Он недоволен датским двором, находит дворец безвкусным. Золото, золото, всюду золото, покрытое золотом. Никакого стиля. Их парады жалки. Солдаты идут не в ногу, поворачиваются медленно и нечетко. Разврат и безнравственность при дворе «даже хуже, чем у нас». Дания едва ли может представлять для Швеции военную угрозу — такова его оценка.

Плохой вкус и медленные повороты.

Главное его внимание привлекают, однако, королевская чета и Струэнсе.

«Но самым странным из всего являются хозяин дворца и все, что его окружает. У него хорошая фигура, но он такой маленький и худощавый, что его можно с легкостью принять за тринадцатилетнего ребенка или за девочку, переодетую мужчиной. Мадам Дюлондель[18] в мужской одежде была бы на него очень похожа, и я полагаю, что король совсем не на много крупнее нее.

То, что делает его совсем непохожим на короля, так это то, что он не носит никаких орденов, и мало того, что он уклоняется от ношения Серафимского[19] ордена, так он не носит даже орденскую звезду. Он очень походит на нашу шведскую кронпринцессу и говорит, как она, с той разницей, что он говорит больше. Он кажется робким и, сказав что-нибудь, поправляется в точности, как она, и, похоже, боится, что сказал какую-то глупость. Его походка несколько отличается от обычной, под ним словно бы подкашиваются ноги.

Королева же — нечто совсем иное. Она производит впечатление предприимчивой, сильной и крепкой. Она держит себя очень непринужденно и раскованно. Говорит оживленно и остроумно, и очень быстро. Она ни красива, ни дурна; роста такого же, как и большинство людей, но полноватая, хотя и не толстая, всегда одета в костюм для верховой езды, в сапогах, и все дамы ее свиты вынуждены одеваться так же, как и она, в результате чего в театре, да и повсюду, дам из ее окружения всегда можно отличить от других».

Он также внимательно понаблюдал и за Струэнсе. За столом тот сидел напротив королевы. Он «косился» на королеву таким образом, что это не понравилось шведскому кронпринцу. «Но самое странное то, что Струэнсе сделался хозяином дворца, и что он управляет даже королем. Недовольство этим невероятно велико и, похоже, с каждым днем нарастает. Если бы у этой нации было столько же сил, сколько на данный момент существует недовольства, дело могло бы принять серьезный оборот».

Дело происходит осенью. Шведский кронпринц, впоследствии король Густав III — он унаследует трон в тот же год, но позднее — полагает, что кое-что подметил.

И кое-что действительно произошло.

Глава 8

Живой человек

1

Гульбергу часто казалось, что он видит историю, как реку, которая, неумолимо расширяясь, течет к морю и там соединяется с большой водой, представлявшейся ему прообразом Вечности.

Перемещения этих вод были волей Господней. Сам он — лишь неприметным наблюдателем на берегу.

Это, по всей видимости, отводило ему не такое уж большое место в историческом процессе. Но в то же время он думал, что этот маленький неприметный наблюдатель, Гульберг, то есть он сам, со своими ясными, холодными голубыми глазами, благодаря своей незначительности, выносливости и своим зорким, никогда не мигающим глазам, был наделен некой ролью. Он был не только наблюдателем неумолимой власти Господней, но и толкователем водоворотов. Река эта по своему характеру была непостижимой. Но кое-кому было дано видеть подводные течения, овладевать логикой непостижимого и проникать в тайны Господней воли.

Именно поэтому он, на всякий случай, и организовал себе осведомителей.

После свидания со вдовствующей королевой в Дворцовой церкви, он понял, в чем заключается его задача. Не только в роли толкователя. Ведь толкование должно иметь какое-то направление. Его задачей было любить ее маленького сына, этого маленького уродца; и через любовь к нему, самому ничтожному, Господня воля, в конце концов, воплотится в Дании.

Но Господня воля заключалась, прежде всего, в том, чтобы выжечь всю грязь и спалить просветительские мысли в великом Господнем огне.

Свидание в Дворцовой церкви имело очень большое значение. Но он не сделался каким-то нанятым подручным. Эта задача, это призвание не были результатом жажды вознаграждения. Его нельзя было купить. Он хотел сказать это вдовствующей королеве во время свидания в церкви, но так и не смог. Слово «вознаграждение» его обидело. Она не понимала, что его нельзя купить. Он не стремился к получению титулов, вознаграждений, власти; он хотел оставаться неприметным человеком, чьей задачей было истолкование великих и непостижимых вод Господних.

Развитие ситуации вызывало у него большое беспокойство. Связано это было с тем, что он полагал, будто Струэнсе тоже нельзя было купить. Если на самом деле купить его было можно, то Гульберг пока еще не знал чем. Возможно, купить его было нельзя. Возможно, это большое дерево следовало валить иначе; но тогда ему необходимо было раскусить Струэнсе, понять, где у него уязвимое место.

