заметили ошибки в первом сообщении. «Сегодня» следовало заменить на «вчера». Ведь покушение произошло 30 июля, во вторник, а газета вышла 31-го, в среду. Но, видимо, потрясение газетчиков было таким сильным, что полученную из УТА (Украинского телеграфного агентства) рассылку поставили в номер без всяких правок.



Именем убийцы Эйхгорна, Бориса Донского, в 20-е годы 6 Киеве назывался Липский переулок

В претендующем на респектабельность «Русском голосе», в отличие от легковесных «Последних новостей», успели подумать. Тут та же фраза звучала правильно: «Официально. Вчера в половине второго дня было совершено покушение на генерал-фельдмаршала Эйхгорна»…

Военныи оркестр одного из немецких пехотных полков на Думской площади (сейчас это Майдан Незалежности)

Дальше шли подробности: «Сотрудникам газеты удалось беседовать с врачом, который пользует генерала Эйхгорна и его адъютанта. По словам доктора, положение фельдмаршала очень тяжелое, но все же есть некоторая надежда на его выздоровление. Что же касается адъютанта, то его ранение очень серьезно, оторвана одна нога, а другую придется ампутировать. Надежды на выздоровление почти нет». И завершала подборку краткая заметка «Кончина г.-ф. Эйхгорна»: «В 1 ч. ночи нашему сотруднику сообщили в германской комендатуре, что генерал Эйхгорн скончался около 10 ч. вечера. Незадолго перед тем скончался его адъютант».

«Голос Киева» перепечатал то же сообщение УТА, добавив только, что, по распоряжению германских властей, «ввиду покушения» были «отменены зрелища во всех театрах».

И только «Киевская мысль» — самая популярная и велеречивая газета города, не ограничившись пересказом официальных сообщений, прямо на первой полосе успела выдать даже пространную редакционную статью. «Убийство фельдмаршала фон Эйхгорна, — по-бабьи причитала она, — будет, несомненно, встречено населением Украины с негодованием и ужасом. Истомленное и измученное событиями этого года оно в безумном и бессмысленном акте террориста увидит основание для новых тревог. Кто послал этого бомбиста на его преступление, к тому времени, когда пишутся эти строки, еще неизвестно».

Немецкое, австрийское и украинское командование принимают парад Синежупанной дивизии на Софиевской площади

Германский патруль проверяет документы на Крещатике. Немцы 1918-го вели себя совсем не так, как их наследники в 1941 г.



Здесь на углу Липской улицы (в начале прошлого века — Екатерининской) и Липского переулка террорист Борис Донской бросил гранату под ноги фельдмаршалу фон Эйхгорну и его адъютанту Дресслеру; фото автора

Но памятливая «Мысль» тут же припомнила (и, нужно заметить, очень кстати!) недавнее убийство левыми эсерами в Москве германского посла Мирбаха и последовавшее за ним «бессмысленное восстание» (то есть, левоэсеровский мятеж), назвав его участников «кучкой фанатиков и искателей приключений». «Кем бы ни было совершено убийство фельдмаршала Эйхгорна, — негодовала газета, — ясно, во всяком случае, одно: это дикая авантюра тех, кто в общей массе населения является безответственными одиночками, не имеющими за собой никаких народных сил».

Эйхгорн жил на Екатерининской улице, 16 (ныне — Липской) в шикарном особняке графа Уварова, незадолго до революции перепроданном киевскому домовладельцу Попову. В советские времена в этом здании находилось управление КГБ по Киеву и области, а теперь — Украинский фонд культуры. Интерьеры сохранились до сих пор, хотя и в весьма изношенном виде дубовая лестница на второй этаж, парящие амурчики под потолком, массивный камин — 70-летний вояка предпочитал пошлую роскошь, как сказал бы Остап Бендер.

На параллельной улице (сейчас она называется Шелковичной, а тогда — Левашовской) располагалась резиденция гетмана Скоропадского. Поэтому гетман хорошо слышал взрыв, который описал в своих мемуарах: «Мы только что окончили завтрак в саду, и я с генералом Раухом хотел пройтись по саду, примыкающему к моему дому. Не отошли мы и нескольких шагов, как раздался сильный взрыв. Я по звуку понял, что разорвалось что-то вроде сильной ручной гранаты… Я и мой адъютант побежали туда. Мы застали действительно тяжелую картину, фельдмаршала перевязывали и укладывали на носилки, рядом с ним лежал на других носилках его адъютант Дресслер, с оторванными ногами, последний, не было сомнения, умирал. Я подошел к фельдмаршалу, он меня узнал, я пожал ему руку, мне было чрезвычайно жаль этого почтенного старика».

