— Ну положим…

— Давай без «ну», Чарлз: ты забыл предупредить меня о визите, я забыл предупредить, что заманил твоих ребят в гости. Принимается?

— Принимается, — чуть помедлив, сказал Маккью.

— Я очень рад, что слышу это. А теперь попробуй угадать: что меня больше всего раздражает в этой истории?

— Как удалось Андрею проскочить мимо моих капканов?

— Точно. Поэтому мы с тобой сейчас попьем кофе, а потом помозгуем, как кое-кто ухитряется уйти от преследования, когда уйти от него невозможно.

На следующий день Лоуренс, Мари и Андрей в последний раз просмотрели подготовленные документы. Официальная регистрация юридического агентства «Лоуренс Монд» была назначена на завтра. Ожидалось прибытие последнего из штатных сотрудников, Вацлава.

— Вацлав Крыл, — сказала Мари задумчиво. — Я, конечно, совсем не знаю его… Как считаешь, Андрей, он сможет — прямо вот так, на ходу — включиться в наше первое дело?

— А что, — со всегдашним своим ехидством спросил Андрей, — агентство «Лоуренс Монд» успело обзавестись уже первым делом?

Мари молча положила перед ним довольно пухлую папку, на которой стоял регистрационный номер и фломастером было выведено название, прочитав которое Андрей удовлетворенно хмыкнул:

— Считай, что Вацлав уже включился…

На обложке папки стояло всего два слова:

«ТРОЙНОЙ ТРАМПЛИН».

Часть вторая

СНАЙПЕР ДОЛЖЕН СТРЕЛЯТЬ

Глава первая

Буканьеры Его Величества[1]

Каждую среду Мари исчезала из дому по вечерам с пунктуальностью ответственной сиделки, торопящейся к изголовью безнадежного, а потому особо щедро оплаченного клиента. Ни работа в агентстве, ни дурная погода конца мая не могли до поры изменить ее недельного расписания: в среду в шесть Мари под любым предлогом выскальзывала из дома, выводила свой черный блестящий «бьюик» из гаража и, аккуратно прикрыв за собой ворота, словно растворялась в прохладных туманных сумерках.

Если в это время Андрей был «дома», то есть в отведенном ему у Мондов просторном флигеле, он всегда подходил к зарешеченному снаружи окошку, провожая взглядом Мари. Стоя с сигаретой во мраке флигеля, он видел, как ее машина беззвучно огибает усадьбу слева и уходит тихо с холма — все дальше и дальше вниз, в сторону шоссе, на котором при хорошей скорости ровно через двадцать минут замаячат беспорядочные огни Бэдфул-каунти, живописного местечка, названного так по имени самого крупного владельца недвижимости в той округе графа Элтона Бэдфула.

Дело ясное, в эти тягостные минуты говорил сам себе Андрей, глядя в пепельное окошко с грустью старшего брата, ненароком прознавшего об амурных делах сестренки. Где-то в Бэдфул-каунти у Мари есть друг. Тут не надо и разъяснений. Лет на десять старше ее и, вполне возможно, женат. Вот отсюда и строгое расписание этих встреч. Хорошо оплачиваемый чиновник, берущий к тому же взятки. Врет жене, что по средам у него вечерние заседания, от исхода которых зависит не только благополучие их семьи, но и сам ход жизни всех остальных сограждан, с непременными атрибутами деловой повседневной скуки. Здесь и местная промышленность, и торговля, и сбор налогов, и организация полицейской службы. К предстоящему уик-энду приходится каждый раз подводить итоги… В общем, врет напропалую, как заправский хмельной охотник, потерявший ружье в трясине… Наглый тип — в котелке, в приталенном тусклом пальто и с фаллическим черным зонтиком. Своротить бы ему при встрече нос на бок, гниде. Или скулу… Пусть по средам ходит потом к дантисту, черт бы его побрал!

Отведя душу подобным образом, Андрей нехотя отходил от окна, падал в низкое кресло, дергал шнурок торшера и раскрывал том Франкла. Сборник научных статей был издан с изяществом, какое могло бы польстить самому Шекспиру. Упражняясь в переводе, Андрей за месяц дошел всего лишь до тридцать восьмой страницы. «В чем же состоит оно, пресловутое „единство человека“? Где мы легче найдем его? — будто в яви стучался Андрею в душу знаменитый профессор психотерапии. — Там, где человек, подобно старому кувшину, весь расколот щелями и трещинами, то бишь „качественными скачками“…»

«Да, должно быть, старею», — сокрушенно думал Андрей, сам себе стараясь хоть чем-нибудь объяснить ту безмерную глубину досады, какую ему доводилось испытывать всякий раз даже при случайном взгляде на ускользающую из дома девушку. Будто ускользала не Мари, а какая-то своенравная, затаенная и несформулированная мечта — о домашнем очаге и о самом заурядном быте, где нет ни погонь, ни выстрелов.

В доме Лоуренса Монда — при всем радушии хозяина и ненавязчивости комфорта — он все чаще и чаще чувствовал себя неловко, будто опытный стайер, который бесконечно долго сидит на старте. Долгое время сам себе он не мог сказать — в чем тут дело? Деятельный от природы, склонный к бродяжьей жизни, он попал вдруг в какую-то непонятную обстановку, почти курортную. Внешне все складывалось удачно: дом, работа, далеко не новый, но крепкий еще «фольксваген», счет в «Барклейзе» и… масса времени. В этой массе пустого времени, как казалось ему, и была загвоздка. Что-то вечно мешало, что-то томило его ночами и, как ноющий зуб, заставляло порой откровенно хвататься за голову. Кто он нынче, по сути, с точки зрения обычных житейских мерок? Постоялец, турист, нахлебник? Мимолетный гость в столь почтенном и традиционно радушном английском доме? Приживальщик, застрявший в роскошном флигеле, как тот самый забавный заезжий дядюшка, от которого все в доме ждут если и не прямых чудачеств, то уж откровенных завирально-крутых историй и рассказов о бурной молодости. Про таких, как он, в России обычно говорили не зло, но с какой-то, пожалуй, неприкрыто жалостливой насмешливостью — «пристеныш»… Словом, старый кувшин, весь покрытый сеткой щелей и трещин. До единства ли тут, о котором так просто и так доступно талдычит Франкл на изящных своих страницах?.. Где ты, новый качественный скачок?

Как-то раз посреди глухой и почти бесконечной ночи Андрея будто что-то подбросило, будто в подсознании сработал какой-то особый импульс: он проснулся с бьющимся сердцем, в безотчетной тревоге, как нередко бывало в тот окаянный, почти лиходейский месяц, когда он уходил от Чарлза. Месяц злобной охоты, маскировки, расчета и дерзкой логики… Там была погоня, и была врожденная интуиция, сотни раз спасавшая его, уводившая его от фатального исхода при любой роковой случайности, ну а здесь?.. Что случилось, что может случиться — через час, через сутки, через неделю? В чем причина этой постоянной тревоги, досады, саднящей душевной боли?