Струэнсе был парвеню и в этом отношении походил на самого Гульберга. Они оба были маленькими кустиками среди больших, поднявшихся высоко деревьев. Эти образы он обожал. Кустик, дерево, поваленный лес. И финальный триумф. Иногда он мог ненавидеть Струэнсе с любовью, почти с сочувствием, быть может, с нежностью. Но он знал, что его задача заключается в том, чтобы его раскусить.

Он боялся, что Струэнсе не был обычным интеллектуалом. Но он догадывался, где находится его уязвимое место. Только Гульберг, стоящий на берегу реки, понял это. Как не парадоксально, но слабость Струэнсе состояла в том, что он не жаждал власти. Что его лицемерный идеализм был искренним. Возможно, Струэнсе не хотел давать власти захватить себя, сделать себя продажным. Возможно, он уклонялся от большой игры. Возможно, он был абсолютно чистым человеком, но служившим злу. Возможно, он питал наивную надежду, что чистота реальна. Возможно, он не хотел мараться о власть. Возможно, ему удастся противостоять грязи власти, не убивать, не уничтожать, не играть в большую игру власти. Суметь остаться чистым.

И что именно поэтому Струэнсе был обречен на гибель.

2

Гульберг следил за большой поездкой по Европе на расстоянии, почти день за днем, благодаря своим информаторам. Никак не меняясь в лице, он читал письма об этом сумасшедшем расточительстве. Тем не менее, он совершенно не волновался, пока не пришли первые письма из Парижа.

Тогда он понял, что появилась новая угроза.

Кто мог это предвидеть. Предвидеть мог Рантцау. Он рекомендовал Струэнсе и должен был знать. Сообщение о встрече короля с энциклопедистами переполнило чашу. Поэтому в июне он имел с графом Рантцау продолжительную беседу.

Она прошла в деловом тоне. Гульберг воспроизвел выдержки из curriculum vitae Рантцау, включая утверждения о его шпионаже в пользу русской императрицы и то, как важно было забыть об этом незначительном инциденте, учитывая невероятно жестокие наказания за государственную измену. Он кратко набросал условия игры. В некоторых вещах они сошлись: что Струэнсе был парвеню и что он смертельно опасен.

Рантцау, со своей стороны, в основном молчал или проявлял нервозность.

Гульберг получил подтверждение всему. Рантцау был человеком совершенно бесхарактерным.

Кроме того, у него большие долги.

Во время разговора Гульберг принуждал себя к величайшей сдержанности, чтобы его презрение оставалось незамеченным. Высокие, красивые деревья можно было покупать, и тогда они будут повалены.

А маленькие кустики — нет.



В мае ситуация стала непонятной и потому опасной. В июле ему пришлось особым образом отчитываться перед вдовствующей королевой.

Встречу они назначили в Придворном театре, где едва ли могли быть заподозрены в том, что их беседы в ее ложе носят конспиративный характер, и поэтому, благодаря высокой степени публичности, это место прекрасно подходило для ведения секретных разговоров.

Кроме того, оркестр настраивал инструменты.

Он быстро и подробно изложил основное. В мае маленькому кронпринцу было сделано кровопускание, которое прошло успешно. Это укрепило позиции Молчуна. Интрига заключается в том, что Хольк — в немилости, Рантцау — в милости, но бесхарактерный и неопасный человек. Бернсторфа осенью должны отправить в отставку. Струэнсе уже больше не протеже Рантцау и скоро завладеет всей властью. Поэтому Рантцау его ненавидит, но считает себя единственным и ближайшим другом Струэнсе. Бранд — в милости. Король, абсолютно бесконтрольно, механически подписывает декреты. Струэнсе на следующей неделе должны назначить конференц-советником с годовым жалованием в тысячу пятьсот риксдалеров. Послание, касающееся запрещения, или «прекращения» выдачи орденских знаков и вознаграждений, которое король подписал на прошлой неделе, было написано Молчуном. Ожидается поток «реформ».

— Откуда вы знаете? — спросила вдовствующая королева. — Струэнсе, вероятно, вам об этом не рассказывал.

— Но, быть может, Рантцау, — ответил Гульберг.

— Разве он не единственный друг Струэнсе?

— Струэнсе отказался дать распоряжение о списании его долгов, — кратко объяснил Гульберг.

— Интеллектуал с долгами столкнулся с просветителем, имеющим принципы, — задумчиво, словно про себя, сказала вдовствующая королева. — Трагедия для обоих.