Эйхгорн со своими офицерами

«Русский голос» в номере от 1 августа добавил еще и чувствительную подробность в духе булгаковского Шервинского из «Дней Турбиных», обожавшего фразы вроде «и прослезился». «Пан гетман, — писал «Голос», — наклонился и поцеловал раненого. Фельдмаршал открыл глаза, улыбнулся, и пытался было заговорить, но силы оставили его».

Сенсация. Статьи в киевских газетах «Русское слово» и «Последние новости» от 31 июля 1918-го года, сообщавшие о покушении на фельдмаршала

Аж плакать хочется! Как бы то ни было, но на вокзал, когда тело фельдмаршала будут отправлять на родину, Скоропадский не поедет. Зато накануне по сообщению того же «Русского голоса», в Лютеранскую кирху, где отпевали убитого, был доставлен венок от гетманского МИДа с трогательной надписью: «Генералу-фельдмаршалу Эйхгорну, другу и защитнику Украинской державы»!

Вот ведь как получается! Целых три года Скоропадский и Эйхгорн сражались по разные стороны фронта в Первой мировой войне. Первый — как генерал-лейтенант русской армии. Второй — как генерал немецкий. Потом произошла революция. Пала монархия. Возникла Центральная Рада, пригласившая немцев «защищать Украину» от большевиков, и Эйхгорн явился во главе своей железноголовой армии в стальных касках в Киев, где, сбросив беспомощную Раду, посадил на украинский «престол» гетмана Скоропадского. А теперь он лежал в гробу, с венком от Украинской державы, несмотря на то, что именно ему принадлежала не без иронии сказанная историческая фраза: «Россия — понимаю, Украина — не понимаю!»

Да любой тут скажет: абсурд какой-то! Но именно абсурдом и является то, что профессиональные историки называют «закономерностями исторического процесса».

Абсурдом было все это бессмысленное покушение. Германский патруль догнал бомбиста, бросившегося бежать. Им оказался балтийский матрос Борис Донской — 24-летний уроженец села Гладкие Выселки Рязанской губернии. Ни своей личности, ни убеждений он не скрывал, заявив на допросе, что явился в Киев согласно решению партии левых эсеров, чтобы исполнить смертный приговор фельдмаршалу как душителю русской революции.

Добиться чего-то большего немецкие следователи от него не смогли, и Донской был повешен на Лукьяновской площади в Киеве 10 августа 1918 года. Теперь тут, словно по насмешке судьбы, находится базар, где продают свиные и телячьи туши. Само же место для казни было выбрано, наверное, лишь потому, что рядом Лукьяновская тюрьма, где держали террориста. Лукьяновская площадь — ближайшее к ней публичное место. И конвоировать недалеко. И соратники точно не отобьют.

Лютеринская кирха. Храм, где отпевали Эйхгорна, стоит в Киеве; фото автора

А тайные обстоятельства покушения приоткрылись только через несколько лет, когда в Берлине в сборнике «Пути революции» в 1923 году вышли воспоминания некой левоэсеровской деятельницы И. Каховской «Дело Эйхгорна». Каховская — очередное воплощение русской политической террористки, идущее еще от Софьи Перовской — вспоминала, что поначалу «сконструировалась» группа из трех человек, куда вошли «тов. Смолянский, занимавший в то время ответственный советский пост; тов. Борис Донской, кронштадтский матрос, пользовавшийся доверием в глазах товарищей, большой любовью и уважением, и я».

После того как II съезд Партии левых эсеров в апреле 1918 г. постановил применить «интернациональный» террор против врагов революции, ЦК наметил «центральные фигуры» — графа Мирбаха в Москве и фельдмаршала Эйхгорна в Киеве, «которые приковали к себе внимание всех трудящихся России» и «становились естественными объектами нападения» По ее свидетельству, только «в силу случайного стечения обстоятельств» теракт против Мирбаха предшествовал теракту против Эйхгорна.