Он закурил и, чуть взбив подушку, стал вспоминать свой сон. Сон был — впрочем, как всегда — беспорядочным и бессвязным, но в целом каким-то легким, почти невинным. Ему снился далекий Бостон, а точнее — не просто Бостон, а родная почти что до сладкой боли контора Хантера, будто в яви, осязаемо точно, во всех подробностях, вплоть до серебристой полоски пыли на нижней полке, слева от его собственного стола. Никому ничего он не разрешал там трогать в его отсутствие. Да и на столе все лежало в том же порядке (или в беспорядке?), как он оставил: груда папок, стопка газетных вырезок, перламутровая пепельница, календарь и подарок Моны — смешная фигурка зайца. Мона, в светлом свободном платье, с неизменной своей непокорной челкой, вполоборота сидела в удобном кресле возле компьютера и, казалось, внимательно вслушивалась во что-то, о чем толковал ей Хантер. Великолепный Дью в спортивном сером костюме, вечно ухмыляющийся и такой надежный, привычный Дью стоял посреди конторы с дымящейся чашкой кофе, и по жесту свободной руки Андрей видел, что он вынужден не просто говорить, а настойчиво убеждать в чем-то Мону, терпеливо доказывать свою мысль, отчего огромные серьезные серые глаза Моны щурились, что всегда означало одно — крайнюю степень сомнения, недоверия к детали, к какому-то факту и в конечном счете потребность ответно высказаться. Некий будничный и очень спокойный день, идущий в привычном рабочем ритме. Как немое кино, где любимые герои продолжают жить, отделенные от реальных твоих забот чуть мерцающим в темноте полотном экрана. Словом, без тебя… Без Анджея Городецки… Без веселого, злого, зубастого, безрассудного пса-охотника, чья судьба — разгребать помойки и грязь на задворках мира.

«Вот так сон, — с непомерным удивлением, но и в то же время достаточно отстраненно сказал сам себе Андрей. — Будто помер и откуда-то сверху видишь, как идет без тебя тут жизнь. И ведь главное — не можешь ни вмешаться, ни встрять в разговор, ни просто подать сигнал…»

Он погасил сигарету и, закинув руки за голову, стал смотреть в потолок, продолжая прислушиваться к тревожным ударам сердца. Правильно говорят — чем владеем, того не ценим. Неужели все так и будет на самом деле, если его невзначай угрохают? Где-нибудь на обочине ляжет, с пробитым навылет черепом, и никто не осиротеет…

Утром, во время самой обычной, то есть весьма интенсивной разминки, ему никак не давалось тройное сальто. Это был звоночек, и Вацлав Крыл, посмеиваясь над ним, предлагал пари на пять кружек пива, утверждая, что пик формы Андреем пройден, причем не далее как минувшей ночью. Дескать, вообще трудно спать сном праведника под одной крышей с красивой женщиной, даже если она — коллега по твоей основной работе: мысли одолевают… Андрей сразу обозлился, коротко разбежавшись, выполнил двойное сальто вперед с приземлением на упругую площадку подкидного мостика — и уже с него четко сделал три оборота, так взмыв в воздух и так красиво сгруппировавшись, что Крыл восхищенно ахнул. Тело Андрея промелькнуло перед ним, как велосипедное колесо, летящее на огромной скорости, где все спицы слились в один серебристый отсвет.

— Очень уважаю пиво, — сказал Андрей. — А уж если на халяву, то-о-о!.. — И он восторженно закатил глаза.

И они действительно потом пили пиво, два часа отдав спортзалу и сорок минут бассейну, приняв душ и плотно позавтракав здесь же, в небольшом кабачке при спортивном комплексе. Кабачок, бассейн и прекрасно оборудованный спортзал принадлежали полицейскому управлению Сэмьюэла Доулинга. Здесь все были равны, как в бане. Рядовые полицейские, сержанты, офицеры полиции с одинаковым старанием качали мышцы, отрабатывали приемы всех видов боя. По любезному разрешению сэра Доулинга, Городецкий и Крыл два-три раза в неделю тоже приходили в спортзал. Если, разумеется, позволяла работа в агентстве Монда.

Вот об этом — о работе у Монда — они и толковали сегодня, сидя в углу кабачка, никуда не спеша, наслаждаясь тишиной, нарушаемой только мягким рокотом кондиционера да редким звоном бокала у дальней стойки, где привычно орудовал Томми Стиггенс, бывший сержант полиции, вышедший на пенсию несколько лет назад. Еще реже, чем звон бокала, раздавался легкий звон дверного колокольчика, возвещавшего о каждом, кто переступал порог этого достаточно уютного заведения.

— Как сыр в масле, — сказал Андрей, когда Вацлав подвинул к нему через стол очередную кружку пива. — Глядя на тебя, с удовольствием вспоминаю нашу русскую поговорку: как сыр в масле… Так и плывешь…

Вацлав умиротворенно хмыкнул, потом прищурился и, откинувшись в удобном высоком кресле, только вздохнул:

— А ты?

— А-а… — с какой-то безнадежностью протянул Андрей. — Я как кость. Старая сухая кость, отброшенная чьим-то расчетливым сапогом в кювет. Никому не по зубам, но и в пищу уже не гож. Сколько мы уже тут с тобой торчим — в общей сложности?

— Да уж месяцев семь, а что? — Вацлав благодушно пожал плечами. — Я считаю, что на хлеб мы зарабатываем честно, а остальное как-то само прикладывается. — Он вдруг коротко хохотнул и, слегка опершись на стол, озорно подмигнул Андрею. И стал весело перечислять, загибая поочередно пальцы: — Домик есть… Денежка есть… Девочек в достатке… Добрый дядюшка, наконец, в лице сэра Монда… — Было видно, что он хочет вовлечь Андрея в столь привычную в их среде манеру трепа, при которой вся досада, все проблемы простой обыденности испаряются без следа, как случайные дождевые капли с лобового стекла машины при доброй скорости. — Не бери в голову — мир прекрасен!

Он опять откинулся в кресле, закурил, щелкнув кварцевой зажигалкой, и смотрел теперь на Андрея дружелюбным взглядом большого хищника, словно приглашая разделить с ним всю радость мира.

— Оптимист, — раздраженно буркнул в ответ Андрей. — Оптимисты, я слышал, помирают в своих постелях, под игривые звуки веселой полечки. И при этом все еще продолжают подрыгивать в такт ногами… Так и отходят.

Тут уж Вацлав откровенно расхохотался. Улыбнулся и Андрей. Томми Стиггенс изредка поглядывал на них из-за стойки бара, чтобы не упустить момент, когда Вацлав Крыл подаст какой-нибудь характерный знак, может даже, просто слегка шевельнет бровями, подзывая его к своему угловому столику. Он давно уже привык, что эти двое хоть и вечно спорят между собой, но заказывают хорошо, платят щедро и почти всегда покидают кабачок с добродушным смехом, о котором можно помнить потом весь вечер. Ибо в нем не только добродушие, но и задор, и хитрость.

Вацлава Крыла, впрочем, как и любого в команде Монда, можно было считать личностью примечательной. Он был моложе Андрея почти на семнадцать лет. В свои тридцать с небольшим Крыл по виду напоминал избалованного судьбой чехословацкого защитника, только что закончившего выступать за сборную хоккейную команду своей страны: развернутые плечи, мощный торс, крепкие ноги, густые, зачесанные назад черные волосы, серые под жесткими бровями глаза, четко вычерченный профиль, чуть тяжеловатый подбородок. В целом лицо несколько плакатное, но живое, особенно когда Вацлав улыбался. Сухопарый Андрей казался порой рядом с ним занудой. Если был, конечно, не в настроении.

Как ни странно, при всей разнице в возрасте и несходстве характеров, они сравнительно легко находили общий язык — и в деле, и в час досуга. Было нечто, что связывало их надежней самого надежного страховочного троса, объясняя взаимопонимание и готовность в любую минуту прийти на помощь. Говоря короче, на шершавой ладони времени главные линии их судьбы совпали: оба были эмигрантами, и оба — не по своей воле. Если и здесь была разница, то лишь в одном: сын известной тележурналистки и политического обозревателя из «Руде право» Вацлав Крыл оказался на Западе совсем ребенком — ему не исполнилось еще и семи лет, когда «Пражская весна» вынудила его родителей покинуть пределы мятежной родины.