Тогда Гульберг стал развивать свой анализ ситуации. То, что Струэнсе еще недавно называл «языковой обработкой» королевских декретов, является теперь неприкрытым осуществлением власти. Король подписывает все, что предлагает Струэнсе. Реформы текут рекой. Планы, которые вскоре реализуются, включают: неограниченную свободу печати, свободу вероисповедания, то, что таможенные сборы с Эресунда[20] пойдут теперь не двору, а государству; решение крестьянского вопроса и отмену крепостного права, отмену выплат не окупающим себя предприятиям, принадлежащим дворянству, реформу здравоохранения, а также длинный перечень мелочей, как, например, конфискацию церковных помещений на Амалиегаде и превращение их в детский приют.

— Детский приют для ублюдков, — с горечью вставила вдовствующая королева.

— А также, естественно, запрет на применение пыток при допросах.

— Этот пункт, — возразила вдовствующая королева, — будет, во всяком случае, определенно отменен, когда эту крысу поймают и обезвредят.

Тут музыканты закончили настраивать инструменты, и вдовствующая королева, наконец, шепотом спросила:

— А что думает о Струэнсе королева?

— О ней, — тоже шепотом ответил Гульберг, — никто ничего не знает. Но когда кто-нибудь что-то будет знать, мне станет об этом известно первому.

3

Она все чаще приказывала везти ее вдоль берега. Она выходила и в ожидании стояла возле самой воды. Запах был тот же — море и водоросли — и все же не тот. Сперва это была только тоска. Потом — сочетание желания и смерти. Потом — что-то другое.

Возможно, это было как-то связано со Струэнсе. Ей хотелось узнать, что это такое.

Она спросила, где он находится, и все разузнала; поэтому она перенесла свою послеобеденную прогулку к королевским конюшням, откуда доктор Струэнсе по вторникам и пятницам обычно совершал выезды верхом.

Он действительно был там. Поэтому-то она и отправилась туда без сопровождения придворных дам. Она отправилась туда, чтобы понять, что именно вызывает у нее ярость, и чтобы поставить его на место.

Он как раз седлал свою лошадь, и поскольку она решила поставить его на место и пребывала в ярости, она сразу перешла к делу.

— Доктор Струэнсе, — сказала она, — вы заняты верховой ездой, я не хочу вам мешать, вы ведь так заняты.

Он лишь растерянно поклонился, продолжая седлать лошадь, но ничего не сказал. Это было неслыханно. Малейшее знакомство с придворным этикетом говорило, что он обязан отвечать, и предписанным, почтительным образом; но он ведь был плебеем.

— Вы оскорбляете королеву Дании, — сказала она, — я к вам обращаюсь, а вы не отвечаете. Какая наглость.

— Я этого не хотел, — сказал он.

Он, казалось, даже не испугался.

— Вечно заняты, — добавила она. — Что вы, собственно говоря, делаете?

— Я работаю, — сказал он.

— И что же это за работа?

— Я нахожусь на службе у короля. Готовлю документы. Беседую. Иногда даю советы, если это угодно королю.

— Вы обещали давать мне уроки верховой езды, я позволила вам это обещать, и после этого у вас нет времени! нет времени! но берегитесь, вы можете впасть в немилость! НЕМИЛОСТЬ!!!

Тогда он перестал седлать лошадь, повернулся и только посмотрел на нее изумленно, а возможно, и с раздражением.

— Могу ли я спросить, — добавила она настолько вышедшим из-под контроля голосом, что в какое-то мгновение услышала это сама и преисполнилась стыда, — могу ли я спросить, так ли уж необходима эта РАБОТА, могу ли я об этом спросить? ведь могу!!! И что…

— Я должен ответить? — спросил он.

— Отвечайте, доктор Струэнсе.

Это произошло так внезапно. Она этого не ожидала. Он ответил ей с какой-то внезапной яростью, поразившей их обоих.

— Ваше Величество, при всем уважении, я действительно работаю, — сказал он, сдерживая гнев, — но не так много, как следовало бы. То, над чем мне следовало бы работать, требует времени, а у меня его нет, спать я тоже должен, меня не хватает, но никто не может сказать, что я не стараюсь. Я прекрасно знаю, чего я не делаю, к сожалению, Ваше Величество, к сожалению; мне следовало бы работать над тем, чтобы привести эту проклятую Данию в порядок, работать над правами крестьян, а я этого не делаю; над тем, чтобы сократить королевский двор наполовину, как минимум! как минимум!!! этого я тоже не делаю; над тем, чтобы изменить законы и чтобы матерей незаконнорожденных детей не подвергали наказанию, НЕ ПОДВЕРГАЛИ НАКАЗАНИЮ!!! этого я не делаю, работать над тем, чтобы отменить эти лицемерные наказания за неверность, этого я тоже не делаю, глубокочтимая моя Королева, я не работаю! не работаю!!! над таким безумным множеством вещей, над которыми следовало бы, но я не могу, я долго могу продолжать примеры того, над чем я не работаю!!! я могу…

Внезапно он оборвал свою речь. Он знал, что зашел слишком далеко. На долгое время воцарилось молчание, потом он сказал:

— Я прошу прощения. Я прошу Вас… простить меня. За эту…

— Да?