Герман фон Эйнхорн (1848–1918)

Но при любом стечении обстоятельств, в это время он уже полностью потерял практический смысл. Большевики разгромили левоэсеровский мятеж в Москве, вспыхнувший после убийства Мирбаха 6 июля. Никаких надежд захватить власть во всей бывшей Российской империи у эсеров больше не оставалось. К тому же Эйхгорн, как пишет Скоропадский, «был как бы не у дел, а всеми вопросами ведал генерал Гренер». Семидесятилетний фельдмаршал являлся тем, кого называют «свадебным генералом». Не от него зависела судьба Украины, России и, тем более, мира. Она решалась в этот момент на Западном фронте, во Франции, где немецкие армии стали трещать под ударами французов и американцев. В какой-то мере бомба Донского избавила старика Эйхгорна от печальной возможности увидеть капитуляцию Германии, немецкую революцию, словно подражавшую русскому образцу, и крушение Рейха, которому он служил чуть ли не с детства.

Фельдмаршал Герман фон Эйхгорн по женской линии приходился внуком известному немецкому философу Шеллингу. Но философией не занимался, предпочитая ей армейскую службу. Гетман Скоропадский родился в Висбадене, на территории Германии, где отдыхала на курорте его мать. А Эйхгорн появился на свет в 1848 г. в нынешней Польше — в ее западной части, которая тогда входила в состав Германской империи. Его родной город назывался Бреслау. Теперь это Вроцлав.

Карьеру офицера он начал, вступив в 1866 г. во 2-й гвардейский пехотный полк, и сразу же оказался на войне с Австрией. Так вышло, что тогда он сражался против будущего союзника Германии в Первой мировой. Судьба словно демонстрировала, что нет ни вечных друзей, ни вечных союзников.

Второй войной будущего командующего немецкой оккупационной армией в Украине стала франко-прусская 1870-71 гг., после которой рухнула Французская империя Наполеона Третьего.

Долгое время Эйхгорн служил в германском генеральном штабе — лучшей военной школе для полководца его эпохи. Потом командовал дивизией и корпусом. Накануне 1914 года он был уже военным пенсионером. Но вернулся на службу и успешно командовал частями на Восточном фронте. Его X армия разгромила русских в сражении в Августовских лесах зимой 1915 года, добившись красивого окружения XX корпуса. А вершиной военных успехов Эйхгорна стало взятие Риги в 1917 году.

В декабре этого же года он стал фельдмаршалом, а 31 марта 1918 г. — главнокомандующим группы армий «Киев».

Медаль в честь генерал-полковника Ейхгорна. 1915 год

Скоропадский называет его человеком, который «умел умиротворять все страсти». «Это был безусловно честный, неподкупный человек, — писал гетман. — Он явился на Украину с армией и в сущности мог сильно увеличить требования, которые немцы нам предъявляли, это многие на его месте сделали бы, так как мы были совершенно бессильны, в нем же, наоборот, я находил всегда полное сочувствие». Скоропадский вспоминал, как за несколько дней до убийства фельдмаршала «запросто» зашел к нему в гости: «Он сам варил кофе, и в разговоре я ему указал на целый ряд беззаконностей, которые себе позволяли кое-кто из его многочисленных подчиненных, и он возмущался этим и обещал принять меры»…

Сразу же после убийства Эйхгорна гетман почувствовал, что «его уход может лишь осложнить еще больше положение на Украине». Однако Павел Петрович так и не осознал главного: задуманная как антирусский проект Украинская держава, державшаяся только на немецкой помощи, не имела ни малейших шансов на существование. Потом эту же ошибку повторит Петлюра, который понадеялся в 1920 году на поляков. Ныне немцев и поляков в раскладах украинской «элиты» заменили американцы. Осталось совсем немного времени, чтобы проверить, на сколько хватит этой опоры.

В Берлин за смазкой

Павел Скоропадский любил зарубежные визиты. Правда, ездить ему было особенно некуда — в Европе полным ходом шла мировая война.

И все же один вояж международного уровня за время своего куцего семимесячного «царювання» гетман совершил — в Берлин за смазкой.

