К полуночи ветер стих, волны улеглись, корабль отчалил от берега и в тот же день прибыл в край Бинго, в местность Сикина. Здешний правитель Тамэнари Фудзивара выстроил там дворец для государя Го-Сиракавы, когда тот приезжал сюда в годы Охо. Правитель-инок приказал привести в порядок этот старый дворец для государя Такакуры, но тот не пожелал сходить на берег. «Сегодня первый день четвертой луны, праздник Смены одежды!»[351] — тосковали о столичных забавах придворные из свиты Такакуры; стали слагать стихи, затеяли всевозможные игры. С палубы корабля Такакура заметил на берегу темно-лиловые гроздья глицинии, обвившей сосну, и, подозвав дайнагона Такасуэ, приказал: «Пошлите кого-нибудь сорвать эти цветы!» Как раз в это время мимо проезжал в лодке Ясусада, чиновник Летописной палаты, — его и послали за цветами. Он сорвал цветущую кисть глицинии и принес ее вместе с веткой сосны. Государь остался очень доволен, похвалил догадливость и вкус Ясусады и повелел сложить стихи об этих цветах. Дайнагон Такасуэ произнес:



Без предела, без срока
да продлится твой век, государь!
Пусть года набегают —
словно волны цветущих глициний,
что увили сосну вековую…



Вскоре все собрались вокруг государя, забавляясь разными играми. Такакура рассмешил всех, поддразнивая одного из придворных:

— Кажется, та жрица в белых одеждах воспылала страстью к нашему Куницуне!

Куницуна стал всячески отпираться, как вдруг появилась служанка с посланием. «Для господина дайнагона Куницуны!» — сказала она, подавая письмо.

— Вот видите! — воскликнули остальные, покатившись со смеха. — Любопытно! Любопытно!

Куницуна принял письмо, там стояло:



О горькая участь!
Промокли от слез рукава
одежд белотканых.
И хотела бы в танце кружиться,
но ни шагу ступить не в силах…



— Нет, это не для меня! — говорил он. — Пусть гонятся за этим другие! Человеку нужны вещи красивые и совершенные. Хотите знать, какие? Извольте! Днем ему нужен кров, чтобы в нем находиться. Ночью — ложе, чтобы спать, после смерти — гроб, чтобы в нем покоилось тело.

— Как изящно! Вам непременно следует ответить стихами! — промолвил Такакура и тотчас протянул Куницуне прибор для туши. Ответ Куницуны гласил:

Вот какие взгляды высказывал Сучэнь. И слово у него не расходилось с делом. Круглый год, не зная отдыха, занимался он разными плотницкими и земляными работами.

Прошло несколько лет, а дом все не был готов, и сын Тан Юйчуаня забеспокоился.



Узнай же, в разлуке
я тоже тоскою томим.
Волна ли накатит —
все мне видится образ милый,
И рукав слезой орошаю…



— Сколько ждем, а все понапрасну! — пожаловался он как-то отцу. — Сучэнь, наверное, никогда не закончит строительства. И откуда только у него такая прорва денег? Много, видимо, накопил. Так что вообще неизвестно, станет ли он продавать дом!

Вскоре путники прибыли в край Бидзэн, в гавань Кодзима. На пятый день пути веял ласковый ветерок, ясен был небосвод и море спокойно. Корабли государя и свиты быстро неслись по волнам сквозь легкую дымку и облака, клубившиеся над морем, и в тот же день, в час Петуха[352], прибыли в край Харима, в бухту Ямада. Оттуда Такакура проследовал в паланкине в Фукухару, вотчину Тайра. На следующий, шестой день его свита в нетерпении поспешила в столицу, государь же остался в Фукухаре и удостоил посещением многие тамошние места. Он даже соизволил осмотреть усадьбу князя Ёримори в горах и его новые, впервые распаханные рисовые поля. На седьмой день, покидая Фукухару, Такакура приказал дайнагону Такасуэ составить указ о наградах семейству Тайра: приемному сыну Правителя-инока Киёкуни, правителю земли Тамба, пожаловали пятый придворный ранг, а Сукэмори, внуку Правителя-инока, — четвертый.

— Не волнуйся, сын мой, непременно продаст! — успокоил его отец. — С каждым днем это все яснее. И чем позднее он его продаст, тем выгоднее для нас. А дом он никак не может достроить, потому что каждый раз что-то переделывает, точь-в-точь как в поговорке: «Старается сделать из хорошего еще лучшее». И заметь, все это ради нас. Словом, нам прямая выгода. А богатств у него давно никаких нет. Кредиторы и мастеровые, видя размах дела, пока не требуют выплаты долга и по-прежнему снабжают его деньгами и материалами. Они рассуждают просто: все равно ему придется платить за каждый проработанный день. А станут они на него наседать, он закончит строительство раньше срока, и тогда барыш у них будет меньше! А ты про какие-то богатства толкуешь! Да, он живет сейчас так, как говорит пословица: «Отрезал один рукав, залатал другой». И весь его капитал! Погоди! Вот потребуют с него кредиторы все разом долги, пристанут с ножом к горлу, он и завертится. Продаст землю — все равно денег не хватит, и тогда, хочешь не хочешь, придется продавать дом. Если спохватится вовремя, пока долгов еще не так много, продаст его за приличную цену. А замешкается — непременно продешевит, потому что продавать будет второпях.

В тот же день Такакура прибыл в Тэраи и на следующий, восьмой день въехал в столицу. Царедворцы встречали его в Кусацу, в местности Тоба. На обратном пути государь не стал заезжать в опальный дворец к отцу, а проследовал прямо в покои Правителя-инока, на Восьмую Западную дорогу в столице.

Эти мудрые слова внушили сыну еще большее почтение к родителю.

В двадцать второй день той же четвертой луны состоялась церемония восшествия на престол нового императора Антону. Обычно такие торжества совершались в помещении Государственного совета, однако в прошлом году здание сгорело и еще не было отстроено заново, потому и решили было перенести церемонию в зал Министров. Но, услыхав о таком решении, канцлер Канэдзанэ[353] сказал:

Прошло несколько лет, и у дома Юй Сучэня и в самом деле чуть ли не каждый день стали появляться кредиторы, требуя возвратить долги с процентами, которые к этому времени выросли до огромных размеров.

— Зал Министров — все равно что обычный покой в доме рядового вассала! Если уж нельзя совершить церемонию в зале Государственного совета, пусть она состоится во дворце Сисиндэн, Небесном Чертоге!

На том и порешили — и церемония восшествия на престол совершилась во дворце Небесный Чертог, Сисиндэн. Но многие порицали это решение: «Все верно, император Рэйдзэй тоже вступил на трон во дворце Сисиндэн, в первый день одиннадцатой луны годов Кохо. Но так случилось лишь потому, что император был нездоров и не мог пожаловать в покои Государственного совета. Неразумно следовать такому примеру! Почему бы канцлеру Канэдзанэ не взять за образец императора Го-Сандзё, ведь церемония его восшествия на престол в годы Энкю совершалась в зале Министров?»

Попав в безвыходное положение, Юй Сучэнь понял, что дом придется продать, хотя он так и не был достроен, и стал искать подходящего покупателя. Но найти его было не так легко. Гораздо проще продать землю, потому что желающий купить дом должен жить где-то поблизости. Если же это человек из других краев, то он непременно обратится с расспросами к соседям, а те могут сказать что-то нелестное и сделка не состоится. С землею таких сложностей не бывает, ибо участки обычно продают где-то на пустыре или в горах, и в этих случаях никто не привередничает. Тан Юйчуань слыл богатеем, и посредник, разумеется, первым делом направился к нему. Тан нарочно сказал, что дом ему не нужен, но после долгих уговоров милостиво согласился посмотреть его. В соседскую усадьбу он пошел вместе с сыном, и оба они сделали вид, будто дом им совсем не понравился. Отец сказал, что какой-то он неказистый и для знатной семьи не годится. Сыну показалась слишком извилистой галерея возле дома, сколько, мол, понадобится времени, чтобы ее пройти. Резные ворота сделаны тонко, изящно, но запоры на них никудышные, потому вору проникнуть в дом ничего не стоит. Комната для жертвоприношений чересчур велика, прямо как зала для приемов, и по полу ветер гуляет. Поэтому, наверное, хозяину и не удается скопить денег[100].

Красивых растений в саду нет, только туты да конопля, даже полюбоваться нечем, так что гостям волей-неволей придется пить вино да чревоугодничать.

Но поскольку решение принял канцлер Канэдзанэ, самый ученый человек из всех царедворцев, рассуждать было поздно. На церемонии присутствовали все отпрыски дома Тайра; не было только сыновей покойного князя Сигэмори — они все еще носили траур по отцу, скончавшемуся в прошлом году, и не показывались на люди.

В общем, не дом, а монашеский скит, для жилья не пригоден.

3. Воины Минамото

Юй Сучэнь рассердился. Сколько потрачено сил на это строительство! Не понравился дом — так бы и сказали, зачем зря охаивать и пороть всякую чепуху! Спорить с Танами он, однако, не стал, ведь другого покупателя пока не было. А посредник уговаривал Тана не отказываться от покупки. Цена, мол, не слишком высокая, к тому же дом можно переделать по своему усмотрению, поскольку деньги за строительство уплачены вперед.

Курандо Саданага на десяти листах лучшей рисовой бумаги подробно описал, как торжественно и прекрасно отметили восшествие на престол нового государя, и подал сей доклад госпоже Ниидоно, супруге Правителя-инока. Прочитав доклад, она просияла. Событие и впрямь было счастливым и радостным, но, увы, спокойствие в мире не наступило.