— Непростительную оплошность.

Она вдруг почувствовала себя совершенно спокойной. Ее ярость исчезла, не потому, что она поставила его на место, не потому, что ее саму поставили на место; нет, просто ярости больше не было.

— Какая красивая лошадь, — сказала она.

Да, лошади были прекрасные. Как замечательно, должно быть, работать среди этих прекрасных животных. Их кожа, их ноздри, их глаза, так тихо и спокойно ее разглядывающие.

Она подошла к лошади, погладила ее круп.

— Какое красивое животное. Как вы думаете, лошади любят свои тела?

Он не ответил. Она продолжала гладить: шея, грива, голова. Лошадь стояла неподвижно и ждала. Королева не повернулась к Струэнсе, а только тихо произнесла:

— Вы меня презираете?

— Я не понимаю, — сказал он.

— Вы думаете: юная красивая девушка, семнадцать лет, глупая, совсем не видела мира, ничего не понимает. Красивое животное. Ведь так?

Он только покачал головой.

— Нет.

— А какая же я тогда?

Он начал медленно чистить лошадь, потом остановился.

— Живая.

— Что вы хотите сказать?

— Живой человек.

— Так вы это увидели?

— Да. Я это увидел.

— Как хорошо, — сказала она очень тихо. — Как… хорошо. В Копенгагене не так уж много живых людей.

Он посмотрел на нее.

— Этого Ваше Величество знать не может. За пределами двора тоже существует мир.

Она подумала: это правда, но подумать только, что он смеет говорить это. Быть может, он увидел что-то еще, кроме бронированного военного корабля или тела. Он видит что-то другое, и он смелый. Но он это говорит, потому что видит во мне маленькую девочку, или он это говорит, потому что это правда?

— Я понимаю, — сказала она. — Вы думаете, что она совсем не видела мира. Не так ли? Ведь так вы считаете? Семнадцать лет, никогда не жила за пределами двора? Ничего не видела?

— Дело не в годах, — сказал он тогда. — Некоторые доживают до ста лет и все равно ничего не видят.

Она посмотрела на него в упор и впервые почувствовала, что не боится, не ощущает ярости, а лишь спокойствие и любопытство.

— Это ничего, что вы рассердились, — сказала она. — Так прекрасно видеть кого-то, кто… горит. Кто живой. Я такого прежде не видела. Это было замечательно. Теперь вы можете отправляться в путь, доктор Струэнсе.

4

Кабинет, в виде исключения, собрался в полном составе, когда король изволил сообщить, что доктор медицины И. Ф. Струэнсе назначается королевским докладчиком и ему присваивается титул конференцсоветника.

Этого ждали. Никто и бровью не повел.

Далее он сообщил, что не видит необходимости в каких-либо еще заседаниях Кабинета до конца сентября, и что королевские декреты, которые он за это время подпишет, утверждения Кабинетом не потребуют.

Воцарилась леденящая, парализующая тишина. Этого никто не ожидал. Что же это означало на практике?

— Одновременно с этим я хочу всемилостивейше сообщить, — сказал в заключение король, — что сегодня соблаговолил назначить свою собаку Витрия государственным советником, и отныне с ней следует обращаться с подобающим данному титулу почтением.

Тишина длилась очень долго.

Потом король, не говоря ни слова, поднялся, все последовали его примеру, и зал опустел.

В коридоре перед залом на несколько минут стали образовываться маленькие группки, которые тут же расходились. За это короткое время Гульберг, однако, успел обменяться несколькими словами с гофмаршалом графом Хольком и министром иностранных дел графом Бернсторфом.

— Страна, — сказал он, — стоит на пороге самого ужасного за всю свою историю кризиса. Встречаемся вечером у вдовствующей королевы, в девять часов.

Ситуация была странной. Гульберг, казалось бы, пренебрег титулами и нарушил этикет. Но ни одного из этих двоих это не задело. И потом он, как ему позднее подумалось, «безо всякой необходимости», добавил:

— Строжайшая секретность.

На следующий день на утренней встрече присутствовали только трое.

На ней был король Кристиан VII, его собака — только что назначенный государственный советник шнауцер Витрий, лежавший и спавший на ногах короля, а также Струэнсе.

Струэнсе документ за документом передавал королю, который, однако, через некоторое время движением руки показал, что желает сделать в работе перерыв.

Король упорно смотрел в стол, он не барабанил пальцами, у него не было никаких конвульсий, но на его лице, казалось, лежала печать такой великой скорби, что Струэнсе в какой-то момент испугался.