Берлин начала XX века. Сегодня в этот помпезный императорский город, разрушенный во Второй мировой войне до основания, можно попасть только на старинной открытке

Это был первый в истории независимой Украины государственный визит на высшем уровне. Грушевский в пору председательствования в Центральной Раде никуда не ездил. Почему? Просто потому, что не имел соответствующего статута, числясь всего лишь спикером парламента, а не главой государства. Эдаким Яценюком с бородой. (Миф о его «президентстве» придумает задним числом украинская эмиграция, а растиражирует совсем уж недавно наш известный «ученый» Леонид Кучма — «историк-ракетчик» и автор «капитальнейшего» труда «Украина — не Россия». До сих пор, кстати, спорят, сам ли написал?)

Большевистское правительство Украинской социалистической советской республики — «фирмы», конкурирующей с Украинами националистическими, — в 1919 г. тоже никуда не поедет. Как по причине своей полной подчиненности красной Москве — Совдепии. Так и потому, что ее импровизированных вождей (главой УССР числился болгарский жулик Кристю Станчев, которому придумали звучный политический псевдоним Христиан Раковский) мигом изгнали из Харькова белогвардейцы генерала Деникина. А вот гетман съездил! И провел не без удовольствия на территории Германского рейха почти две недели. Даже в оперу сходил.

В новый центр

В своих мемуарах Скоропадский не скрывает, что отправиться в Берлин его вынудили трения с новым руководством немецкой оккупационной армии. 30 июля 1918 г. в Киеве был убит генерал-фельдмаршал Эйхгорн, с которым у гетмана сложились прекрасные отношения. Погибшего старика сменил на посту командующего группой армий «Киев» генерал граф Кирбах. Но в «мать городов русских», ставшую в одночасье столицей Украины, новый хозяин не поехал, засев в литовском Вильно.

Зато, как вспоминает гетман, он «привык распоряжаться, не считаясь ни с каким местным правительством». Немцы стали запускать руки туда, куда раньше не совались. Особенно Скоропадского раздраконила бумага от Кирбаха, которая предлагала все проекты законов, «имеющих существенное значение», направлять предварительно ему на рассмотрение. «Это была вещь недопустимая, — пишет Скоропадский, — я решительно протестовал».

Навытяжку перед начальством. Сразу видно, кто тут главный

Немецкий посол барон Мумм, которого тоже раздражала дуболомная прямолинейность генералов собственной страны, поддержал Павла Петровича. Он считал, что с Украиной следует обращаться мягче, не унижая прогерманское украинское правительство.

Мы помним выражение советских времен «съездить в центр», означавшее на бюрократическом жаргоне путешествие по служебной надобности из Киева в Москву. Избавление от руки «центра», зажавшей власть в кулак, было одним из лозунгов эпохи провозглашения независимости в начале 90-х. Но понятие «центр», символизировавшее подчиненное положение Украины, существовало задолго до эпохи брежневского застоя. Рассказывая о своей поездке в Берлин, гетман пишет: «Мне казалось, что раз я побываю в центре, то это не повторится, со мной уже так свободно действовать не станут. Они будут считаться с тем, что в центре я могу всегда найти поддержку». В 1918 г. Скоропадский повторил тот же прием, который задолго до него применяли казацкие гетманы. Только те ездили на поклон в белокаменную, а для Павла Скоропадского «центром» стал Берлин.

Хлопоты по линии немецкого посольства завершились успешно. В конце августа Мумм шепнул гетману, что император Вильгельм II готов принять его 5 сентября. Правда, оставалось еще решить вопрос о форме управления, как пишет гетман, «в случае моей смерти, серьезной болезни или временного отъезда за пределы Украины».

Но и с этим легко разобрались. Так как Скоропадия была государством простым, беспарламентским, то соответствующий закон разработали прямо в гетманской канцелярии. И гетман его утвердил. Согласно ему, если бы главу Украинской державы шлепнули по дороге в Берлин или он подцепил бы инфекцию, полностью подрывавшую его дееспособность, власть до избрания нового гетмана переходила к Верховной Коллегии из трех лиц.