Отец с сыном принялись торговаться, всякими правдами и неправдами стараясь сбить цену. Они предложили пятую часть стоимости дома, и Юй Сучэню ничего не оставалось, как скрепя сердце согласиться. Обе стороны составили купчую на дом, а также на сад с беседками и павильонами у пруда. Лишь одно строение не вписали в купчую — высокую башню, которую очень любил хозяин. Он решил огородить ее стеной и сделать особый вход, чтобы можно было самому туда ходить. Но сын Тана этому воспротивился, желая, чтобы башня была продана вместе с домом, и заявил, что купчая составлена против правил, как гласит пословица: «Круг не сочетается с квадратом». Старый Тан возразил:

В ту пору жил в столице принц Мотихито, второй по старшинству сын государя Го-Сиракавы, рожденный дочерью дайнагона Суэнари, правителя земли Кага. Дворец принца стоял на Третьей Дороге, в квартале Такакура, отчего и называли принца иногда принц Такакура. Миновало уже немало лет с тех пор, как в шестнадцатый день двенадцатой луны 1-го года Эйман он скромно отметил свое совершеннолетие. В ту пору было ему пятнадцать лет. Принц, выдающийся каллиграф, обладавший многими дарованиями, несомненно, был бы достоин занять престол, но из-за ревности Кэнсюнмонъин, покойной супруги государя Го-Сиракавы, волей-неволей пришлось ему жить уединенно, вдали от света. Весной он утешался душой, слагая стихи под сенью цветущей сакуры и собственноручно записывая их мощными мазками своей поэтической кисти; осенью, пируя при лунном свете, наигрывал нежные мелодии на флейте. Так унылой чередой влачились его дни, когда наконец в 4-м году Дзисё принцу исполнилось тридцать лет.

— Продавать или нет — дело хозяина. Мы не можем его заставить. Пускай оставляет себе этот клочок земли. Может, потом расширит свои владения и, глядишь, снова разбогатеет, дом свой выкупит. Ничего нет в этом плохого!

В эту пору в квартале Коноэ-Кавара жил Ёримаса Минамото, царедворец третьего ранга, принявший духовный сан. Однажды ночью он тайно явился во дворец принца и повел страшные речи:

«До чего же благородный человек!» — решили все, кто слышал эти речи.

— Вы — сорок восьмой потомок великой богини Солнца. Согласно порядку наследования престола, вам предстояло бы стать семьдесят восьмым государем, считая от императора Дзимму. Вас должны были назначить наследником, возвести на трон, а вы до тридцати лет остаетесь всего лишь принцем! Неужели неведомо вам, сколь горестна подобная участь? Гляжу я, что творится ныне на свете, и вижу — внешне люди повинуются Тайра, но в душе их все ненавидят. Поднимите же восстание, истребите Тайра и утешьте государя-инока, заточенного в загородную усадьбу Тоба без малейшей надежды на скорое избавление! Вступлением на трон вы лучше всего докажете сыновнее почтение к отцу, прежнему государю. Так решайтесь же, обратитесь к подданным с манифестом, и множество вассалов и сторонников Минамото тотчас с радостью поспешит к вам на помощь!

На самом деле у богача были свои расчеты и двигала им корысть и подлость. Он хорошо понимал, что Юй Сучэню ни за что не выкупить дом, а потому оставлять этот жалкий клочок земли глупо. Рано или поздно он все равно очутится в руках Тана. Потому он и не стал перечить Юй Сучэню. Итак, имение разделили на два участка с отдельными дворами. Девять частей поместья достались новым владельцам и лишь одна часть — прежнему хозяину.

— Во-первых, — продолжал Ёримаса, — в столице проживают сыновья Мицунобу, прежнего правителя земли Дэва. Это Мицумото, правитель земли Ига, Мицунага, воин дворцовой стражи, Мицусигэ, чиновник Летописной палаты, и юный Мицуёси. А в Кумано скрывается Ёсимори, младший сын покойного Тамэёси. В краю Цу живет Юкицуна, но он человек ненадежный, ибо сперва присоединился к заговору дайнагона Наритики, а потом изменил и предал своих товарищей… Но у него есть младшие братья — Томодзанэ, Такаёри и Ёримото… А в краю Митиноку живет Ёсицунэ, младший сын покойного Ёситомо… — И он перечислил еще многих и многих витязей Минамото.

— Все они, — продолжал Ёримаса, — прямые потомки Цунэмото, основателя рода Минамото, все могучие витязи, некогда сокрушавшие супостатов. В былые времена они занимали высокое положение, ничем не уступая семейству Тайра. Ныне, однако, Тайра возвысились над Минамото, как облака над грязью! Никакой холоп так не унижен перед своим господином, как витязи Минамото унижены перед Тайра. Наши люди, владеющие землями, вынуждены подчиняться наместникам, назначенным Тайра. В собственных своих поместьях приходится им повиноваться надсмотрщикам, присланным из столицы, и трудиться не на благо страны, а единственно ради выгоды Тайра. В непрерывных тяготах проходит их время, свободно вздохнуть — и то невозможно! Скорбью полны их души! Если вы решитесь и напишете манифест, единомышленники поспешат к вам, не слезая с коней ни днем ни ночью; не пройдет и нескольких дней, как Тайра погибнут. Я сам, несмотря на преклонные годы, присоединюсь к вам и приведу с собой сыновей!

Башня, о которой пойдет речь, представляла собой трехэтажное здание, где размещался кабинет Юя. Каждый этаж имел название, придуманное самим хозяином и запечатленное на деревянной таблице. Содержание надписей свидетельствовало о возвышенных мыслях этого достойного человека. Из нижнего этажа с резными балками и красивым порогом был виден цветник и бамбуковая рощица. Здесь обычно принимали гостей. На таблице у входа было написано: «Я учусь у людей». На втором этаже, в самой середине башни, находился кабинет и комната с широкими окнами, где хозяин занимался каллиграфией. Повсюду лежали книги с костяными заставками[101] и парчовые свитки картин[102]. Над входом в следующее помещение висела таблица с надписью: «Я учусь у древних». В верхнем этаже, просторном и пустом, стояла курильница, в которой тлели редкостные благовония, подле курильницы лежал свиток под названием «Хуантин» — «Желтый зал»[103]. Над входом висела таблица с надписью: «Я учусь у Неба». Кроме вышеупомянутых трех таблиц, хозяин повесил еще одну, главную, с надписью, воплотившей в себе смысл трех предыдущих: «Башня Трех согласий». Названия, как видите, придуманы были весьма удачно, только таблицы хозяин повесил напрасно, поскольку до продажи дома ему так и не удалось использовать комнаты по назначению. Лишь одна надпись, на первом этаже, соответствовала назначению помещения, но и здесь хозяину не пришлось принимать людей знаменитых: в доме останавливались лишь его друзья из далеких мест, и в нижнем этаже для них устраивали ложе. На верхние этажи хозяин до продажи дома и сада поднимался довольно редко. Теперь же, когда у него не осталось места «поучиться у древних», иными словами, когда он лишился спокойного уголка для чтения и занятий каллиграфией, он скрывался от шума и суеты в верхних комнатах башни, дабы «учиться у Неба». Он часто подолгу сидел здесь, таким образом, надписи на таблицах полностью соответствовали назначению комнат. Размышляя, Юй понял ту истину, что человек, не желая поступиться малым, часто обрекает себя на ненужные хлопоты. Не лучше ли, как говорится, «пренебречь именем, дабы приблизиться к сути»? «Угодьев десять тысяч цинов, а в день ты съешь лишь шэн[104] один, — в хоромах много сотен комнат, но спишь ты лишь на семи чи», — гласит пословица.

Удивленный словами Ёримасы, принц призадумался и не сразу ответил согласием. В ту пору жил в столице некий сёнагон Корэнага, внук дайнагона Корэмити и сын Суэмити, прежнего правителя земли Бинго. С одного взгляда на человека умел он безошибочно провидеть его судьбу, за что и получил прозвище Сёнагон-Предсказатель. Как-то раз, встретив принца, этот Корэнага сказал ему

— На вашем челе я читаю, что вам предстоит воссесть на престоле! Не устраняйтесь же от участия в мирских делах!

Да, в свое время Юй потратил много средств и сил, увы, напрасно. Теперь со своими мыслями и заботами он уединялся в одном-единственном месте. Неудивительно поэтому, что его трехэтажная башня поражала своим совершенством и необыкновенным порядком. Юй жил теперь в ней постоянно, не испытывая особого огорчения оттого, что лишился сада. Наоборот, ему было легко и приятно, как человеку, который вдруг избавился от тяжелого недуга. Неизвестно только, что ждет его дальше, когда за стеной живет докучливый сосед. Из следующей главы мы кое-что об этом узнаем.

И вот теперь, услыхав речи Ёримасы, принц вспомнил пророчество Корэнаги. «Значит, так тому и быть. Это воля самой богини Солнца!» — подумал он и, уверившись в этих мыслях, крепко-накрепко утвердился в своем решении. Он вызвал Ёсимори Минамото из Кумано, назначил своим писцом, дал ему новое имя — Юкииэ и послал, как своего вестника, отвезти манифест в восточные земли.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В двадцать восьмой день четвертой луны того же года Юкииэ покинул столицу. Сперва он отправился в край Оми, а оттуда — в Овари и Мино, повсюду объявляя манифест принца родичам Минамото, жившим на этих землях. В десятый день пятой луны прибыл он в дом Ходзё, на землю Идзу, и передал манифест ссыльному изгнаннику Ёритомо. Затем повез манифест своему старшему брату Ёсинори, в Укисиму, в краю Хитати. Ёсинака из Кисо доводился Юкииэ племянником; и вот пустился он в путь по горной дороге, ведущей в Кисо, чтобы племяннику тоже сообщить о воззвании принца.