Или, может быть, это было несказуемое одиночество?

Потом король, не поднимая взгляда, голосом, свидетельствовавшим об абсолютном спокойствии и большой концентрации, сказал:

— Королева страдает меланхолией. Она одинока, она — чужая в этой стране. Я обнаружил, что не могу облегчить эту меланхолию. Вы должны снять эту ношу с моих плеч. Вы должны взять королеву на себя.

После недолгой паузы Струэнсе сказал:

— Мое единственное желание — чтобы из отношений между супругами ушла напряженность.

На это король лишь повторил:

— Вы должны снять эту ношу с моих плеч.

Струэнсе уставился на лежащие перед ним бумаги. Кристиан не подымал глаз. Собака крепко спала на его ногах.

5

Он никак не мог в ней разобраться.

Струэнсе видел ее в Альтоне, во время остановки перед прибытием в Копенгаген, и едва ли он тогда ее разглядел. Было совершенно очевидно, что тогда она была ребенком, и ребенком испуганным.

Он возмутился. С людьми нельзя было так обращаться. Но тогда он ее не разглядел.

Потом он ее разглядел. Он вдруг понял, что она таит в себе огромную опасность. Все говорили о ней как о «прелестной» и «очаровательной», но ведь именно это и требовалось говорить о королевах. Это ничего не означало. Все исходили из того, что она была безвольной и очаровательной, и что жизнь ее сделается адом, хотя и рангом выше, чем у жен бюргеров, и просто как на другой планете по сравнению с женами из народа. Но что-то в ней заставляло его думать, что маленькую англичанку недооценивают.

У нее была потрясающая кожа. У нее были очень красивые руки. Однажды он поймал себя на том, что представляет себе, как ее рука смыкается вокруг его члена.



Ее желание научиться верховой езде было обескураживающим.

Она почти всегда обескураживала его, в те немногие разы, когда они встречались. Ему казалось, что он видит, как она вырастает, но не знал, к чему это приведет.

Организовать первый урок верховой езды было несложно. Но когда условленный час настал, она прибыла одетой в мужской костюм; ни одна женщина из королевского дома никогда не ездила на лошади по-мужски, то есть верхом.

Это считалось непристойным. Тем не менее, она пришла одетой в мужской костюм для верховой езды.

Он оставил это без комментариев.

Он мягко взял ее за руку и подвел ее к лошади для первого урока.

— Первое правило, — сказал он, — осторожность.

— А второе?

— Смелость.

— Второе мне нравится больше, — сказала она на это.

Лошадь была тщательно подобранной и очень спокойной. Они катались в Бернсторфском парке час.

Лошадь шла очень спокойным шагом. Все получалось очень хорошо.

Она ехала верхом, впервые в жизни.

Открытые поля. Заросли деревьев.



Струэнсе ехал рядом с ней. Они разговаривали о животных.

Как животные передвигаются, умеют ли животные мечтать, существует ли у них представление о собственной жизни. Присуще ли их любви нечто особенное.

Могут ли они сами ощущать свои тела, как они относятся к людям, о чем может мечтать лошадь.

Королева сказала, что в ее представлении лошади отличаются от других животных. Что они рождаются неказистыми, с чересчур длинными ногами, но что они очень быстро начинают осознанно относиться к своей жизни, к своему телу, и мечтать; что они могут испытывать страх или любовь, что у них есть тайны, которые можно прочесть, если заглянуть им в глаза. Необходимо заглядывать им в глаза, тогда понимаешь, что лошади мечтают, когда спят, стоя, окруженные своими тайнами.

Он сказал:

— Я понимаю, что никогда в жизни не осмеливался заглянуть в мечту лошади.

И тогда королева засмеялась, впервые за свое почти трехгодичное пребывание в Копенгагене.



Уже на следующий день распространились слухи.

Проходя под сводами дворца, Струэнсе встретился с вдовствующей королевой; она его остановила.

Ее лицо было словно каменное. Строго говоря, у нее всегда было каменное лицо; но сейчас за этой маской чувствовалась ярость, делавшая ее почти устрашающей.

— Доктор Струэнсе, — сказала она, — мне сообщили, что королева ездила на лошади в мужском костюме, и к тому же верхом. Это верно?

— Верно, — сказал он.

— Это нарушение этикета и это непристойно.

— В Париже, — ответил он, — дамы всегда так ездят. В континентальной Европе это не считается непристойностью. В Париже это…

— В Париже, — быстро возразила она, — полно безнравственности. Нам незачем импортировать все это в Данию.

Он отвесил поклон, но не ответил.

— Только еще один вопрос, доктор Струэнсе, об этих континентальных… мыслях.

Он слегка поклонился.

— В чем заключается конечная цель этих… просветителей? Я просто… интересуюсь?

Он стал тщательно подбирать слова.