Унаследовав от матери незаурядные филологические способности, Крыл легко вошел в новую для него среду, быстро освоил языки — сначала немецкий, чуть позднее — английский. Мать надеялась, что в будущем он пойдет проторенной тропой — то есть станет журналистом, но глава семьи, Томаш Крыл, безапелляционно прервал традицию, категорически потребовав специализации сына в одной из трех областей: экономика, социология или юриспруденция. Здесь он видел перспективу, стабильность, деньги. Мать сидела без работы по многу месяцев, сам Томаш Крыл был к тому времени рядовым сотрудником чешского отдела студии Би-би-си. Вацлав Крыл окончил юридический колледж Кембриджа и в двадцать два года с блеском выдержал конкурс, объявленный знаменитой корпорацией «Хоукер-Клейн», где и получил место эксперта технического отдела.

На первых порах от него требовалось не много — пунктуальность и исполнительность. Но уже через два года, когда Крыл, при любом раскладе, должен был, как наиболее достойный, занять место руководителя отдельного подразделения по борьбе с промышленным шпионажем и утечкой информации, кто-то из начальства среднего звена решил, что он слишком самостоятелен, слишком принципиален, слишком нетерпим, особенно там, где дело касалось чьей-то профессиональной небрежности. Мятежный дух родителей, много лет гонявший их по Европе, укрепился в Вацлаве, сделавшись основной, наиболее устойчивой чертой его характера. Крыла перевели в другой отдел, потом — в третий… Служебному продвижению «иностранца» откровенно мешали, но помешать росту его профессионализма, естественно, не могли. Крыл в те годы был не просто самолюбив, но скорее даже откровенно тщеславен. Роль хорошего исполнителя постоянных, интересных, но все же вторых ролей предельно ему наскучила. Выбрав точный момент, когда путы контракта оказались чуть-чуть ослаблены, он ушел из «Хоукер-Клейн», унося с собой не только трехмесячное пособие, но и весь свой почти шестилетний опыт. Кроме прочего, Крыл успел за эти годы успешно окончить знаменитый заочный Открытый университет, расположенный в Мильтон-Кейнсе, куда ему приходилось ездить два раза в год — для защиты письменных рефератов, сдачи экзаменов или просто для консультаций. Именно наличие второго диплома и личных связей, обретенных за годы работы в «Хоукер-Клейн», принесло наконец молодому юристу (солиситеру-эксперту, агенту по борьбе с промышленным шпионажем, если надо — шпиону, если надо — розыскнику) не только деньги, но и личную независимость. Имя Вацлава Крыла практически никогда не мелькало в прессе, но почти в каждом третьем из сорока семи комиссариатов полиции Соединенного Королевства в картотеке имелись сведения о нем как о специалисте, способном в оговоренные контрактом сроки добыть информацию хоть из кратера вулкана Сакурадзимо, хоть из сейфа депутата палаты общин.

А потом была та, памятная, встреча — с сэром Лоуренсом Мондом, с Андреем Городецким — на закрытом семинаре, проведенном по проекту Международной полицейской академии, где четырнадцать изгоев, вновь обретших гражданство, права, социальный статус, перед тем как разъехаться по домам, по странам, дали слово не только помнить друг друга, но и по мере сил помогать друг другу, как бы далеко ни забросила их профессия.

— Поздно мы родились, — шутил в тот день на прощальном банкете Вацлав. — Если бы мы жили, к примеру, в семнадцатом веке, мистер Монд обязательно бы заделался буканьером Его Величества. Мы ходили бы с ним от Фолклендов до Каракаса, по всей Атлантике.

— Это точно, — с улыбкой ответил Монд. — Более того, я уверен, что с такой вот командой мы затмили бы славу самого Генри Моргана!

— Как сказать, — возразил Андрей. — Думается мне, что и там кое-кто из нас сидел бы весь век в цепях на испанских галерах за вольнодумство.

— Лично тебя я бы выкупил, — парировал тут же Крыл. — То-то бы сейчас наросли проценты!..

К настоящему времени трое из четырнадцати участников знаменитого семинара Монда были убиты: двое — в Колумбии при выполнении правительственных заданий, связанных с наркобизнесом, и один — в Кувейте в ходе подготовки операции «Буря в пустыне». Эти сведения привез с собой Вацлав Крыл, когда Городецкий с трудом отыскал его, приглашая работать в агентство «Лоуренс Монд». Таким образом, не считая Вацлава и Андрея, действующих «буканьеров» теперь оставалось девять. В свое время Монд поручил Мари собрать все сведения о них. Он подшил документы в отдельную папку, к превеликому удовольствию Крыла так и написав на ее обложке: «Буканьеры Его Величества».

Вацлав Крыл не догадывался при этом, что сам Монд под словами «Его Величества» в данном случае имеет в виду одно понятие, горькое и старое как мир: Его Величество Случай.

Для Андрея и Вацлава смерть товарищей — пусть и не близких, но, по сути, связанных с ними и целью, и общим смыслом их непростой профессии — эта смерть тоже входила в тот замкнутый круг понятий, от которых Андрей в последнее время откровенно комплексовал.

— А вообще-то хорошо жить на всем готовом, — сказал он Вацлаву, в сотый раз оглядев пустующий кабачок, с выражением лица, как будто он только что надкусил лимон. — Создается впечатление, что оканчиваешь дни в неком прекрасном доме, где нет ни дверей, ни окон. Еще месяц, и я буду знать о мире лишь то, о чем говорится в вечернем выпуске новостей.

— Ничего, ничего, — утешал его Крыл. — Мы с тобой себе цену знаем. Когда потребуется…

— Ты — святой человек, — перебил Андрей. — В том-то и кошмар… Сам подумай: «Когда потребуется!..» И сэр Доулинг, и добрый дядюшка Монд, как ты изволил выразиться, тоже знают нам цену. Но тем обиднее. Оба, по-моему, относятся к нам как к какому-то сверхсекретному оружию, применить которое можно только в самой бредовой, в самой критической ситуации. В пресловутый час «X». Если, разумеется, вице-премьер не наложит вето. А когда такое оружие устаревает, его грузят в свинцовый ящик и топят в море. Предпочтительней в чужих водах.

— Не преувеличивай, не надо, — благодушно заметил Вацлав. — Ты, по-моему, сегодня так и рвешься грудью на комплименты. За шесть месяцев три раскрытых дела — не так уж плохо!

— Два любительских шантажа и бездарная попытка полусумасшедшей старухи обвинить в краже бриллиантов родную дочь! Все подобные дела можно раскрывать по телефону, не выходя из дома.

— Это точно, — чуть усмехнулся Крыл. — Только кто же это, интересно, недавно менял на своем «фольксвагене» левую переднюю дверцу? Не знаешь?.. Я бы ее оставил. Пулевые отверстия так хорошо смотрелись… Как три точки в конце кассации, где содержится клятвенное обещание начать жизнь сначала.

— Производственные потери, — сказал Андрей.

— Жаль, что министерство внутренних дел не относит наше производство к разряду вредных.

— Хочешь получать пакет молока к обеду?

— И три дня к отпуску.

Томми Стиггенс подошел к их столику и собрал на поднос пустые кружки и тарелки. Андрей попросил принести еще соленых орешков. Когда Стиггенс отошел, Крыл сказал:

— Кстати, об отпуске. Знаешь, чем мне пришлось заниматься последний год? Я отслеживал маршруты, по которым от Чаньчжоу до Гонконга идут наркотики. И потом дальше — в Перу и Швецию. Вот такой четырехугольник. Мой напарник был убит на моих глазах. А я, из-за каких-то подлых инструкций, не имел права ему помочь. Чтобы не засветиться. И лишь через месяц понял, что его подставили специально. Понимаешь меня? Его смерть была спланирована заранее! Именно поэтому мне сравнительно легко удалось проследить всю «цепочку», и лихим ребятам из Интерпола оставалось только пошире расставить руки.