Кражи не было, а тяжба возникла; к прежнему хозяину вернулись и поместье, и люди

Как известно, у богачей свои вкусы и привычки. Тан Юйчуань с сыном, едва купив дом, стали тотчас же его перестраивать. Поменяли балки, колонны и вообще придали ему совершенно иной облик. Представьте себе, что к прекрасному пейзажу вы добавили травинку или убрали деревце. Кажется, мелочь. А первоначальный замысел картины сразу же изменился, исчез. То же самое получилось и здесь. После перестройки дом потерял свою изначальную прелесть. Как в поговорке: «Хотели железо превратить в золото, а получилось наоборот». Всякий, кто приходил сюда, замечал, что и дом, и сад, слов нет, просторные, но чего-то в них не хватает. А вот башня действительно хороша! Недаром хозяин не захотел ее продавать. Отдам большее, возьму меньшее, как говорится, вместо чжана[105] железа получу цунь[106] золота.

Меж тем Тандзо, верховный надзиратель Кумано, сохранял нерушимую верность Тайра. Неизвестно, как и откуда, но он сведал о действиях Ёсимори. «Ёсимори из Нового храма, Сингу развозит воззвание принца родичам Минамото в Овари и Мино, — подумал он. — Ясно, что они замыслили мятеж против Тайра; монахи Кумано тоже, без сомнения, примут сторону Минамото… Но я, Тандзо, многим обязан Тайра — их милость ко мне превыше гор и небес! Могу ли я теперь предать их? Нет, прежде надобно выпустить хоть одну стрелу по смутьянам, разгромить мятежных монахов, а уж затем обо всем подробно донести Тайра!» — И, собрав тысячу вооруженных до зубов воинов, он двинулся в гавань Нового храма, Сингу.

Услышав подобные толки, старый Тан и его сын было расстроились, решив, что допустили просчет, однако настырные, как и все богачи, от своих планов не отказались. Они призвали посредника и велели ему заставить Юй Сучэня написать новую купчую, по которой башня отошла бы к ним.

Но в Сингу кроме монахов, ему дали отпор самураи из Уи, Суд-уки, Мидзуя и Камэ-Ноко. А в Нати, где храм Водопада, укрепились монахи под водительством главного управителя. Всего сторонников Минамото набралось здесь две тысячи человек.

Надо бы вам знать, что после продажи поместья Юй перестал заниматься строительными работами, поэтому особых расходов не имел, долгов не делал и даже кое-что скопил. Поэтому продавать башню не собирался и так сказал посреднику:

Грянул боевой клич, и полетели первые стрелы. Противники не уступали друг другу в искусстве владения луком; долгих три дня не умолкая свистели, звенели стрелы. В этой битве Тандзо потерял многих своих вассалов и сам был ранен. Едва унеся ноги, он спасся бегством отступив через горы назад, в Главный храм, Хонгу.

— Если продам башню, где тогда мне жить? Нет, башню я не продам, если бы даже мне пришлось пойти по миру. Так и скажите этому Тану. Пускай не мечтает о башне!

4. Хорьки

Посредник передал Тану свой разговор с Юй Сучэнем.

Меж тем тревога все сильнее томила душу государя-инока Го-Сиракаву: «Неужели меня сошлют куда-нибудь в дальний край или на отдаленный остров, затерянный в океане?» — думал он. Миновало уже два года со времени его заточения в усадьбу Тоба.

— Вот видите, батюшка, вы хотели этого ученого мужа перехитрить, да сами оплошали, — ехидничал сын.

В двенадцатый день пятой луны того же года, примерно в час Коня, внезапно откуда ни возьмись появился целый выводок хорьков; с громким писком носились они по залам. Го-Сиракава, не на шутку испуганный, обратился к гаданию. Призвав Накаканэ, правителя земли Оми, он приказал: «Отнеси мое гадание Ясутике, пусть он тщательно его изучит, а затем доставь мне его ответ!»

— Он сейчас упрямится, а не думает о том, что будет после его кончины. Ведь полвека он прожил, а потомства не нажил. Протянет ноги, так вся его челядь перейдет к чужим людям. А ты о какой-то башне толкуешь!

Накаканэ поспешил к Ясутике Абэ, главе Ведомства астрологии и гаданий, но не застал его дома. «Наш господин отбыл в Сиракаву!» — сказали слуги. Накаканэ отправился на розыски Ясутики, с трудом нашел его и вручил послание государя. Ясутика тотчас написал ответ.

— Может, это и так, но дождемся ли мы того часа, когда он ноги протянет? Не лучше ли получить башню заранее?

С той поры Таны только и думали что о башне и не переставали молить Небо, чтобы Юй Сучэнь поскорее умер или на худой конец, разорился. Нужда заставит его быть посговорчивее.

Вернувшись в Тобу, Накаканэ хотел было пройти в усадьбу через главные ворота, но стражники-самураи преградили ему дорогу. Однако Накаканэ хорошо знал каждый уголок в усадьбе. Он перелез через глинобитную стену, забрался под помост и, просунув бумагу сквозь щель в досках пола, вручил государю ответ Ясутики. Государь взглянул — там стояло: «В ближайшие три дня вам предстоит радость, а затем — горе».

Но, как говорится, человек предполагает, а Небо располагает. Юй Сучэнь не разорялся и не умирал, как того ему желали Таны. Напротив, мало-помалу он встал на ноги и больше не думал о том, во что ему одеться, что поесть. С какой же стати продавать башню?

— Радость желанна! — сказал Го-Сиракава. — А горе… В моем бедственном положении возможно ли еще большее горе?

Богач и его сын пали духом, гадали да рядили, что бы еще предпринять и, наконец, придумали. Через посредника они предложили Юй Сучэню выкупить у них имение.

Меж тем князь Мунэмори всячески заступался перед отцом за государя, и Правитель-инок в конце концов сменил гнев на милость: в ту же луну, на тринадцатый день, Го-Сиракаву освободили из заточения, и он, покинув усадьбу Тоба, переселился во дворец покойной государыни Бифукумонъин[354], на Восьмую дорогу, в квартале Карасумару Ясутика предсказал, что в ближайшие три дня государю предстоит радость, и слова его точно сбылись. Как раз в это время Тандзо, надзиратель Кумано, прислал в столицу гонца-скорохода с известием о заговоре принца Мотихито. Князь Мунэмори в великом смятении сообщил эту новость Правителю-иноку, пребывавшему в своей вотчине Фукухара. Даже не выслушав до конца, Правитель-инок тотчас примчался в столицу.

— В одном поместье две семьи не могут жить! — заявил старший Тан. — Юю из его башни видно все, что творится у нас в доме. Он может смотреть на наших женщин, мы же, между прочим, жен его не видим. Терпеть подобную несправедливость просто невозможно!

— Сейчас не время размышлять, кто прав, кто виноват. Схватите принца Мотихито и сошлите в Хату, в край Тоса! — приказал он.

Выслушав посредника, Юй Сучэнь сразу же смекнул, что соседи и не думают продавать поместье, что все это одно притворство. Просто им не терпится заполучить башню. Юй, разумеется, ответил отказом. Тан и его сын пришли в ярость и решили затеять тяжбу. Они написали в суд бумагу, в которой заявили, что готовы вернуть прежнему владельцу его имение, на деле рассчитывая подкупить чиновников ямыня, дабы те помогли отобрать у Юя башню. На их беду, судья оказался человеком честным. В свое время он сам влачил существование бедного ученого и немало натерпелся от богачей.

Главным управителем императорского дворца был тогда дайнагон Санэфуса, а старшим курандо — Мицумаса. Повинуясь их указанию, два офицера дворцовой стражи, Мицунага и Канэцуна, помчались во дворец принца. Канэцуна был младшим сыном Ёримасы; тем не менее ему доверили схватить принца — случилось так потому, что Тайра еще не знали, что душой и главным вдохновителем заговора был его отец — Ёримаса.

— Юй Сучэню не под силу выкупить имение! — сказал судья. — К тому же совершенно ясно, что эти богачи вознамерились прибрать к рукам все имение и ради богатства, как говорится, готовы пожертвовать гуманностью. Я же, государев чиновник, считаю, что ради гуманности следует пожертвовать богатством.

5. Нобуцура

Он отчитал Танов, разорвал в клочки их прошение и прогнал прочь.

Принц Мотихито в безмятежном расположении духа любовался луной, мелькавшей в просветах туч, как вдруг услышал: «Посланец от благородного Ёримасы!» — и, задыхаясь от спешки, появился гонец с письмом. Мунэнобу, молочный брат принца, принял письмо и подал своему господину. Тот развернул послание, прочел — там стояло: «Заговор ваш раскрыт, и за вами уже выслана стража, дабы сослать вас в Хату, в край Тоса. Немедленно покиньте дворец и укройтесь в обители Трех Источников, Миидэра. Я тоже скоро туда прибуду».

У Юй Сучэня в далеких краях был друг-побратим, столь же богатый, сколь и щедрый, равнодушный к деньгам. Как-то он приехал к Юй Сучэню и, узнав о продаже имения с садом, весьма огорчился, даже вздохнул. Он расстроился еще больше, услыхав, что соседи строят всяческие каверзы, пытаясь лишить Юя единственного пристанища. Друг предложил крупную сумму, дабы помочь Юю выкупить имение. Но, застенчивый по природе, Юй решительно отказался от денег. Он не взял бы и ляна, даже пяти цяней[107], не говоря уже о тысячах лянов! Юй не хотел докучать другу своими заботами. Он поблагодарил за участие и сказал, что помощь его не достигнет цели.