— Создать на земле небо, — сказал он, чуть заметно улыбнувшись.

— А что тогда произойдет… с настоящим… небом? Я имею в виду небеса Господни.

Он с той же мягкой улыбкой ответил:

— Тогда оно сделается… по их мнению… не столь необходимым.

Вдовствующая королева очень спокойно произнесла:

— Я понимаю. Именно поэтому этих богохульников и необходимо уничтожить.

Потом она развернулась и ушла.

Струэнсе долго стоял, не двигаясь и глядя ей вслед. Он думал: «Вообще-то я совсем не сильный человек. Я могу ощущать леденящий приступ боязни, когда ко мне обращается старая женщина. Если в истории виднеется щель и в нее следует протиснуться, — правильно ли, чтобы эту задачу брал на себя человек, способный ощущать страх перед старой женщиной?»

Потом он подумал: «Противники начинают проявляться. Не только эта старая женщина. Дворянство. Гульберг. Их много. Круг противников скоро очень отчетливо обозначится.

Тех, кто „против“, я, пожалуй, могу выделить. Но, кто же, „за“»?

Глава 9

Хижина Руссо

1

Все труднее понять, что происходит.

Конус света, кажется, сужается вокруг нескольких стоящих на сцене актеров. Однако они пока стоят, отвернувшись друг от друга.

Совсем скоро они будут готовы подать реплику. Их лица еще не видны. Тишина.



Когда Кристиан как-то вечером, уже не в первый раз, начал рассказывать Струэнсе о своих ночных кошмарах, связанных с мучительной смертью сержанта Мёрля, и запутался в деталях, тот неожиданно принялся расхаживать по комнате и гневно велел ему прекратить.

Кристиан изумился. Пока еще был Ревердиль, до того, как его выслали в качестве наказания, ему можно было об этом говорить. Струэнсе же, похоже, потерял самообладание. Кристиан спросил, почему. Струэнсе сказал:

— Ваше Величество не понимает. И никогда не давали себе труда понять. Хотя мы уже так давно знаем друг друга. Но я отнюдь не сильный человек. Я испытываю страх перед болью. Я не хочу думать о боли. Меня легко напугать. Дело обстоит именно так, о чем Ваше Величество знали бы, прояви Ваше Величество интерес.

Кристиан с удивлением наблюдал за Струэнсе во время его вспышки и потом сказал:

— Я тоже боюсь смерти.

— Я не боюсь смерти!!! — нетерпеливо сказал Струэнес. — Только боли. Только боли!!!



Существует рисунок, сделанный в конце лета 1770 года, изображающий негритенка и принадлежащий руке Кристиана.

Вообще-то он рисовал очень редко, но сохранившиеся рисунки выполнены с большим талантом. Этот рисунок изображает Моранти — негритенка-пажа, которого Кристиану подарили для облегчения его меланхолии и «чтобы ему было, с кем играть».

Никому не следовало так выражаться. Меланхолия была подходящим словом, а не приятелем для игр. Но Бранд, которому пришла в голову эта идея, выражается именно так: приятель для игр для Его Величества. Вокруг короля распространилась атмосфера глухого отчаяния. Найти приятеля для игр среди придворных было трудно. Король, казалось, концентрировал отпущенную ему на день энергию на том часе, когда он подписывал документы и деловые письма, которые ему предлагал Струэнсе; но как только они расставались, на него нападала апатия, и он погружался в свое бормотание. Бранд устал от общества короля и купил ему в качестве игрушки пажа-негритенка. Когда он запросил разрешение, Струэнсе лишь с неодобрением покачал головой, но согласился.

Положение Струэнсе при дворе было теперь столь очевидным, что его согласие требовалось и для покупки негров-рабов.

Усталость его была вполне объяснимой, заявил Бранд, поскольку развлечение Его Величества не могло считаться входящим в непосредственные задачи директора театра. На самом же деле Бранд был обессилен и взбешен. Общение с Его Величеством становилось все более однообразным, поскольку тот часто целыми днями сидел на стуле, размахивал руками, бормотал про себя или тупо смотрел в стену. Король, кроме того, имел привычку ставить стул возле стены, повернув его таким образом, чтобы не видеть ничего вокруг.

Что было делать Бранду? Разговаривать трудно. Он ведь не мог становиться между стулом и стеной, объяснял он Струэнсе.

— Делайте, что хотите, — сказал Струэнсе. — Все равно это сумасшедший дом.

Негритенка-пажа назвали Моранти.



Моранти суждено было сыграть определенную роль в дальнейших событиях, также, как и в одном дипломатическом донесении.

Позднее, той же осенью, когда ситуация обострилась, и тревожные сведения о власти Струэнсе достигли иностранных держав, французский посланник попросил аудиенции у короля. Но когда посол прибыл, в комнате оказался только Струэнсе, который объявил, что король Кристиан VII нездоров, но что он хотел бы заверить посланника французского правительства в своем почтении и преданности.