— Это и есть работа, — сказал Андрей. — Только одни исполнители предпочитают ощущать на спине мурашки, а другие — нежные пальчики какой-нибудь смазливой зверушки из «Блэк-Найт-гарден». Мы с тобой, к несчастью, любим и то и другое. Главное, чтобы в наших контрактах было как можно меньше закрытых пунктов.

— Вроде запланированного убийства моего напарника?

— Да.

— Хорошо. Ты — прагматик. Ты готов исполнить любую, самую дьявольскую работу ради самой работы. Так ты устроен. Но подумай: слежка, свист пули, большая драка, сам запах смерти — не становится ли все это с годами той самой кухней, где наш повар готовит для нас самые любимые блюда? — Крыл с досадой раздавил в серебристой пепельнице погасшую сигарету и смотрел теперь на друга с тревогой, прежде ему не свойственной.

— Нет, — сказал Андрей. — Так ставить вопрос нельзя. Тут мы снова приходим к проблеме курицы и яйца — что раньше? Есть преступность — есть наша с тобой работа. Что поделаешь, если эта самая кухня определяет в моем организме обмен веществ? Именно поэтому моя кобура должна быть всегда расстегнута.

— Когда моего напарника убивали, — сказал Крыл тихо и глядя куда-то в угол, — моя кобура тоже была расстегнута… Они его не просто убили… Пока я стоял среди зрителей, прикидывая хрен к носу и не имея права вмешаться, с него, с живого, содрали кожу… Я это видел. Он мог тихо шепнуть всего лишь два слова или даже просто кивнуть на меня — он этого не сделал. Ему не исполнилось еще тридцати пяти…

Подошел Томми Стиггенс, поставил перед ними блюдечки с орешками и вновь исчез.

— Ладно, — тоже очень тихо сказал Андрей. — Все в порядке, малыш. Все будет в порядке. Ты заслужил свой отпуск…

Через несколько минут они молча поднялись, расплатились у стойки со Стиггенсом, который любезно пригласил их бывать почаще, и направились к выходу. Каждый из них напоминал сейчас стальную пружину, Крыл — взведенную до предела, Андрей — расслабленную. Колокольчик над матовой черной дверью проводил гостей дребезжащим сиротским звоном, выпустив их под какой-то безумный, совершенно непонятно когда подошедший дождь. Из-за этого дождя вдоль пустынных тротуаров неслись отчаянные потоки.

Ближе к выходу из кабачка стояла машина Вацлава. Не сговариваясь, оба прыгнули в нее, все равно успев зачерпнуть полные ботинки воды. И от этого неожиданно вновь вернулось к обоим хорошее настроение.

И ни тот ни другой до поры не знали, что именно в это серое утро в Бэдфул-каунти, практически рядом с ними, произошло непредвиденное событие — из разряда тех, что по своей трагичности заставляют помнить потом о себе в течение многих и многих лет…

Глава вторая

Выстрелы в Бэдфул-каунти

Округ Сэмьюэла Доулинга в криминогенном отношении испокон веку считался благополучным. Поэтому, когда в среду утром один из его помощников, капитан Рикарден, сообщил ему по внутренней связи об убийстве в окрестностях фамильного замка Бэдфулов, Доулинг не поверил своим ушам. За последний год в его округе было совершено всего два убийства, что особо было отмечено в двух последних закрытых сводках министерства внутренних дел. Сообщение Рикардена мигом стряхнуло с него все остатки благодушного настроения, с каким он приехал сегодня утром в свою контору. За столом вновь сидел сейчас прежний Доулинг, Рыжий Черт, а для краткости — просто Рычард, с тем холодным суровым взором, от которого, как гласила молва, цепенели собаки, смолкали птички, а веселые девицы из «Блэк-Найт-гарден» роняли бокалы с шампанским прямо на пол.

Капитан Рикарден ждал, в трубке было слышно его дыхание.

— Кто убит, известно? — спросил Доулинг через три-четыре секунды, которые ему потребовались, чтобы взять себя в руки.

— Нет, сэр. Пока что мне известен лишь сам факт убийства.

— Кто сделал заявление?

— В девять двадцать позвонила женщина, сэр. Как я понял, из автомата.

— Назвалась?

— Нет, сэр. То есть — да, назвалась, но не полностью, только имя — Марфи.

— Как?

— Марфи, сэр…

— Черт бы ее побрал, — буркнул Доулинг и немного ослабил галстук. — Когда выслана опергруппа?

— В девять двадцать четыре, сэр.

Доулинг посмотрел на часы. Было девять тридцать четыре.

— Послушайте, Рикарден, — сказал он уже спокойнее, — эта ваша, как ее… Марфи… Вы уверены, что она дождется приезда Руди?

— Обязательно дождется, сэр. Я уверен — дождется… Она, правда, была, как говорят, не в себе, но ведь это понятно. Она сильно плакала, все время повторяла: «убийство» и «Марфи, Марфи»… Настоящая истерика. Но место, где находится телефонная будка, указала довольно внятно. Это юго-западная граница владений Бэдфулов, сэр. Там, где от шоссе отходит новая магистраль, направо.

— Знаю. Там еще решетка ограды под углом выходит прямо на край дороги.

— Все точно, сэр.

— Хорошо, Рик. Я уехал. Сиди на связи. Если будут какие новости, сообщай мне их сразу, прямо в машину.

— Слушаюсь, сэр!

Доулинг вышел в приемную, коротко бросил Милене фразу, из которой только одна она, его бессменная секретарша, способна была понять, где он будет находиться в ближайшие час-полтора-три-десять, и устремился к лифту. На крыльце он с тревогой взглянул на небо. Черные махровые тучи ползли так низко, что, казалось, они вот-вот начнут задевать за крыши соседних зданий.

Дверца его «мерседеса» была распахнута.

Только вышли на магистраль, грянул дождь, и тут же мягко загудел сигнал радиотелефона. Доулинг взял трубку. Суховатый, даже слегка скрипящий голос Рикардена звучал как будто в консервной банке:

— Сэр, только что звонил Руди. У них есть новости. Я сказал, что вы… — В трубке затрещало, в небе полыхнули зигзаги молний, на какое-то время голос помощника Доулинга словно потонул в тягучих раскатах грома. Потом вновь вынырнул: —…В общем, дело оказалось сложней, чем представлялось вначале, сэр!

— Мне наплевать на то, что вам представлялось, Рик! — моментально взорвался Доулинг. — Что сказал вам Руди? Где он, черт побери?!

— Я на месте, шеф! Я на месте… Слышите меня? — Низкий, медленный голос Руди, словно откуда-то сбоку и очень издалека, вдруг прорвался сквозь все помехи и треск эфира. — Если слышите меня, шеф, ответьте!

— Я тебя хорошо слышу, Руди! Что там у вас?

— Мы тут по колено в воде, возле этой проклятой решетки, шеф. Как дети Ноя. Дождь такой, что смоет не только кровь, но и все следы в округе на двести миль. Этот ненормальный старик дворецкий непрерывно грозится, что пришьет меня, если я не прикажу внести трупы в дом!

— Трупы?! — так и рявкнул в машине Доулинг. — Что у вас там за битва? Какие трупы?..