— О ужас! Что делать? — в растерянности и испуге воскликнул принц.

Был тут самурай Нобуцура, вассал, служивший во дворце принца.

— Издавна люди продавали свои жилища. Так уж повелось! — сказал он. — То, что можно сохранить при жизни, нельзя сохранить после смерти. Вот ты сейчас обо мне беспокоишься, предлагаешь мне деньги. Допустим, я выкуплю свое имение, а лет через пять умру. Наследника, как тебе известно, у меня нет. Что получится? А то, что все здесь, до последней черепицы, попадет в чужие руки. Вот чем обернется твое благородство и бескорыстие! Какой же смысл выкупать поместье?

— Ничего другого не остается, как бежать, переодевшись в женское платье! — сказал он.

Юй говорил с такой убежденностью, что друг решил не настаивать. Через несколько дней он собрался уезжать и на прощанье сказал:

— Сегодня ночью я видел здесь белую мышь, она побегала-побегала и юркнула в норку. Думаю, что это мышь не простая, она вестница бога богатства. Так что смотри, ни в коем случае не продавай башню! Кто знает, может быть, она принесет тебе богатство!

— Премного благодарен за совет! — усмехнулся Юй Сучэнь.

— Хорошо! — согласился принц, развязал волосы, чтобы они свободно падали вдоль лица, надел женское платье и широкополую шляпу с длинной вуалью. Мунэнобу держал над ним большой зонтик, а отрок Цурумару, связав разные вещи в узел, нес этот узел на голове. Так, притворившись, будто молодой самурай со слугой сопровождают даму, они выскользнули из дворца и устремились в северном направлении. По дороге попалась им глубокая рытвина; принц легко через нее перепрыгнул. При виде этого прохожие в изумлении остановились, говоря: «Поглядите, как эта женщина скачет через канаву! Что за непристойное поведение!» Услышав такие слова, беглецы поспешили как можно скорее миновать это место.

Они простились.

Есть древнее изречение: «Даже шальное богатство не идет бедняку в руки». Оно и правда. Смотришь, иной богач вдруг выкопает клад. А вот бедняк, который от нужды продал последнюю вещь, не найдет и половины медной монеты. Юй Сучэнь, как человек трезвого ума, не верил в чудеса, а потому на слова друга ответил лишь улыбкой. Искать клад в земле он, разумеется, не собирался.

Меж тем Нобуцура остался сторожить покинутый дворец принца. Там еще оставались немногочисленные дамы из свиты; Нобуцура спрятал их в укромном месте, а потом решил обойти покои, чтобы убрать следы беспорядка, как вдруг увидел, что в опочивальне принца, у изголовья постели, лежит флейта «Веточка», которую принц берег как самую большую свою драгоценность — и надо же было забыть ее в столь неподходящее время! «Вот беда! Ведь это флейта, которой так дорожит принц! — подумал Нобуцура. — Наверное, он так горюет о своем сокровище, что готов, чего доброго, вернуться обратно!» И, схватив флейту, Нобуцура бросился вдогонку принцу Пробежав добрых пять те, он наконец догнал беглецов и вручил флейту принцу. Тот был глубоко тронут.

— Если я умру, положите эту флейту со мною в гроб! — сказал он и, обращаясь к Нобуцуре, добавил: — Ступай с нами, назад во дворец не возвращайся!

Между тем Тан Юйчуаню и его сыну, которые натерпелись в суде стыда и так и не получили башни, ничего не оставалось, как ждать кончины Юя, чтобы завладеть всем его хозяйством. Заметим, что богачам обычно удается все рассчитать наперед, не подвластны им только жизнь и смерть. Вопреки их расчетам, Юй Сучэнь не только не умер, но, наоборот, к шестидесяти годам стал как будто крепче и здоровее. Вскоре у него родился сын. По этому случаю в Башне Трех согласий собралось видимо-невидимо гостей, которые явились с поздравлениями.

Но Нобуцура ответил:

— Это счастливое событие — залог возвращения вашего богатства!

Богач Тан и его сын пришли в смятение. Оно и понятно. Мало того, что они не смогли завладеть башней, так теперь их надежды, кажется, рухнули насовсем. Спустя месяц к ним неожиданно пожаловал посредник.

— С минуты на минуту прибудет высланная за вами стража, — негоже, если во дворце не окажется ни единой живой души. Ведь всему свету известно, что Нобуцура здесь служит, и, если меня не найдут, люди скажут, что я тоже спасся бегством сегодня ночью. А для того, кто неразлучен с луком и стрелами, зазорно утратить честь, пусть даже на короткое время! Лучше я привечу непрошеных гостей, как они того заслужили, разгромлю их в пух и прах и тогда уж не мешкая присоединюсь к вам! — И он бегом вернулся обратно.

— Вам, конечно, известно, что у господина Юй Сучэня родился наследник. От частых приемов он сильно поиздержался. Как говорится: «В доме ни соли, ни уксуса». Короче говоря, он почти лишился средств к существованию. И сейчас у него одна забота — как жить дальше. Он уже вывесил объявление о распродаже имущества. Случай счастливый, и вам его упускать не следует! Действуйте немедленно!

В тот день на нем был бледно-голубой кафтан, под кафтаном светло-зеленый панцирь, а у пояса висел большой церемониальный меч. И вот, открыв главные ворота внешней ограды, выходившие на Третью дорогу, и ворота, обращенные К дороге Такакура, стал он поджидать недругов.

Тан с сыном едва не тронулись умом от радости. Одно их тревожило, как бы Юй Сучэнь не продал имение кому-нибудь другому, ведь на них он затаил обиду. К их удивлению, Юй сказал:

В полночь во дворец нагрянули триста с лишним всадников во главе с чинами Сыскного ведомства, офицерами-стражниками Канэцуной и Мицунагой.

— Оба наших рода, Тан и Юй, нельзя сравнивать с другими. Наш предок, государь Яо, преподнес в дар Шуню всю Поднебесную. Увы, предок Шунь, как известно, не смог ему ничем отплатить. Говоря по справедливости, потомкам нашего рода надлежит отдать все свое имущество задаром, так что брать с них деньги даже как-то неловко. Стоит ли из-за какой-то мелочи пренебречь великой добродетелью наших предков! Словом, передайте господину Тану, чтобы не тревожился. Я продам ему имение совсем дешево!

Канэцуна — возможно, не без тайного умысла — осадил коня поодаль от внешней ограды. А Мицунага, как был, верхом, въехал в ворота, осадил коня во дворе и громким голосом возгласил:

Узнав об этом, богач воскликнул:

— Мы явились за вами по приказу главы Ведомства сыска, ибо вы изобличены в заговоре! Выходите без промедления!

— Предки покровительствуют нам, потому что я всегда превозносил их добродетели. С их помощью я занял в жизни высокое место! Какое счастье иметь в роду истинных мудрецов!

При этих словах Нобуцура вышел на широкий помост.

Вместе с посредником он отправился к Юю заключать сделку. А как известно, Тан для себя старался извлечь выгоду из всего. Не изменил он своему правилу и на сей раз, всячески стараясь остаться в наибольшем выигрыше. Юй Сучэнь не стал торговаться. Подражая древнему предку, уступившему когда-то свой трон, он подыскал себе домик из нескольких комнат, крытый соломой, и переселился в него. Таким образом, он продолжил традицию рода. Нашлись приятели, которым этот его поступок не пришелся по нраву, и они с присущей им прямотой сказали:

— Принца нет во дворце, — сказал он. — Он уехал на богомолье. Что вам надо? Объясните, в чем дело?

— Что такое? Где ему быть, как не здесь? Я не допущу пустых отговорок! Эй, стража! Ступайте и обыщите дворец! — приказал Мицунага.

— Уж если продавать эту прекрасную башню, так не жадному проходимцу, такому, как Тан. Ведь он теперь раструбит об этом на всех перекрестках. До рождения наследника ты и то не стал ее продавать, а теперь, с рождением сына, хочешь лишиться последнего пристанища? Вполне достаточно того, что ты отказался выкупить имение!

— Вот речи скудоумного стражника! — сказал в ответ Нобуцура. — Уже то одно, что ты въехал во двор, не спешившись, — беспримерная наглость! А ты вдобавок еще велишь своим подручным: «Ступайте и обыщите дворец!» Возмутительное, дерзкое приказание! Здесь перед вами я, Нобуцура! Смотрите, не просчитайтесь, если отважитесь сунуться ближе!

— Я послушался бы твоего совета, если бы думал только о себе, — ответил Юй. Его губы тронула улыбка. — Ты видишь только настоящее и не думаешь о будущем. Я уже не молод и вряд ли доживу до того времени, когда сын мой вырастет и сможет выкупить наше поместье. Теперь представь, что я умру. Есть ли уверенность в том, что сын не продаст башню тому же Тану, да еще посмеется надо мной? Так не лучше ли мне самому ее продать и тем самым вызвать жалость окружающих к сыну? Может случиться нечто и похуже. Я умру раньше, чем сын вырастет, жена не захочет продавать башню и предпочтет терпеть голод. Сосед, видя, что его планы рухнули, к тому же опасаясь, как бы моя семья не выкупила имение, будет строить козни и всячески пытаться сжить чадо со свету. В результате не останется ни поместья, ни продолжателя рода. А потерять продолжателя рода — значит потерять все! Нет, уж лучше продать сейчас, пусть подешевле. Я пожертвую башней, зато расплачусь по всем векселям! Быть может, в будущем найдется человек, который поможет моим детям и внукам. Увы! «В жизни кто-нибудь всегда должен жертвовать», — гласит поговорка.