— Доктор Струэнсе… — начал было французский посланник, но Струэнсе его немедленно поправил.

— Конференц-советник.

Атмосфера была напряженной и враждебной, но благопристойной.

— … до нас дошли слухи о почти… революционных планах датского монарха. Интересно. Интересно. Мы ведь хорошо знакомы с подобными настроениями в Париже. И относимся к ним критически. Как вам, наверное, известно. Мы хотели бы, со всем уважением, удостовериться в том, что темные… революционные… силы по недоразумению! по недоразумению! не вырываются на волю. У вас. И в Европе. И что зараза просвещения… да, именно так я, пожалуй, и хотел бы выразиться, зараза! не распространяется. И поскольку мы знаем, что юный монарх к вам прислушивается, мы хотели бы…

Вопреки этикету, Струэнсе не предложил французскому посланнику сесть; оба они стояли друг против друга, на расстоянии около пяти локтей.

— В Париже боятся? — спросил Струэнсе с легкой иронией в голосе. — Боятся этой маленькой, незначительной страны Дании? Вы это хотите сказать?

— Возможно, нам просто хотелось бы знать, что происходит.

— То, что происходит, — дело Дании.

— Которое не касается…?

— Вот именно.

Посланник посмотрел на Струэнсе ледяным взором и запальчиво, словно бы на мгновение утратив самообладание, произнес:

— Просветителям, к каковым относитесь и вы, доктор Струэнсе, не пристало быть дерзкими!

— Мы просто реалисты.

— Но если королевская власть в опасности…

— Она не в опасности.

— Мы слышали иное.

— Тогда перестаньте слушать.

Внезапно с дворцового двора послышались дикие крики. Струэнсе вздрогнул и подошел к окну. Его взору предстал король Кристиан VII, игравший со своим пажом. Кристиан изображал скаковую лошадь, маленький негритенок сидел у него на спине, с диким криком размахивая кнутом, а Его Величество полз вперед на четвереньках.

Струэнсе обернулся, но было поздно. Французский посланник последовал за ним к окну и все видел. Стиснув зубы, Струэнсе задернул шторы.

Но ситуация была предельно ясной.

— Господин Струэнсе, — сказал французский посланник с презрением и яростью в голосе, — я не идиот. Как и мой король, как и другие правители Европы. Я говорю это с прямотой, которую вы так цените. Вы играете с огнем. Мы не позволим, чтобы в этой поганой маленькой стране вспыхнул большой, все истребляющий революционный пожар.

Затем — аккуратный поклон, как и подобает.



Ситуация там, во дворе, была предельно ясной и очевидной. От этого было никуда не деться.

Был ли это самодержавный правитель с факелом разума в руке? Или безумец? Что ему было с ним делать?

Нет, что ему было делать с Кристианом, он не знал.

Проблема все время росла. В конце концов, это сделалось вопросом, ставившим, казалось, под сомнение и его самого. Был ли он именно тем человеком? Или же в нем самом тоже горел черный факел?

За неделю до появления при дворе маленького негритенка-пажа Струэнсе охватило отчаяние. Быть может, должен был заговорить голос рассудка. Быть может, разумнее было бы предоставить Кристиана болезни, позволить тьме поглотить его.

Мог ли из тьмы черного факела возникнуть свет? Ведь разум должен был стать тем рычагом, который следовало подвести под основы мироздания. Но при отсутствии твердой уверенности? А если разум не найдет точки опоры?

Но он ведь любил этого ребенка. Он не хотел бросать Кристиана, который, возможно, был одним из лишних, одним из тех, кому не было места в этом великом плане. Но разве лишние не были тоже частью этого великого плана?

Разве не ради лишних этот план создавался?

Он много размышлял над своей нерешительностью. Кристиан был ущербным, его душа была тронута холодом, но в то же время его власть была совершенно необходима. Чего же он сам жаждал или чем, во всяком случае, сейчас пользовался? Болезнь Кристиана создавала пустоту в самом центре власти. Туда-то он и явился с визитом. Должна была существовать возможность спасти и мальчика, и мечту об измененном обществе.

Так говорил он себе. Не зная при этом, защищает ли он в первую очередь Кристиана или же самого себя.

Образ черного факела, излучавшего тьму, не оставлял его. В душе юного монарха горел черный факел, это он теперь знал, и свет этого факела, казалось, гасил разум. Почему этот образ не оставлял его в покое? Возможно, и в нем самом тоже существовал черный факел. Нет, наверное, нет.

Но что же там тогда было?

Свет, пожар в прериях. Это были такие красивые слова.