Голос Руди звучал бесстрастно:

— Здесь у нас, шеф, два трупа. Убит молодой граф Бэдфул и какая-то женщина, приехавшая первым утренним поездом. Прикажите Рикардену перекрыть дороги и прислать людей. Нам придется прочесывать весь район. Если бы не этот проклятый ливень!

— Рик, ты слышал? — глухо бросил Доулинг в трубку, сжав ее так сильно, что пальцы свело. — Оцепление, дороги… Ты слышал?

— Слышал, сэр, — негромко сказал Рикарден. — Я уже принимаю меры… Все патрульные машины предупреждены.

— Хорошо, — сказал Доулинг и опять вызвал Руди.

— Слушаю, шеф, — отозвался тот так ясно, будто был где-то рядом. «Мерседес» начальника управления окружной полиции летел сквозь дождь на предельной скорости.

— Эта женщина, Руди… — очень медленно начал Доулинг, — та, что вызвала полицию… Кажется, ее зовут Марфи… Она никуда не делась? Вы застали ее?

— Женщина сидит на заднем сиденье моей машины. С ней Инклав. Он, по-моему, пытается ее допрашивать. Но она, похоже, придет в себя не раньше чем через час-другой. Ее имя, кстати, Силена Стилл. А Марфи — это ее собачка. Вернее, то, что от нее осталось. Ведь собачку здесь тоже угрохали, шеф. Я велел ничего не трогать, но Силена Стилл затащила ее в машину и теперь все время плачет над ней, как если бы это был ребенок.

«Господи, собачка, — подумал Доулинг, — ну какая, к черту, еще собачка?»… Но вслух сказал:

— Ладно, разберемся. Проследи, чтоб больше никто ничего не трогал. Любопытных там нет?

— В такой ливень, откуда?

— В крайнем случае — в шею! Всех гони в шею, ты понял?

— Понял, шеф. Где вы, кстати, сейчас?

— Подъезжаем, — ответил Доулинг. — До развилки мили четыре.

И он вырубил связь.

Ливень кончился. Его матовая завеса, гонимая сильным ветром, вдруг ушла куда-то в сторону, за холмы, как будто ее и не было. Впереди, по ходу машины, повисла двойная радуга. Только теперь сидящий за рулем сержант Фрэнсис Кроуфорд выключил дальний свет, которым был вынужден пользоваться во все время этой шальной поездки. Комиссар Доулинг, полулежа на заднем сиденье своей черной летящей крепости, слегка приспустил окошко, и в салон ворвался свежий сосновый запах. Это столь внезапное раздвоение цвета, запаха, звука мира привело к раздвоению мыслей Доулинга: беспощадный и стремительный Рыжий Черт гнал сейчас машину к месту убийства наследника сэра Бэдфула, а добрейший благочинный Сэм Доул, с чуть заметной ленцой развалившийся на упругом заднем сиденье, даже не пробовал погасить в сознании очень сентиментальную и очень простую догадку о том, что запах озона всегда ему нравился больше, чем запах пороха.

И однако, как только машина комиссара пришла на место, беспощадная по сути своей реальность сразу резко расставила все по своим местам.

Сержант Фрэнсис Кроуфорд, миновав широко распахнутые ворота центральной аллеи, подогнал «мерседес» к юго-западной границе владений Бэдфулов. Управляющий Джордан Томпсон принес огромный чугунный ключ и с невероятным скрежетом распахнул калитку, которая до этого не открывалась уже лет десять. Полицейские машины, с двух сторон перекрыв дорогу, пропустили к месту трагедии только тех, кто по долгу службы мог оперативно включиться в дело. Впрочем, из-за утреннего ливня посторонних было ничтожно мало. Несколько добропорядочных джентльменов оживленно жестикулировали возле дальнего полицейского заслона, очевидно высказывая свои догадки и строя версии.

Главное, нет прессы, отметил Доулинг. Значит, слухи об убийстве не достигли еще ушей вездесущего Арри Хьюза. А иначе здесь бы уже кишел настоящий муравейник, черт бы их всех побрал!..

Доулинг заставил себя выйти из машины нарочито медленно, сразу же стараясь охватить всю печальную панораму взглядом. Каждый раз, когда он выезжал на место, именно этот, самый первый, как бы даже немного лениво скользящий взгляд, не просто фиксировал обстановку, как телекамера, но скорее задавал темп расследованию. Неповоротливый только внешне, комиссар полиции был человеком точного обдуманного расчета, отсекающего любую суету и спешку. В данном случае он увидел не только своих людей — несколько патрульных машин, две «скорых», передвижную лабораторию, трасолога, двух фотографов, ловко орудующих портативными «полароидами», позволяющими через пять-семь минут получить без пленки и реактивов качественные цветные снимки, — он увидел и черную от прошедшего ливня землю, и сочные красные крыши многочисленных дворовых пристроек Бэдфулов, и изумрудную зелень кустов, газона… И на этом контрастном фоне — ослепительную белизну носилок, приготовленных к отправке и стоящих сейчас на земле, возле чугунной ограды замка. Серебристые простыни, будто снизошедшие с небес крылья большого ангела, чуть свисая, прикрывали тела.

Доулинга встретил инспектор Инклав. Вместе они подошли к носилкам. Инклав поочередно откинул простыни, комиссар полиции бегло глянул на лица мертвых: у обоих точно посередине лба чернели маленькие пулевые отверстия.

— Почерк мастера, шеф, — сказал Инклав, снова опуская на лица простыни. — Кто бы ни был этот молодчик, не хотел бы я сейчас оказаться у него на мушке.

— Личность женщины установлена? — спросил Доулинг.

— Судя по визитной карточке — Эмма Хартли. Манекенщица лондонского шляпного ателье мадам Мариэлы Джексон. Это же имя, Хартли, стоит в страховом свидетельстве. Возраст — двадцать четыре года. В сумочке — обычный женский набор плюс билет на семичасовой, курьерский, от Лондона, шеф.

— Я хочу взглянуть, как все было, — сказал Доулинг. — С самого начала. Фотографии готовы?

— Готовы, шеф.

Инклав окликнул одного из фотографов, тот подошел и передал Доулингу плотную пачку фотографий. Доулинг стал внимательно их рассматривать. Юный Бэдфул лежал на спине на своей земле, то есть в том месте, где его и настигла пуля. Эмма Хартли, тоже на спине, лежала на тротуаре, с той стороны ограды. Судя по сломанным ногтям на длинных изящных пальцах, она еще пыталась подняться или, может, попросту отползти за дерево, но это была агония. Выходных пулевых отверстий на затылках убитых фотографии не фиксировали.

— Отправляйте трупы на вскрытие, — сказал Доулинг. — И как можно быстрее. Нужна хотя бы одна пуля.

— Одна пуля есть, шеф. Голову собачки, этой несчастной Марфи, пуля прошла навылет. Руди сразу ее нашел. Она ударилась в бетонное основание ограды и лежала тут же, в трех метрах.

— Где она?

Инклав достал из пакета пулю. Ее конус был чуть сплющен от рикошета, но следы от нарезки виднелись четко.

— Хорошо, — сказал Доулинг. — Теперь нам надо найти винтовку. Кстати, почему я не вижу Руди?

— Он ушел со вторым трасологом. Минут десять назад. Вон туда. — Инклав махнул кистью руки в сторону построек, до которых было метров четыреста. — Только оттуда могли стрелять.

— Где лежала собачка? — спросил Доулинг.

— Ровно в сорока пяти метрах отсюда, шеф. Пойдемте, я покажу. Там у нас все размечено.

Доулинг вытащил из пачки фотографий ту, на которой была запечатлена собачка. Белый пудель с кокетливой синей лентой. Голова собаки была неестественно вывернута. Пуля вошла в левый глаз и вышла за правым ухом.