Был тут среди младших стражников могучий силач по имени Канэтакэ, он одним прыжком вскочил на помост, норовя схватить Нобуцуру. Увидев это, другие стражники, числом более десяти, последовали за ним. Нобуцура развязал шнурки кафтана, сбросил одежду с плеч, и, хотя меч у него был всего лишь церемониальный, он заранее хорошенько наточил лезвие и теперь пошел рубить направо и налево. Его враги сражались настоящими боевыми мечами и длинными алебардами, но под ударами церемониального меча Нобуцуры скатились с помоста назад во двор, как листья под порывами бури.

Друг внимательно его выслушал и сказал, что он, возможно, и прав, но тем не менее поступает неосмотрительно.

В этот миг полная луна проглянула из-за туч, ярко озарив все кругом. Стражники не знали расположения дворца, зато Нобуцура отлично знал все закоулки. Он то нападал на своих противников в узком проходе и там рубил беспощадно, то загонял их в конец галереи и снова рубил.

Прошло несколько лет, и все случилось так, как и предполагал Сучэнь. Он отошел в мир иной, оставив малолетнего сына ростом, как говорится, в три чи, да жену. Вдова едва сводила концы с концами, живя на те небольшие проценты, которые получала после продажи башни. А Тан с каждым днем богател все больше и больше. Да и что в этом удивительного? Он умел наживать, а сын его — беречь. Что приходило к ним в дом, никуда не уходило. Казалось, что столь громадное состояние может служить основой процветания на тысячу лет вперед. Люди между тем говорили:

— Как ты смеешь обращать меч против посланца, прибывшего по высокому указанию? — крикнули ему, но он отвечал:

— Знать не знаю никаких указаний!

— Небо, как видно, не ведает, что творит. Отпрыск честного и благородного рода бедствует, а потомки живодера, возносятся ввысь!

Когда же меч у него погнулся, он отскочил в сторону, выпрямил лезвие, наступив на него ногой, и тут же, на месте, уложил более десятка достойных, сильных противников. Когда же кончик его меча обломился на добрых три суна[355], он стал шарить рукой у бедра, стараясь нащупать висевший у пояса кинжал, чтобы вспороть себе живот, но в пылу схватки ножны отвязались, и кинжал потерялся. Делать нечего — широко раскинув руки, он хотел было выскочить через задние ворота, но в этот миг навстречу ему ринулся стражник с длинной алебардой наперевес. Нобуцура, подпрыгнув, бросился на него, стараясь оседлать алебарду, но оплошал, и алебарда насквозь пронзила ему бедро. И хоть сердце у него было храброе, но, окруженный многочисленными врагами, он попал в плен живым.

Но правы были древние, которые говорили: «Когда добро или зло достигает предела, приходит воздаяние. Не сразу, но непременно приходит». Жаль, что эти слова, так часто слетающие с уст, не западают глубоко в душу людей. Надобно вам знать, что возмездие, когда бы оно не пришло, доставляет немало хлопот, оно как долг. Потребуешь долг раньше на день — получишь меньше процентов. Потребуешь долг позже на год — получишь больше процентов. Так и с воздаянием. Чем нетерпеливее ждешь его, тем дольше оно не приходит. И вот когда страсти перестают пылать и от них остается лишь пепел, когда увядают желания и исчезают чувства, тогда вдруг приходит воздаяние. Как давний долг, о котором ты успел позабыть, а его в один прекрасный день неожиданно принесли к воротам твоего дома вместе с громадными процентами. И радость от этого не сравнить с той, которую ты испытал бы, получив долг раньше.

Затем стражники обыскали дворец, но так и не нашли принца. Схватив одного Нобуцуру, они привезли его в Рокухару. Князь Мунэмори, выйдя на широкий помост, приказал притащить Нобуцуру во двор, а Правитель-инок наблюдал за пленником из-за бамбуковой шторы.

Сыну Юй Сучэня уже исполнилось не то семнадцать, не то восемнадцать лет. Выдержав экзамены, он получил имя Сычэнь, что значит «Наследственный чин», а еще ему дали официальное имя[108] Цзиу — «Продленная воинственность». Прослужив около года чиновником где-то в уезде, пройдя в срок отборочные испытания, он приехал в столицу и занял там высокую должность. Человек прямой, нелицеприятный, он не боялся сказать правду самому монарху — государю Шэньцзуну[109], за что владыка его высоко ценил. Но вдруг Юй неожиданно подал прошение об отставке, поскольку его престарелая мать требовала ухода. Прошение утвердили, и Юй Сычэнь отплыл в родные края. До дома оставалось всего несколько ли[110], как вдруг на берегу у обочины дороги он увидел стоявшую на коленях женщину лет двадцати, с листом бумаги в руке.

— Ваша светлость, примите прошение! — промолвила женщина.

— Ты сказал: «Знать не знаю никаких указаний!» — напал на стражу, больше того — ранил и убил многих, — сказал князь Мунэмори. — Допросите же его хорошенько, пусть все подробно расскажет! А потом стащите на берег реки и снесите голову с плеч!

Юй предложил ей подняться на судно. В бумаге, подписанной мужем, говорилось, что супруги просят Юя взять их в услужение и под свое покровительство вместе со всем имуществом.

Нобуцура, не выказывая ни малейших признаков страха, отвечал, громко рассмеявшись:

— По виду ты из хорошей семьи, отчего же решила идти в услужение? Где твой муж? Почему он заставил тебя стоять на коленях с прошением, а не сделал этого сам?

— В последнее время вокруг дворца то и дело слонялись по ночам какие-то подозрительные людишки, но я их не опасался и не считал нужным особо остерегаться. Вдруг во дворец вломились вооруженные люди. «Кто такие?» — спросил я, а они отвечают: «Посланец с приказанием!» — и дальше в таком же роде… А я давно уж наслышан, что разбойники, воры и разные лиходеи всегда говорят: «Прибыл знатный вельможа!» или: «Посланец привез высокое указание!» Вот я и ответил: «Знать не знаю никаких указаний!» — и пустил в ход свой меч. Да будь меня добрый панцирь и настоящий меч из хорошей стали, ни один из этих стражников не ушел бы от меня целым! Что же до местопребывания принца, то где он сейчас — мне неизвестно. А если б даже и знал, — воин, достойный самурайского звания, все равно не сказал бы. А уж коли решился молчать, так неужели под пыткой скажет?! — так отвечал Нобуцура и с этой минуты не проронил больше ни единого слова.

— Я и вправду из хорошей семьи, — ответила женщина. — Когда был жив мужнин дед, мы владели угодьями и большим хозяйством. Всем известно, что из разбросанных в разных местах полей стараются сделать одно большое поле, как парчовое одеяло. Но нашлись завистники, некогда лишившиеся своего имущества, которые затаили на нас злобу. При жизни деда нам сопутствовала удача и враги не строили против нас козни. К тому же свекор мой, имевший степень сюцая, неплохо разбирался в судебных делах и знал, кого следует подкупить, чтобы одолеть врагов, но потом удача нам изменила. За полгода умерли и дед, и свекор. Муж в ту пору был совсем еще молод, званий никаких не имел. Где ему было тягаться с врагами, коварными и жестокими? Они совсем обнаглели, подали жалобу в суд, и за год мы истратили на тяжбу добрую половину всех наших денег. А недавно на нас неожиданно свалилась еще одна беда, и тут я бессильна что-либо сделать. Муж мой попал в тюрьму, и я не могу вызволить его оттуда. Ни деньги, ни знакомства не помогают. Освободить его может лишь какой-нибудь справедливый чиновник, который посочувствует нашему горю и вступится за мужа. В наших краях есть только один такой человек — это вы, ваша светлость... К тому же наше дело касается некоторым образом и вас. Вот почему муж и просил меня передать вам прошение. Примите его, явите к ничтожным свою милость! Мы отдаем вам, ваша светлость, не только наше имущество, но и самих себя.

— Вот настоящий, подлинно храбрый воин! — сказали стоявшие тут во множестве самураи, вассалы Тайра. — Поистине было бы жаль зарубить столь достойного человека!

Слова женщины вызвали у Юя смутное беспокойство.

А кто-то добавил:

— Что еще за дело? Какое оно имеет ко мне отношение? Может быть, пока меня не было, вы вместе с моими челядинами совершили что-нибудь недостойное, а теперь ищете у меня защиты? Говори правду, что вы там натворили, какое учинили зло?

— Он и в прошлые времена, когда служил при дворцовых складах, один сразился с грабителями, которых никак не могла одолеть дворцовая стража, четверых из шести зарубил насмерть, а двоих взял живьем. В награду его повысили тогда в звании… Вот о таких-то людях и говорится: «Один равен тысяче!» — так дружно жалели Нобуцуру вассалы Тайра, и Правитель-инок — уж кто его знает отчего? — пощадил Нобуцуру и приказал сослать его в Хино, в край Хооки.

— Ничего дурного мы не совершили! А дело вот в чем. Было у нас поместье, а в поместье стояла Башня Трех согласий — ее продал нам ваш батюшка. Много лет жили мы спокойно, и не ходило про нас никакой злой молвы. Но вот недавно кто-то неизвестный (он скрыл свое имя) подал в ямынь бумагу, в которой оклеветал моего мужа, что он-де грабитель и прячет в доме краденое добро, да и вообще вся наша семья вот уже три поколения занимается разными дурными делами, в чем легко убедиться, если обыскать башню. В ней хранится ворованное серебро — целых двадцать брусков. Уездный начальник, получив извет, послал к нам стражников, которые и вправду обнаружили под полом серебро. Мужа тотчас схватили и потащили в ямынь. Стали бить и пытать, требуя, чтобы он назвал сообщников и сказал, у кого украл серебро. Муж стал объяснять, что серебро не его, а как оно сюда попало, он не ведает. До сих пор неизвестно, откуда взялись эти деньги. К счастью, владельца их не нашли, поэтому дело записали в число нерешенных, так что преступление мужа за отсутствием улик не доказано.