Но Кристиан был светом и возможностью, и одновременно черным факелом, тьма от которого распространялась по всему миру.

Неужели таков и есть человек? Возможность и в тоже время черный факел.

Когда-то, в одно из своих светлых мгновений, Кристиан говорил о цельных людях; сам он цельным не был, сказал он. У него было много лиц. Потом Кристиан спросил: есть ли в государстве разума место таким, как я?

Такой простой, наивный вопрос. Но он внезапно опечалил Струэнсе.

Должно было быть место и для Кристиана тоже. Разве не ради этого все делалось? Разве не именно поэтому перед Струэнсе должна была открыться щель в истории; разве это не было частью доверенного ему?

В чем же тогда заключалась его задача? Он так и видел себя в глазах потомков немецким врачом, нанесшим визит в сумасшедший дом.

Врачом, которому выпала миссия?

«Визит» было более подходящим словом, чем призвание и поручение. Да, именно так он и начинал думать. Это созревало в нем. Визит, выполняемое им поручение, поставленная перед ним задача, открывавшаяся в истории щель; и он должен был протиснуться туда и затем исчезнуть.

Об руку с Кристианом. Быть может, важным было как раз это. Не бросить Кристиана. Человека, у которого было много лиц, который не был цельным, и в чьей душе все сильнее горел черный факел, распространяя повсюду тьму.

Мы вдвоем, думал иногда Струэнсе. Великолепная пара. Он, со своим черным факелом, распространяющим тьму, и я, с моим пониманием и жуткой боязнью, которую я так ловко скрываю.

И эти двое должны подвести рычаг под основы мироздания.

2

Он знал, что ему не следовало разрешать делать этот подарок.

Маленький негритенок был игрушкой. Королю были нужны не игрушки; это придавало ему неверное направление, как плохо направленный удар — биллиардному шару.

Причиной, по которой — как ему позднее думалось — он «сдался», было событие, произошедшее в первую неделю июня 1770 года.

Кристиан начал ходить за ним, как собака: непрерывно болтающая, преданная или просто молчаливо взывающая. Необходимо было что-то сделать, чтобы вырвать Кристиана из этой летаргии. Поэтому Струэнсе решил, что они предпримут поездку, небольшую, не по европейским королевским дворам, а в действительность. Действительность вызволит Кристиана из его меланхолии. Поездка пройдет по датской сельской местности и создаст королю представление о положении датских крепостных крестьян; но настоящее и без прикрас, без «придворщины», без предварительного оповещения этих крепостных о том, что король находится поблизости и изучает их жизнь.

Поэтому поездку следовало предпринять инкогнито.

Накануне поездки, план которой был принят королем без возражений, поскольку об истинной цели его не проинформировали, да она и едва ли его заинтересовала бы, слухи об этом плане все-таки просочились наружу. Это привело к бурному разрыву с Рантцау, который к тому времени, похоже, вновь отвоевал себе положение при дворе, вновь пользовался благосклонностью короля и считался одним из ближайших друзей Струэнсе.

В то утро Струэнсе находился возле конюшни, чтобы совершить раннюю прогулку верхом; дело было сразу после восхода солнца. Он оседлал лошадь и выехал из ворот, но здесь его, ухватившись за уздечку, поймал Рантцау. Струэнсе с некоторым раздражением спросил, чего он хочет.

— Насколько я понимаю, — с трудом сдерживая ярость, сказал Рантцау, — многого хочешь как раз ты. Но что это такое? Что ЭТО такое? Короля потащат к крестьянам. Чтобы посещать не влиятельных особ и тех, кто понадобится нам для наших реформ. А крестьян. Чтобы увидеть… что?

— Действительность.

— Ты пользуешься его доверием. Но ты на пути к тому, чтобы совершить ошибку.

На мгновение Струэнсе чуть было не вспылил, но взял себя в руки. Он объяснил, что летаргию и подавленность короля необходимо лечить. Король так долго пребывал в этом сумасшедшем доме, что он лишился рассудка. Король ничего не знает о Дании.

— Что говорит королева? — спросил Рантцау.

— Я ее не спрашивал, — ответил Струэнсе. — Отпусти лошадь.

— Ты совершаешь ошибку, — закричал Рантцау так громко, что его могли слышать все находившиеся поблизости, — ты наивен, скоро все будет в твоих руках, но ты не разбираешься в этой игре, оставь этого психа в покое, ты не можешь…

— Отпусти, — сказал Струэнсе. — И я не потерплю, чтобы ты называл его психом.

Но Рантцау не отпускал, продолжая что-то говорить громким голосом.

Тогда Струэнсе пришпорил коня, Рантцау отбросило назад, и он упал, а Струэнсе ускакал прочь, даже не оглянувшись.

На следующее утро король со Струэнсе начали свою познавательную поездку к датским крестьянам.