Покачав головой, Доулинг передал фотографу весь пакет. Прикурил сигарету от зажигалки, уважительно поднесенной Инклавом, и только потом сказал:

— Нет, взгляните, каков мерзавец! Твердая рука, соколиный глаз, как один мой знакомый привык говорить о бостонских киллерах. Все три выстрела — точно в яблочко!.. Прямо-таки, черт побери, новоявленный Вильгельм Тель — нашего, бэдфулского замеса!

Они вышли за ограду, постояли с полминуты возле машин «скорой помощи», наблюдая, как грузят тела убитых. Старый управляющий Джордан Томпсон откровенно плакал, утирая лицо платком.

— Мне необходимо будет переговорить с хозяином, друг мой, — обратился к нему Доулинг, положив обе руки ему на плечи и даже чуточку встряхнув старика, на лице которого все еще был написан могильный ужас. — Пойди предупреди его о моем визите.

— Я боюсь, что сегодня это будет не просто, сэр, — очень тихо ответил Томпсон. — Граф лежит без сознания с той минуты, как узнал о несчастье с сыном… Его лечащий врач уже вызвал для консультации своего лондонского коллегу, сэр.

Доулинг только тяжело вздохнул и двинулся вслед за Инклавом. Вскоре они подошли к тому месту, где на асфальте было отмечено положение трупа собаки.

— Непонятно одно, — сказал Доулинг, — зачем он стрелял в собаку? Создается впечатление, что этот выстрел был сделан только для того, чтобы мы без лишних хлопот построили классический треугольник и с точностью до метра определили точку, откуда велась стрельба. Вам не кажется, инспектор, что это довольно странно?

— Я его обязательно расспрошу об этом подробно, шеф, — ответил Инклав. — Только чуть-чуть позднее.

— Хорошо, — сказал Доулинг. — Давайте теперь допросим нашу единственную свидетельницу. Руди мне назвал ее имя — Силена Стилл.

— Совершенно точно — Силена Стилл. Она все еще в машине Рудольфа. И по-моему, уже немного пришла в себя.

— Мы ей в этом еще поможем. У меня в бардачке есть фляжка, в которой немного джина. Заберите ее и присоединяйтесь к нам.

Миссис Силена Стилл оказалась миловидной женщиной, лет сорока пяти. На ней был сиреневый модный плащ, на голове — легкая косыночка, из-под которой своенравно выбивались каштановые, чуть завитые локоны. Темные большие глаза смотрели испуганно, сохраняя следы отчаяния, охватившего ее в это утро. Она продолжала держать на руках свою бедную Марфи. Тело собачки было завернуто в унылый кусок брезента, женщина во все время разговора машинально порой покачивалась, как бы продолжая охранять сон погибшей своей любимицы.

Инклав принес фляжку и бумажный стаканчик. Глоток джина заметно оживил щеки Силены Стилл. Шеф полиции и инспектор устроились на передних сиденьях машины, вполоборота к запуганной, но весьма обаятельной собеседнице. Инклав на коленях держал раскрытый блокнот.

— Начнем с главного, — представившись, сказал Доулинг. — Вы пока что единственная свидетельница убийства. Расскажите нам по порядку, как было дело. И возможно подробнее.

— Хорошо, — сказала Силена Стилл, подавляя горестный вздох, будто ее заставляли бросаться с обрыва в воду. Потом, немного помолчав, неожиданно заявила, с явной долей решительности: — Извините меня, мистер Доулинг, но я не знаю, с чего начать. Все произошло так быстро, так неожиданно. Этот Бэдфул, женщина, моя бедная Марфи и выстрелы… И потом вдруг сразу какой-то необычный, кошмарный ливень… Я боюсь и вас, и себя запутать. Если бы вы стали задавать мне вопросы, я бы сразу все вспомнила. — И она приложила к глазам платочек.

Доулинг посмотрел на нее оценивающе и понял, что смятение и все еще ощутимый страх делают свидетельницу податливой, словно воск, но в то же время совершенно лишают ее возможности хоть немного сосредоточиться на конкретных деталях этого поистине злого утра.

— Ладно, так и быть, зададим вопросы, — сказал комиссар полиции. — Расскажите, как вы сюда попали — именно в этот час и именно в это место? Согласитесь, здесь довольно безлюдно…

— Я живу одна, примерно в двух милях отсюда, сэр. Вниз по шоссе, небольшой особнячок голубого цвета. Каждое утро и каждый вечер я гуляю с Марфи… — Тут она вновь запнулась, ее темные глаза покраснели. — Правда, теперь вернее сказать, что гуляла… Бедная моя Марфи!..

— Успокойтесь, пожалуйста, миссис Стилл, — сказал Доулинг несколько суше, чем требовалось. — И не забывайте — погибли люди.

— Да, конечно, конечно, — спохватилась Силена Стилл, убирая наконец платочек в карман плаща и довольно изящным жестом поправляя сползающую косынку. — Беда в том, что у Марфи, сэр… Я прошу меня извинить, но у тех, кто держит собак, в это время всегда проблемы… Так вот, примерно около недели назад у Марфи это и началось…

— Это течка, мадам. У животных это называется течка. Мы ведь с вами взрослые люди! — с нескрываемым нетерпением сказал Доулинг.

— Совершенно верно, сэр, течка. В эти дни несчастные животные способны почувствовать тягу друг к другу на расстоянии в десять миль!

«Я им в этом искренне завидую, миссис», — чуть было не брякнул сэр Доулинг, но все-таки, спохватившись, сказал вслух другое, явно уже торопя миссис Силену:

— Но что дальше-то, дальше?

— Дальше я чуть замешкалась — тут она у меня и вырвалась. И конечно, бросилась вдоль дороги — прямо в шлейке и с поводком. Только в этом проклятом месте мне наконец удалось подманить ее. Из меня плохая бегунья, сэр.

— Значит, раньше вы здесь никогда не бывали?

— Нет.

— Не удалось ли вам заметить точное время, когда вы увидели юного графа Бэдфула?

— К сожалению, нет, сэр. Я не захватила с собой часов.

— Где стоял в это время граф Бэдфул и что он делал?

— Граф был там, на большой поляне. — Миссис Стилл рукой указала место. — Только он ни секунды не стоял, а все время двигался. То есть был занят тем, что обычно называют комплексом утренних упражнений.

— Граф вас тоже заметил?

— Нет, не думаю, сэр.

— Почему?

— Он, как я понимаю, слишком был увлечен всеми этими упражнениями, сэр.

— Что вас задержало у ограды, миссис Стилл? — неожиданно спросил Доулинг. — Почему вы сразу не ушли, когда поймали свою собачку?

— О, я это, возможно, не смогу объяснить вам, сэр…

— И все же попробуйте, миссис, попробуйте. И прошу вас понять, что для нас здесь важно сейчас абсолютно все!

— Хорошо, я попробую, — чуть смутившись, сказала Силена Стилл. — Но, право, не знаю, что у меня получится… Я боюсь, вы меня не совсем поймете…

— Я всю жизнь с полуслова понимаю красивых женщин, — сказал сэр Доулинг так галантно, что миссис Силена слегка зарделась.