Имена этого триумвирата хранили в тайне, запечатав в особые конверты, дабы не смущать умы прежде времени. Один из них спрятал митрополит в Софиевском соборе, второй — держали в Сенате (высшем судебном органе), и третий — у председателя Совета министров. Гетман не без удовольствия повествует: «Я торжественно устроил передачу этих конвертов, пригласивши митрополита, Сенат и Совет министров к себе. Предварительно я обратился с речью к собравшимся, в которой указал идею, которую я этим хочу провести. Старая история Украины вся наполнена всевозможными осложнениями именно из-за того, что со смертью гетмана власти не было и начинались партийные раздоры из-за выбора нового гетмана, выборы которого обычно приводили к анархии».

Афиша «Звенигоры». В этом фильме Довженко воскресил разгул антигетманской атаманщины на Киевщине летом 1918 года

Произнося эту речь, Павел Петрович, по-видимому, казался себе очень мудрым государственным деятелем, задумавшимся даже о том, что ждет Украину в случае его преждевременной кончины. А задуматься об этом следовало, ибо путь в Берлин пролегал через места дикие и опасные, где уже пошаливали местные повстанческие атаманы, плевавшие и на гетмана, и на немцев, но с первобытной жадностью взиравшие из своих лесных «схованок» на проносившиеся мимо них в Германию эшелоны с украинским салом и хлебом.

В конце лета, когда Скоропадский подписал свой закон о престолонаследии, на Киевщине уже вовсю разгоралась партизанщина в самых колоритных и грубых ее проявлениях. Как докладывал еще в августе киевский губернский староста Чарторыжский, «до настоящего времени в Звенигородском, Таращанском, а также в частях Каневского и Уманского уездов Киевской губернии, прилегающих к Звенигородскому, не восстанавливаются порядок и нормальные условия жизни… Вся северная часть Звенигородского уезда и большая часть Таращанского находятся в руках повстанцев. Ведущаяся в настоящее время германскими военными властями с большим напряжением борьба с повстанцами, к сожалению, не достигает цели».

Повстанцы захватывали пароходы на Днепре и катались на них в свое удовольствие, перерезали телеграфные линии и нападали на отряды гетманской полиции. Гульня шла на всю губернию! Сводки киевского губернского старосты только успевали отмечать размах этого разгула: «По Уманському повіту. 15 липня загін партизанів в м. Буках заарештував надсмотрщика Іваньківської поштово-телеграфної контори, який виїхав для праці на лінію. Надсмотрщик з-під аресту втік, інструменти і телеграфний дріт партизани забрали з собою і заборонили всяку працю на лінії, загрожуючи всім службовцям пошт Буків і Іваньок разстрілом… По Радомишльському повіту. Настрій населення в Повіті спокійний, за винятком Коростишівської волості, де появилась озброєна банда в кілька сот чоловік і були випадки перестрілки з германськими солдатами і державною вартою». А сводка за 20–28 июля 1918 г. гласила, что антигетманские «отряди мають гармати, кулемети та обоз, строга дисципліна, є офіцери-отамани. Повстанці населення не граблять, кажуть, що йдуть проти німців та пана гетьмана».

И вот через эти бандитские дебри предстояло ехать в Берлин его ясновельможности! Однако поездка прошла не без пользы. В Украине любят дурить начальство хорошими новостями. Дескать, все в порядке — спите спокойно. Дурили ими и Скоропадского. У гетмана был министр путей сообщения — большой украинский патриот Бутенко. И гетман думал, что, кроме министра, он имеет еще и пути сообщения. Но только по дороге в Германию, ознакомившись на практике с состоянием своих железных дорог, гетман узнал, что они скоро станут. Кончалась смазка. До революции в Украине ее не производили — ввозили из других мест Российской империи. Но так как в тех местах теперь сидели большевики, смазка стала важным государственным вопросом. «Во время путешествия до Голоб, пишет гетман, — меня сопровождал Кирилович, начальник Юго-Западных железных дорог. Я довольно долго беседовал с ним и узнал от него многое, что до меня не доходило раньше. Я лично мог убедиться, проезжая по линии, что передвижение почти прекратилось из-за недостатка смазочных веществ. Это было у меня записано как один из особенно важных вопросов, о которых нужно было особенно хлопотать в Германии».