Муж совсем извелся, пытаясь решить загадку с деньгами. И вот что он думает. Когда-то поместье принадлежало вашей семье, и, может быть, серебро зарыл кто-то из предков, а ваш покойный батюшка ничего об этом не знал и так не смог им воспользоваться. В общем, случилось непредвиденное: деньги принесли людям не пользу, как это обычно бывает, а вред. Не знаю, так это или не так, но только мы решили рассказать об этом вам. Может быть, вы признаете это серебро своим. Ведь деньги непременно должны иметь свою родословную. И если выяснится, откуда они, мой муж будет спасен от смерти. Помогите нам, ваша светлость, мы все отдадим вам: и дом, и строения, и сад с беседками и павильонами, — ведь они созданы руками вашего батюшки, благодаря его старанию и усердию. Как говорят: «Каждая вещь имеет своего хозяина». Значит, все, чем мы владеем, должно по праву перейти к вам. Не откажите же в нашей просьбе, ваша милость!

Спустя много лет, когда властителем страны стал род Минамото, Нобуцура отправился в восточные земли, там, через Кагэтоки Кадзихару, он доложил князю Ёритомо об этом событии. «Замечательный подвиг!» — сказал князь и пожаловал Нобуцуре должность правителя земли Ното.

Юй Сычэнь отнесся к словам женщины с недоверием.

6. Киоу

— В нашей семье есть правило — свободных людей в дом челядинами не брать[111], и больше мне об этом не говорите. Поместье, сад с беседками и другие сооружения действительно принадлежали нашей семье. Но потом батюшка продал их вам, причем открыто и по закону. И получить их обратно, если бы я того захотел, можно, лишь уплатив за них изначальную цену. Что же до серебра, то оно не имеет к нам ни малейшего отношения, следовательно, признать его своим я никак не могу. Обещаю тебе поговорить с господином уездным и попросить его тщательно разобраться в этом деле. Думаю, его можно решить. И если против твоего мужа нет никаких улик, он избежит злой участи и выйдет на волю! А сейчас иди!

Меж тем принц продвигался в северном направлении, по дороге Такакура, потом свернул на восток, на дорогу Коноэ, переправился через речку Камо и углубился в заросли на склонах вершины Ней. В давние времена тоже был сходный случай: императору Тэмму, в бытность его наследным принцем, угрожали мятежники, и он бежал от них в горы Ёсино, переодевшись в женское платье. Вот и ныне принц Мотихито поступил точно так же. Всю ночь напролет блуждая по незнакомым тропинкам, он поранил ноги, ибо не привык ходить пешком по каменистым дорогам, и кровь алым цветом запятнала песок. Пока он пробирался сквозь густые летние травы, обильно унизанные росой, одежда его промокла до нитки, а скорбь, точно влага, казалось, насквозь пропитала душу. Так, на рассвете, добрался он до обители Трех Источников, Миидэра.

Женщина, счастливая, горячо поблагодарила Юя за доброту.

— Спасая бренную жизнь, пришел я, уповая только на вашу помощь! — сказал принц, обращаясь к монахам. Слова эти и потрясли, и обрадовали монахов. Они убрали храм Колеса Закона, Хориндзи, и, проводив туда принца, подали ему приготовленный на скорую руку завтрак. На следующее утро, с восходом солнца, пронесся слух, что принц Мотихито поднял мятеж и скрылся неизвестно куда; новость вызвала смятение в столице. Услышал об этом и государь-инок. «Меня освободили из заточения, — сказал он. — То была радость. А теперь вот оно, горе, которое предсказал Ясутика!»

И все же откуда свалилась на Танов эта беда? В последней главе нашей истории вы найдете ответ на этот вопрос. А заодно узнаете, избавились ли от беды оба супруга.

Как же случилось, что Ёримаса, столь долго мирившийся со своим печальным уделом, ныне внезапно решился поднять мятеж? Всему виной неправедные поступки князя Мунэмори, второго сына Правителя-инока, Киёмори. Ибо как бы высоко ни вознесла судьба человека, какой бы властью ни наделила, во всем надобна осмотрительность — нельзя совершать неподобающие поступки, бросать на ветер опрометчивые слова!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Причина же сия такова: у Накацуны, сына и наследника Ёримасы, имелся прекрасный конь по кличке Деревце, великолепный скакун, буланый, с черной гривой; не было равных ему в быстроте и благородстве нрава. Прослышал об этом князь Мунэмори и послал к Накацуне человека, велев сказать: «Хотелось бы взглянуть на прославленного коня!» «Это правда, я владелец прекрасного скакуна! — отвечал Накацуна. — Но в последнее время я слишком часто ездил верхом, и конь притомился. А посему я отправил его в деревню на отдых».

Благородный удалец придумал план, как наказать алчного богача; мудрый начальник тщательно разбирается в трудном деле

— Коли так, делать нечего! — сказал Мунэмори и больше не заговаривал о коне. Но то один, то другой вассал Тайра твердили наперебой: «Только позавчера я видел этого коня!» — или: «Да и вчера он был на месте!» — или: «Только нынче утром Накацуна ездил верхом на этом коне у себя на подворье!»

Юй Сычэнь вернулся домой и глубоко задумался над рассказом женщины, строя на сей счет разные догадки и предположения. «Вряд ли эти деньги остались от моих предков. Ведь никто в роду об этом никогда не говорил. А какие-то чужие люди узнали. Каким образом? И вот что еще странно. Тот, кто подал в ямынь бумагу, имени своего на ней не поставил, значит, затаил злобу на Танов, находясь с ними во вражде, но почему-то не пожелал назвать себя. Любопытно, что серебро и в самом деле хранилось в башне, и ровно столько, сколько указано в бумаге. Видимо, податель замыслил месть и не пожалел больших денег. Он-то и спрятал загодя эти слитки, чтобы потом осуществить свой план...»

— Вот оно что! — воскликнул Мунэмори, услышав речи вассалов. — Значит, Накацуна солгал мне! Негодяй! Тотчас же доставьте сюда коня!

Юй бился над этой сложной задачей несколько дней, но так и не смог ее решить. Даже во сне она не шла у Юя из головы, и он то бормотал что-то, то вскрикивал. Как-то мать спросила о причине его тревог, и сын подробно рассказал о разговоре с незнакомой женщиной. Старуха тоже ничего не поняла сначала, но потом ее вдруг осенило.

Он приказал вассалам отправиться к Накацуне и написал послание с требованием прислать коня. За один день он посылал к Накацуне не меньше семи или восьми раз. Когда Ёримаса услышал об этих письмах, он призвал сына и сказал:

— Все ясно! Женщина права. Это серебро, конечно же, принадлежит нашей семье! Когда еще жив был твой отец, у него как-то гостил друг, приехавший издалека. Помнится, он прожил в нашей башне несколько дней, а перед отъездом рассказал нам, что видел во сне большую белую мышь, которая, пробежав через комнату, шмыгнула в подпол. Гость сказал отцу, чтобы тот не продавал башню, потому что она может принести богатство. Очевидно, серебро и есть то самое богатство. Оно принадлежит нашему отцу, а потому причинило горе чужим людям. Думаю, тебе следует рассказать об этом в суде, чтобы спасти человека от беды.

— Да будь твой конь хотя бы из цельного слитка золота, все равно, разве можно отвергать подобную просьбу? Тотчас же отошли коня в Рокухару!

Накацуна не смел ослушаться отцовского приказания; пришлось ему отослать коня к Мунэмори. Вдобавок он послал князю стихотворение:

— Не все так просто, как вам представляется, матушка! — возразил сын. — Не пристало государеву служащему рассказывать всякие небылицы о каких-то белых мышах, да еще начальнику уезда! Просто смешно! Ведь он может подумать, что я сочинил всю эту историю, желая одурачить простаков и заполучить деньги... Кстати, батюшка мой никакой мыши не видел, ему гость о ней рассказал. Вот и выходит, что за одной выдумкой появляется другая, а потом распространяются слухи, которые морочат людей. Если бы серебро действительно принадлежало нашей семье, покойный отец непременно знал бы о нем! А тут вдруг оказалось, что его нашли совсем чужие люди, причем не когда-нибудь, а именно сейчас. Нет, этой истории верить нельзя. Вот что я сделаю: потолкую с уездным начальником, попрошу его замять сие странное дело и освободить ни в чем не повинного человека. Это будет благородный поступок, достойный настоящего мужа!



Чтоб увидеть коня,
к нам пожаловать было бы проще…
Неужели теперь
суждено мне расстаться с буланым,
с неизменной моею тенью?!



Не успел он договорить, как в комнату влетел слуга.

Князь Мунэмори на стихи не ответил, зато воскликнул:

— Хозяин! Пожаловал господин начальник уезда!

— Да, славный конь! Но хоть конь и прекрасен, его хозяин меня прогневил — уж слишком он жадничал, даже показать не желал. Поставьте же коню тавро с именем его господина!

— Живей пригласи его в дом. Какая удача! Я так хотел его видеть!

Люди Мунэмори изготовили клеймо с именем Накацуны, выжгли это клеймо на крупе коня и отвели его в княжескую конюшню. С тех пор, стоило кому-нибудь из гостей в Рокухаре сказать: «Хотелось бы взглянуть на прославленного коня!» — как Мунэмори приказывал: «Оседлайте этого чертова Накацуну! Ведите его сюда! Садитесь верхом на эту скотину Накацуну! Хлещите его! Дайте ему кнута!»