— Хорошо, — вновь сказала она таким тоном, как будто ей предстояло сообщить комиссару о чем-то невероятном, на что требуется обычно напряжение всех внутренних сил. — Я уже сказала вам, что живу одна. Мой муж, Роберт, погиб в той известной авиакатастрофе над Темзой, что случилась около десяти лет назад. Я осталась с мальчиком, которому тогда было только двенадцать. Сейчас ему двадцать два и он, по контракту, находится на военной службе. На флоте, если не ошибаюсь, где-то в районе Хелмсдейла. Я его уже не видела больше года… А теперь, сэр, представьте, если, конечно, сможете, что должна почувствовать мать, после года разлуки неожиданно увидав вдруг родного сына… И не где-нибудь в толпе или, скажем, на третьей линии нашего лондонского заплеванного метро, а вот так — нос к носу, в прекрасном парке, где он с увлечением занят этими дурацкими упражнениями!

— Не хотите ли вы сделать нам заявление, — совершенно опешив, сказал Доулинг, — что убитый сегодня утром молодой граф Бэдфул является вашим сыном?

— Разумеется, нет, — совершенно уже взявшая себя в руки, улыбаясь, ответила комиссару полиции миссис Силена Стилл. — Я ведь вам и говорила, что вы меня не совсем поймете!

— Вы хотите сказать, что граф Бэдфул оказался очень похож на вашего сына, не так ли?

— В том-то и дело! — воскликнула миссис Стилл. — Все так удивительно совпало — и прическа, и цвет волос, и фигура юноши… А сама пластика движений!.. Наконец, даже характерный овал лица. Ну и, разумеется, возраст. Я, не скрою, просто залюбовалась. Разумеется, как мать. Мне, как помню, очень хотелось что-нибудь крикнуть ему, как-нибудь обратить на себя внимание… Он бы мог в ответ помахать мне рукой или даже просто повернуться ко мне лицом. Чтобы это наваждение раз навсегда рассеялось, что он сын. Я и хотела этого, и боялась… Тут как раз — эта женщина…

— Все правильно — Эмма Хартли, — сказал Доулинг. — Прежде вы ее нигде не встречали?

— Никогда не встречала, сэр.

— Значит, Эмма Хартли подошла к решетке, а с той стороны к той же самой точке чугунного ограждения приблизился юный Бэдфул. Что на это скажете вы, инспектор? — обратился вдруг Доулинг к Инклаву.

— Все очень похоже, сэр, на самый простой расчет. Мог ли убийца знать, что женщина подойдет к решетке с угла и окликнет Бэдфула? А не выманив Бэдфула к ограде, невозможно было попасть в него.

— Так оно и было, — сказала Силена Стилл. — Я заметила эту Хартли, когда она уже стояла возле самой ограды. Мне вдруг стало неловко, что я… ну, что я подсматриваю. Так вполне могло показаться со стороны, и я встала за дерево.

— Что сказала Бэдфулу миссис Хартли? — спросил Доулинг. — Вы хоть что-нибудь слышали?

— Я бы никогда не стала подслушивать, сэр, о чем молодая женщина может говорить с молодым мужчиной. Но ведь она не просто что-то сказала, а крикнула. И довольно громко. Дело в том, что, как я уже сказала, Бэдфул был далеко, на большой поляне, шагах в пятидесяти. Чтобы подойти к ограде, ему пришлось обогнуть плантацию вон той низкорослой, но достаточно колючей айвы. Она преграждала путь.

— Что же она ему крикнула? — вновь спросил Доулинг.

— Я расслышала только слова «сэр Бэдфул» и что-то похожее на «ради всего святого». Ливень еще не начался, но уже был кошмарный ветер, и я остальных слов просто не слышала. Я тогда уже думала только о том, как бы поскорее вернуться домой, до ливня. И вот тут как раз на моих глазах все это и произошло…

— Нельзя ли поподробней, миссис Стилл.

— Как в кино, — сказала Силена Стилл. — Я бываю в кино крайне редко, но теперь вообще забуду туда дорогу. Все произошло так сразу и так стремительно… Женщина крикнула, и он подошел к решетке. Она что-то говорила — минуты две, он, по-моему, не сказал ни слова. Вдруг я увидела, как его голова чуть откинулась назад. Бэдфул вцепился руками в прутья решетки, но колени подогнулись, и он упал. Черное пятно на лбу я успела разглядеть так ясно, как будто стояла рядом. Оно было очень маленьким, всего-то с шестипенсовую монетку. Женщина сразу обернулась, и я сразу же услышала звук очень дальнего выстрела. Это было очень похоже на рождественскую хлопушку. Моя Марфи дернулась к ним, но у меня поводок был намотан на руку. Это меня спасло, но погубило бедную Марфи…

— Вас спасло то, что вы стояли между двух сосен, которые стволами почти срослись, — сказал Доулинг. — Вы стояли как будто в нише.

— Да, сэр, вы правы. А несчастная Марфи высунулась… Представьте, она даже не успела взвизгнуть!

— Звук последнего выстрела был таким же точно, как предыдущий?

— Не уверена, сэр. Я тогда от страха будто совсем оглохла. Мне сейчас кажется, что последнего выстрела я вообще не слышала. Кроме того, уже начали раздаваться удары грома. И потом этот ливень, каких у нас отродясь не видели… Я какое-то время стояла в шоке, а потом вспомнила, что видела на той стороне дороги телефонную будку. Остальное вы знаете…

Инклав закрыл блокнот, протянул Силене Стилл сигарету, но та отказалась, и он тоже не стал прикуривать.

— Благодарю вас, миссис, — сказал комиссар полиции. — Надеюсь, вы помните, что, когда мы возьмем убийцу, вам придется повторить все свои показания в суде?

— Я считаю это своим долгом, сэр.

— Хорошо. Мой помощник отвезет вас домой на своей машине. Может быть, еще глоток джина, миссис?

— С удовольствием, сэр. Меня все еще трясет от всего случившегося.

Прежде чем покинуть машину, Доулинг сквозь стекло разглядел за спиной Инклава высокую фигуру, очень быстро пересекающую пространство в их направлении. Человек заметно спешил, огибая редкие сосны. Комиссар полиции сразу узнал его: это от бетонных строений, расположенных отсюда примерно в четверти мили, возвращался инспектор Руди. Видя, как он спешит, Доулинг понял, что есть новости, и вышел ему навстречу.

Новости были. Именно поэтому Руди не удержался и, когда между ними оставалось еще метров тридцать, помахал рукой и, даже не поприветствовав комиссара, крикнул:

— Я нашел то место, откуда стреляли, шеф!

Глава третья

Первые сюрпризы Вильгельма Теля

Инспектор Руди покинул место, где разыгралась трагедия, еще до приезда Доулинга. В обе стороны от центральной усадьбы Бэдфулов по шоссе вскоре ушли патрульные машины с категоричным приказом останавливать и обыскивать всех, кто вызовет хоть малейшее подозрение. Ибо тот, кто не ищет встречи с полицией, все же чаще обращает на себя внимание, чем простой прохожий. Зная сам о себе всю правду, облаченный в одежды страха, он вдруг либо начинает петлять, как заяц, либо, напротив, рвется напропалую, в иллюзорной надежде уйти от своей судьбы.

Впрочем, тех, кто с самым невинным видом просто так болтается по округе, поплевывая по сторонам и потягивая дрянную свою сигару за три шиллинга, но при этом явно рвется на неприятности, тоже было приказано останавливать и обыскивать.

Сразу, как кончился ливень, Руди, взяв с собой одного из трасологов, невысокого и почти квадратного крепыша Барри Пейна, двинулся с ним напрямую к тем видневшимся вдалеке постройкам, откуда, как предполагалось, были посланы все три пули. Стремясь выиграть во времени, Руди справедливо решил, что ждать результатов баллистической экспертизы нет никакого смысла. Если это убийца-одиночка, то сегодня в девять он неминуемо находился там, в точке пересечения двух линий, которые Барри Пейн уверенно прочертил на своей планшетке. Сама логика расчета строилась на том, что преступник довольно долго вынужден был торчать в засаде и ждать своего момента. Руди согласился: ведь не по открытому же пространству проболтался он целое утро, с растреклятой своей винтовкой!