Что же касается других вопросов, то гетмана предупредили, что с императором не стоит говорить о делах, так как никакого значения это иметь не будет. «Я это намотал себе на ус, — вспоминал Павел Петрович, — и совершенно не старался говорить о тех вопросах, которые меня в то время интересовали». Поэтому сначала главы государств поболтали о здоровье немецкой императрицы, некстати захворавшей, потом о службе гетмана во время войны с Германией в бытность генералом царской армии. Наконец, адъютант кайзера принес футляр с орденом Красного Орла, и Вильгельм II «с большой серьезностью» сам нацепил его ленту на гетмана.

Награда нашла героя! Окрыленный гетман после вручения Красного Орла

Потом отправились завтракать. «Император очень много говорил о лошадях и охоте», — запомнил Скоропадский. А после завтрака вся компания вышла на террасу дворца, где «сейчас же появился кинематограф, и нас снимали во всех видах». Эти снимки обошли немецкие и украинские журналы. Каждая сторона преследовала свои пропагандистские цели. Гетман убеждал своих врагов в Украине, что он «круто стоит» в Берлине и трогать его не стоит. А Германия демонстрировала миру явные признаки своей победы на Восточном фронте, результатом которой стало возникновение нового вассального государства. В условиях продолжающейся войны с Антантой это тоже выглядело нелишним.

Самым интересным моментом из беседы с кайзером был разговор о расстрелянном большевиками Николае II. Это случилось 16 июня. В Киеве вскоре после этого были отслужены панихиды по царской семье. Но в смерть царя и царицы никто не хотел верить. Немецкому кайзеру о екатеринбургском расстреле было известно не больше, чем Павлу Петровичу. И тогда гетман сказал, что император, может быть, «рано отказался от власти, раз почти все войска были не тронуты». «Я считаю, — сказал гетман, — что царь может лишь тогда отказаться от власти, когда все средства уж исчерпаны, а что до этого он не имеет права этого делать».

Скоропадский считал, что царь не имел права отрекаться

Фраза Скоропадского так врезалась кайзеру в память, что в ноябре, когда в Германии произойдет революция и отречения потребуют уже от Вильгельма, он упрямо будет повторять, что как император не имеет права отрекаться и что на этом также настаивал гетман.

Критики Скоропадского не раз упрекали его в предательстве России. Первым в череде этих ненавистников стал Василий Шульгин. До революции он издавал газету «Киевлянин». А в 1918 г. редактировал белогвардейскую газетку на подконтрольном Деникину юге России. После визита гетмана в Берлин он написал: «Скоропадский обещал повергнуть к ногам его величества Украину, мы знаем теперь, к ногам какого величества он поверг страну». Только Шульгин почему-то забыл, что это он лично как депутат Государственной думы был направлен в ставку царя, чтобы… принять его отречение! И в числе других уговаривал императора отречься. Как говорится, в чужом глазу видна и соринка, а в своем — не увидишь и бревна.

Ныне у Николая II много поклонников. Но если кто и был предателем, так это он. Царь предал сам себя и свою Россию. За что и поплатился смертью в екатеринбургском подвале. А мог бы победить, как его прадед Николай I декабристов, и спасти свою страну от кровавой бани. Или, по крайней мере, погибнуть с оружием в руках.

Два развала империи — в 1917-м и в 1991-м году — произошли в ее столицах — Петербурге и Москве. Оба раза империю прикончили русские. После этого у окраин возникало такое же законное право выбора на будущий путь, как и у погрязшего в междоусобице «центра». Упрекать после этого Украину «центр» не имеет права. Как гласит другая русская поговорка: «На зеркало нечего пенять, коли рожа крива».

Что же касается смазки, то ее из Берлина Павел Скоропадский так и не привез. К декабрю от несмазанного государственного механизма Украинской державы остались одни руины. Потому что центр для Украины (да и для всего восточного славянства) должен быть в Киеве.

Война, которую проиграли все

11 ноября 1918 года в Компьенском лесу на востоке Франции Германия заключила перемирие со странами Антанты, признав поражение в Первой мировой. Это сразу же отразилось на положении гетманской Украины, державшейся только на немецких штыках. Дни опереточной квазимонархии теперь были сочтены.

Удивительно, но в этот момент немецкие солдаты еще находились на французской земле!