Гость и хозяин обменялись церемонными фразами, полагающимися при встрече, после чего начальник уезда, не дав хозяину вымолвить и слова, сразу же перешел к делу.

Гневом запылал Накацуна, услышав о таком оскорблении. «Мунэмори, подло использовав свою власть, отнял коня, который был мне дороже жизни! — сказал он. — Я никогда не прощу ему такую несправедливость! Мало того — теперь он бесчестит меня, делая посмешищем в глазах всей страны!»

— Несколько раз я проверял этих Танов, однако факты о краденых деньгах не подтвердились. Вчера во время очередного допроса обвиняемый заявил, что башня в свое время будто бы принадлежала вашей семье, значит, мол, деньги оставлены вашими предками. Узнав об этом, я решил немедленно засвидетельствовать вам свое почтение и узнать у вас, верно ли это его заявление.

Узнав об этом, Ёримаса сказал сыну

— Моя семья бедствует из поколения в поколение, никаких сбережений у нас нет. Происхождение этих денег неясно, потому признать их своими я не дерзну. Совсем не обязательно, что деньги краденые, но здесь несомненно кроется какая-то тайна. Прошу вас, ваше превосходительство, расследуйте это путаное дело и решите его, как положено настоящему радетелю уезда. А с этого Тана, я думаю, можно снять обвинение.

— Тайра презирают нас, не ставят нас ни во что, оттого и глумятся! Стоит ли дорожить жизнью в мире, где царит такая несправедливость? Нужно выждать удобный случай и отомстить!

— Когда скончался ваш батюшка, я был еще в юном возрасте и, понятно, не знаю всего, что случилось в ту пору. А что, если расспросить вашу матушку? Быть может, она слышала, что предшествовало продаже вашего имения?

Так решил Ёримаса; но впоследствии говорили, что он задумал мятеж не ради одной лишь мести, а для блага всего государства, оттого он и вовлек в заговор принца Мотихито.

— Я у нее уже спрашивал, однако то, что она рассказала, больше похоже на сказку, к тому же сию историю ей рассказывал не отец, а его друг. Мне бы не хотелось повторять всю эту чепуху.

Во время этих событий вспоминался людям покойный князь Сигэмори, прежний Главный министр. Однажды, приехав ко двору, он решил заодно навестить сестру свою, государыню Кэнрэймонъин. В покоях императрицы откуда ни возьмись внезапно выползла змея длиной не менее восьми сяку и запуталась в складках его кафтана. Князь понял, что, если дамы заметят змею, они закричат от страха, государыня испугается насмерть. Крепко схватив змею левой рукой за хвост, а правой — за голову, он тихонько опустил ее в рукав своего кафтана. Потом спокойно встал и кликнул: «Есть здесь кто-нибудь из летописцев шестого ранга?»

Начальник уезда попросил Юя разъяснить ему, что он имеет в виду, Юй решительно отказался. В это время его мать находилась рядом, она стояла позади экрана[112]; стремясь сделать доброе дело, которое зачтется ей на том свете, как говорится, побольше накопить скрытых добродетелей, она велела старшему слуге пересказать слова того гостя. Начальник внимательно выслушал и, подумав, сказал:

На зов откликнулся Накацуна, служивший в дворцовой страже; в ту пору он имел звание всего лишь младшего летописца. Князь Сигэмори передал ему змею. Накацуна принял змею, прошел через книгохранилище во двор, подозвал одного из младших чинов и со словами: «Вот, держи!» — хотел передать ему змею, но тот в страхе покачал головой и убежал прочь. Тогда Накацуна кликнул одного из своих вассалов — то был Киоу, самурай из местности Ватанабэ, — и отдал ему змею. Киоу принял ее, не дрогнув, и уничтожил.

— Послушай, любезный, сходи-ка к госпоже да спроси: жив ли еще тот человек, который видел белую мышь? Где проживает? Богат или беден? В каких отношениях находился с покойным господином Юем? Что их связывало? Может быть, госпожа разъяснит... Это поможет расследованию, — обратился он к Юю. — Возможно, все же удастся раскрыть эту тайну! Кто знает?

На следующий день князь Сигэмори приказал оседлать прекрасного скакуна и отправил его Накацуне с посланием: «Преподношу вам сего коня в награду за вчерашнее ваше образцовое поведение. Пользуйтесь им, когда, закончив службу во дворце, вы под покровом ночи спешите к вашей красавице».

Слуга удалился и, вернувшись через некоторое время, сказал:

— Почтенная госпожа говорит, что тот человек еще не умер, но живет далеко (в такой-то области и в таком-то уезде). Он честный и справедливый, и хотя очень богат, но к деньгам равнодушен. С покойным хозяином он был в большой дружбе и, когда узнал о продаже поместья и башни, предложил деньги, чтобы хозяин выкупил поместье. Но хозяин денег не взял. А о белой мыши он рассказал перед самым отъездом.

Накацуна, в свою очередь, послал князю ответ, гласивший: «Я безмерно счастлив, получив ваш драгоценный подарок, и восхищен мудрым поступком вашей светлости вчера вечером. Ваши движения напомнили мне танец Гэндзёраку»[356].

— Сходи-ка, любезный, еще раз к своей госпоже, спроси, приезжал ли он на поминки, когда умер хозяин. Виделся ли с госпожой, о чем разговаривал.

Слуга снова удалился, а вернувшись, доложил:

Отчего же князь Сигэмори был так великодушен, так мудр, а князь Мунэмори так мало походил на старшего брата? Даже в малой степени не достиг он величия брата! Больше того, он похитил чужого коня, столь дорогого сердцу владельца, и поступком сим вызвал в стране смятение. Поистине это горестно и прискорбно!

— Госпожа ответила, что о кончине хозяина он узнал лишь через десять лет и сразу же приехал, чтобы совершить положенные жертвоприношения. Когда ему сказали, что башня продана, он очень расстроился. Потом спросил госпожу, не получила ли наша семья неожиданного богатства после его отъезда. Госпожа сказала, что нет, никакого богатства, мол, не было. Услышав это, он тяжело вздохнул и сказал: «Значит, тому покупателю повезло. Долго зарился он на ваше имущество, строил козни и наконец, воспользовавшись моментом, прибрал богатство к рукам. Он получил их нечестным путем, а потому обрушится на него беда!» И действительно, всего через несколько дней после его отъезда какой-то человек написал на Тана донос и сразу же началась судебная тяжба. Госпожа часто вспоминает того человека, хвалит его за прозорливость!

В шестнадцатый день пятой луны, едва лишь пала ночная тьма, Ёримаса с сыновьями — старшим Накацуной и младшим Канэцуной, а с ними — чиновник Летописной палаты Накаиэ со старшим сыном и наследником Накамицу и более трехсот их вассалов предали огню свои жилища и поскакали в монастырь Миидэра.

Начальник уезда рассмеялся и сделал поклон в сторону экрана.

— Премного благодарен, почтенная госпожа, за столь ценные сведения! Теперь наконец бестолковый чиновник смог разобраться в таинственном деле, — промолвил он и обратился к хозяину: — Прошу вас, сударь, отправьте в ямынь кого-нибудь из челяди с моей бумагой. Пусть получит двадцать слитков серебра и доставит сюда.

Киоу, воин дворцовой стражи, был вассалом Ёримасы. Он не успел присоединиться к своему господину. Князь Мунэмори призвал Киоу.

— Ваше превосходительство, объясните, пожалуйста, такое решение! — вскричал Юй.

— Отчего ты не последовал за господином твоим Ёримасой и остался в столице? — спросил Мунэмори.

— Это серебро не оставлено предками и не украдено Танами! Оно принадлежит благородному другу вашей семьи, который хотел, чтобы ваш батюшка выкупил имение. Но, как человек благородный, он заупрямился, и его другу пришлось спрятать деньги в подпол, в надежде, что в будущем они окажутся полезными вашей семье. Сказать об этом открыто он не решился, а придумал историю с духами, то есть с белой мышью, уповая на то, что после его отъезда ваш батюшка станет разыскивать клад, но этого не случилось. Приехав на поминки, он узнал, что башня продана, а значит, деньги попали в руки злодеев соседей. Поэтому перед отъездом он подал в суд бумагу, желая разорить богачей. Но сейчас все встало на свои места, и деньги должны вернуться к настоящим владельцам. Вот, собственно, и вся история!

Юй низко поклонился начальнику уезда, выразив восхищение его удивительной прозорливостью, нисколько не уступавшей мудрости судьи Драконова Печать[113]. Но в душе его все же осталось сомнение.

— Я всегда был полон решимости, — почтительно отвечал Киоу, — отдать жизнь за моего господина и первым прийти к нему на помощь, если бы ему грозила опасность. Но сегодня ночью, не знаю почему, мой господин не призвал меня.

— Вполне возможно, что вы правы, и эти деньги оставил тот благородный муж. Но ведь никто не видел этого и подтвердить не может. Поэтому брать серебро мне как-то неловко. Прошу, ваше превосходительство, оставьте его в уездной казне, используйте для помощи голодающим!

В комнату вошел слуга с красной гостевой карточкой в руках.

Тогда сказал ему Мунэмори:

— Хозяин! — тихо сказал он. — У ворот стоит тот человек, который рассказывал про мышь. Говорит, приехал из далеких краев, за тысячи ли, хочет повидаться с вашей матушкой. Я вначале не осмелился мешать вашей беседе, а потом решил все же сказать, ведь уездный начальник все равно о нем знает. Может, пригласить его сюда?

— Выбирай, следовать ли тебе за Ёримасой, изменником и ослушником государя, или перейти на сторону Тайра? В прошлом ты служил и нашему дому. Взвесь же хорошенько, где ждет тебя в будущем процветание. Говори без утайки.

Обрадованный Юй Сычэнь немедленно сообщил о новости чиновнику, от которой тот пришел в радостное возбуждение.

— Скорей, скорей просите его в дом!

— Тяжело мне расторгнуть давнюю связь с господином, которому еще предки мои служили, — в слезах отвечал Киоу, — но могу ли я принять сторону человека, ставшего врагом трона? Отныне я буду служить вам!

Через некоторое время перед ними появился старец, с румянцем отрока и с волосами белее аиста, как говорится в подобных случаях: «Презирай богача, почитай мудреца».

— Я приехал сюда, дабы засвидетельствовать свое почтение супруге моего покойного друга. У меня нет дел к вершителям власти. Извините! — проговорил гость, отвесив церемонный поклон начальнику уезда, дав тем самым понять, что желает удалиться. — Я старец из провинции, явился неожиданно и не хочу мешать вам, господа. Не соблаговолите ли проводить меня к супруге моего друга!

— Если так, хорошо! Увидишь, я не менее щедр и великодушен, чем прежний твой господин! — сказал Мунэмори и с этими словами удалился в свои покои.

— Ах, сударь! Весьма неудобно привлекать вас к нашей беседе, ведь вы приехали издалека! — воскликнул Юй. — Но смею заметить, что господин начальник пожаловал ко мне по одному очень запутанному делу. Поскольку вы уже осчастливили нас своим приходом, осмелюсь попросить вас уделить нам хоть немного времени.

— Здесь ли Киоу?

Старец сел, почтительно сложив руки на груди. Начальник уезда подвинул ему чашечку с чаем.

— Здесь!

— Уважаемый господин, — проговорил он с поклоном. — Лет двадцать назад вы совершили некий благородный поступок, о котором до сих пор никто не догадывался. Поскольку мы нынче собрались вместе, позвольте мне о нем напомнить... Вы спрятали деньги, чтобы помочь вашему другу, однако, желая сохранить сей поступок в тайне, придумали историю о белой мыши. Ведь это сделали вы, не правда ли?

— Здесь ли Киоу?

На лице гостя отразилось замешательство. Он долго молчал, потом наконец промолвил:

— Вы задали мне очень странный вопрос. Я всего лишь простой мирянин и никаких благородных поступков не совершал!..

— Здесь! — так весь день напролет, утром и вечером, спрашивал Мунэмори своих вассалов, а Киоу целый день усердно нес службу наравне с самураями Тайра. Когда же завечерело и князь Мунэмори вышел из своих покоев, Киоу обратился к нему с почтительной просьбой:

В разговор вмешался Юй Сычэнь.

— Мне известно, что историю о белой мыши рассказали именно вы. И вот сейчас обвиняют в краже ни в чем не повинного человека. Я попросил господина начальника пожалеть несчастного и отпустить с миром. Мы потолковали, и кое-что прояснилось. Непонятной осталась лишь история с мышью: где в ней правда, где вымысел. Прошу вас, сударь, объясните!

— Слыхал я, что Ёримаса укрылся в обители Миидэра. Несомненно, вы пошлете туда войско, чтобы разгромить его. Силы Ёримасы невелики, но к нему придут на помощь монахи Миидэры или воины Ватанабэ. Хотелось бы мне встретить и уложить достойных противников! Был у меня пригодный для битвы конь, да его увел один из моих прежних товарищей. Не соблаговолит ли ваша милость одолжить мне коня?

— Разумеется! — отвечал Мунэмори и дал ему одного из лучших своих коней, мышастого скакуна по кличке Сребреник под дорогим седлом.

Старец стоял на своем, твердя, что ему ничего неизвестно. Но тут старая госпожа попросила его рассказать правду, дабы отпустили на волю невинного человека. Гость улыбнулся и поведал историю, которую хранил в тайне вот уже двадцать с лишним лет. Его рассказ во всех мелочах совпал с тем, о чем только что говорил начальник уезда. Он назвал даже номера, выбитые на серебряных слитках, и особые клейма. Послали проверить — и в самом деле все сошлось. Начальник уезда и хозяин отдали должное поступку гостя, а тот вместе с Юем по достоинству оценил прозорливость начальника. Потом начальник и гость принялись расхваливать хозяина, который, презрев былую вражду, преисполненный доброты к людям, совершил благородный поступок. В будущем его несомненно ожидает блестящая карьера, что можно сказать, даже не прибегая к волшбе. Они, не переставая, расхваливали друг друга, а в это время стоявшие поодаль два стражника, прикрыв рот рукавом, подсмеивались над своим начальником.

— Вот те на! Наш начальник издал приказ изловить подателя безымянного извета, а он тут как тут. Допросил его начальник без пыток и теперь сидит и мирно беседует с ним. Чудеса!

Киоу возвратился домой. «Поскорее наступила бы ночь! — думал он. — Я поскачу на этом коне в обитель Миидэра и сложу голову в битве, защищая моего господина!» Болью сжималось его сердце, когда с наступлением ночи он укрыл жену и детей в тайном убежище, а сам поскакал в монастырь Миидэра. На нем был яркий узорный кафтан, украшенный по швам маленькими кисточками из шелковых нитей, поверх кафтана — алый панцирь, наследие отца и дедов. Шлем, украшенный серебряными бляшками, был туго завязан шнурами под подбородком. На боку висел большой грозный меч, за спиной — колчан и в нем двадцать четыре стрелы с черной полосой по белому оперению. Памятуя обычай воина императорской стражи, он даже в спешке не забыл вложить в колчан две особые стрелы, украшенные соколиными перьями. Сжимая в руке лук, крытый лаком, оплетенный пальмовым волокном, вскочил он на дареного скакуна. Один из его вассалов следовал за ним на подменном коне, другой держал щит господина. Киоу предал огню свой дом и пустился вскачь к обители Миидэра.

Возвратившись в ямынь, начальник приказал одному из служащих отнести деньги по назначению, но взять от хозяина расписку. Юй, однако, денег не принял. Он написал начальнику уезда письмо, в котором просил отдать их Танам как выкуп за старое поместье. Совершив поступок, достойный благородного удальца, он возжелал прежде всего выполнить волю своего родителя. К тому же он хотел, чтобы супруги Тан купили себе новый дом. Таким образом, Юй совершил деяние, как говорится, благое не только для дающего, но и для берущего, явив тем самым высокое благородство и гуманность.

Когда в Рокухаре заметили пламя, поднимавшееся из усадьбы Киоу, там поднялся великий переполох. Мунэмори опрометью выбежал из покоев.

Начальник уезда поступил в точности, как просил его Юй. Он отпустил Тана на свободу, отдал ему деньги, у него же забрал купчую на поместье и башню, которые возвращались прежнему владельцу. В тот же день в Башне Трех согласий Юй поднял чару во здравие Неба.

— Нынче пришло воздаяние за добрые дела, свершенные моим родителем, и за дурные поступки семьи Тан. Оно оказалось щедрым и суровым одновременно. Отсюда мораль: добро надобно делать от всего сердца, отринув сомнения.

— Здесь ли Киоу? — спросил он.

Супруги Тан выполнили свое обещание: написали бумагу и заявили, что отдают себя в полное распоряжение Юя. Они даже принесли Юю деньги, которые получили в ямыне, однако Юй их не взял, объяснив свой поступок и тем успокоив супругов. Тогда они сказали, что в честь Юя закажут поминальную таблицу, а деньги используют на благие дела. Итак, Юй не взял супругов Тан в услужение, но опекал их как настоящий глава рода, являя всякий раз доброту. Он относился к ним, как к близким людям, и не давал в обиду.

Впоследствии появились стихи, в которых излагалась эта история. В них есть строки, предостерегающие алчных богачей от захвата чужих богатств. Вот эти стихи:

Но на сей раз ответ гласил: «Его нет!»



Самой лучшей земли отрезал
И чужим ее отдал людям,
Но к нему земля эта снова,
Да. еще с людьми, возвратилась.
Лишь явив доброту и щедрость,
В этой жизни счастливы будем,
А погонишься за наживой —
Попадешь к небесам в немилость.



— О! — воскликнул Мунэмори. — Мы поддались на обман, он ловко провел меня. Догоните его и схватите!

БАШНЯ ЛЕТНЕЙ УСЛАДЫ





Но воины колебались, страшась преследовать Киоу, ибо он славился искусством стрельбы из лука.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«У него двадцать четыре стрелы в колчане, значит, двадцать четыре наших воина будут наверняка убиты… Не стоит чересчур торопиться!» — решили они и вскоре прекратили погоню.

Прекрасные девы шутят у пруда, заросшего лотосом, юноша с ликом небожителя издали любуется цветами

В стихах говорится:

Тем временем в обители Миидэра воины Ватанабэ вели речь о Киоу:

— Надо было взять Киоу с собой! Он остался в Рокухаре. Какие жестокие пытки терпит он в этот миг!



Две сестрицы в селеньях разных живут,
Часто ходят друг к другу в гости, —
Две красавицы юных на двух берегах,
А меж ними — узенький мостик.
Рано утром к реке сговорились прийти,
Чтобы лотосы рвать с рассвета,
А которая позже на берег придет,
Той грести в наказанье за это.


Вот пришли, чтобы лотосов свежих нарвать,
Задержались на влажном прибрежье
И, потупясь почтительно, к духам святым
Обратились в робкой надежде.
Поклонились смиренно, стали просить,
Чтобы замуж скорей их отдали.
Но появится ли благовещий знак?