Правда, до поры непонятно было, кого он все-таки ждал конкретно: юного графа Бэдфула, прелестную Эмму Хартли или, может, обоих сразу. Но при любом раскладе, — дьявол его порази! — не паршивенькую же кудлатую собачонку этой самой миссис Силены Стилл?!

Вскоре они подошли к бетонному забору высотой не менее трех с половиной метров. Вправо и влево он тянулся метров на пятьдесят. Как ни высматривай, не то чтобы какой-нибудь сносной дороги, пусть гужевой, — не было нигде видно даже самой обычной тропки. Всюду грязь, мох, перепревшие листья либо топкий ковер многолетней хвои. Ливень все смешал, все смазал, каждый квадратный метр — до глухой безликости равнодушной к человеку, безжизненной, чахлой местности.

Еще в девять утра именно за этим беспросветным забором мог находиться снайпер!

— Тут разделимся, — сказал Руди. — Где-то ведь должны быть ворота! С виду эта богадельня неприступна, как Джина Роулз!

Барри Пейн только хмыкнул. Джина Роулз, истинная пуританка по внешним данным, была нынешней хозяйкой полуподпольного борделя при «Блэк-Найт-гарден», на существование которого комиссар Сэм Доулинг почему-то смотрел сквозь пальцы.

Разошлись. Барри двинулся направо, не спеша и внимательно глядя под ноги. Руди еще раз прикинул на взгляд высоту преграды, вздохнул, тронул правой рукой кобуру под мышкой и пошел в свою сторону.

Никаких следов по-прежнему видно не было. К самому забору местами было просто не подойти: дикая лиана, крапива, плющ образовывали как бы второй ряд изгороди.

Зайдя за угол, он сразу увидел такие же высокие, как стена, двустворчатые ворота. Руди прибавил шагу, еще более внимательно глядя под ноги, и, когда подошел вплотную, убедился, что ворота приоткрыты. Между могучими металлическими створками была щель. Небольшая, шириной всего в один дюйм, но она была. Сварные металлические ворота на широченных петлях сидели довольно низко, и на почве хорошо просматривались все линии, по которым можно было судить, насколько их сегодня приоткрывали: мох и грязь были сдвинуты по радиусу наружу почти на метр. Исковерканный двухфунтовый замок валялся тут же, возле ворот. Было видно, что он сбит очень мощным тупым ударом.

Сунув пальцы в проем, Руди попытался открыть ворота, но ему это не удалось. Правая створка от его усилий чуть-чуть покачивалась, и только.

Интересно, подумал Руди, как же это сумел сделать он? Если он, разумеется, был один. И когда именно убийца закрыл за собой ворота — сразу, как вошел через них, или когда покидал убежище? И в том и в другом случае это было бы противоестественным, нелогичным, особенно при той очевидной сумме усилий, какая на это требовалась. И к тому же, если он все же сразу закрыл ворота, когда вошел, может статься, что он и сию минуту все еще прячется где-нибудь там, внутри. Но тогда спрашивается — зачем?.. Если же он закрывал их при выходе, то — по трезвой, по самой кондовой логике — на кой черт вообще это было делать? И тем более под этим проклятым ливнем…

Сам себя заводя всеми этими рассуждениями, Руди предпринял еще одну отчаянную попытку отжать на себя хоть немного створку ворот, но тщетно. Все равно что лбом двигать памятник адмиралу Нельсону, решил он.

Наконец, обойдя все строение по периметру, подошел Барри Пейн. Низкорослый Барри был очень крепким, плечистым парнем, но и вдвоем они ничего не смогли поделать с треклятой створкой.

— Ну, так что ж, Барри, — окончательно расстроившись, сказал Руди, — вспомним молодость?

Барри Пейн саркастически усмехнулся:

— А если он действительно все еще там?

— Если он еще там, — сказал Руди, — то считай, что я с очень хорошего старта взлетел на небо.

Барри Пейн посмотрел на него с сомнением:

— В таком случае давай лучше верить, что дьявол, который послал его на такое дело, выдал ему нынче утром всего три патрона.

— О\'кей, Барри!

Барри Пейн повернулся к стене спиной, чуть расставил ноги и скрестил пальцы опущенных книзу рук. Дальше все было делом секунд. Правым ботинком Руди встал на эту крепкую живую ступеньку в рай. Барри Пейн чуть крякнул, приседая, и затем легко закинул рослого инспектора на край стены. Руди развернулся, творя молитву. Барри кинул ему веревку, и почти одновременно они спрыгнули в этот подозрительно тихий двор.

Осмотрелись. Самое высокое строение было справа. Когда шли сюда, Руди обратил внимание, что три чердачные окошка смотрят через стену прямо на замок Бэдфулов. Необитаемый двор был грязен — и не только из-за недавнего ливня: всюду виднелись следы конского навоза, давно размытого и кое-где обильно засыпанного смесью извести и опилок. Это создавало такой букет, что Барри невольно выругался.

Несомненно было одно: еще год-полтора назад в этой цитадели были хорошо оборудованные конюшни. Двери многих помещений стояли настежь. Эта странная бесхозность, дикая грязь, местами уже поросшая густым кустарником, наводили на мысль, что по ночам здесь и впрямь бывает если и не сам Князь тьмы, то лихие его посланцы.

В самом высоком строении справа, по всей видимости, когда-то располагался офис. Глазурованный кирпич под лучами солнца придавал ему довольно уютный вид, выделяя его на фоне серой стены. Руди жестом показал Барри Пейну, чтобы он обошел дом справа: нет ли где-нибудь второго входа. Прошлый опыт подсказывал обоим, что такая предосторожность никогда не бывает излишней. Стекла в окнах были грязны, безжизненны. Но где гарантия, что за ними нет никаких сюрпризов?

Первый сюрприз поджидал инспектора на центральном входе. Едва миновав три ступеньки и войдя под навес над входом, он увидел на площадке следы. Отпечатки рифленых подошв на довольно пыльных квадратах зеленоватой метлахской плитки очень ясно показывали, что кто-то шел сюда уверенно, как будто к себе домой. Следы были оставлены до ливня, но главное заключалось совсем не в этом. Сюрприз был в том, что они вели в одну сторону — к слегка приоткрытой двери!

Руди расстегнул кобуру и немного замедлил шаг. Но потом решил, что Пейна ждать не имеет смысла. Тщательно обходя чужие следы, он двинулся к двери. Прислушался. Вынул пистолет и переложил его в левую руку. Затем правой дернул дверь на себя так резко, что по краю площадки даже немного взвихрилась пыль. Петли вскрикнули при этом по-кошачьи, но очень коротко. Воцарившаяся тишина, при своей бесстрастности, показалась теперь инспектору обволакивающе мягкой, почти что ватной.

Перед Руди открылся довольно просторный, абсолютно пустой, пыльный холл. Кроме люстры, в нем вообще не было ничего. Если не считать двух дверей и цепочки следов, ведущей к одной из них.

Руди быстро и бесшумно двинулся по следам. Дверь была открыта, за ней виднелась металлическая сварная лестница. Она вывела инспектора вначале на площадку небольшой боковой пристройки, а затем и на чердак, который очень грустно смотрел на Руди синеватым тусклым проемом напрочь снесенной двери. Дверь была выбита внутрь чердака и лежала тут же, у входа, как мост в неведомое.

Прижимаясь к косяку, Руди сделал попытку осмотреть чердак. Но пока глаза привыкали к сумраку, он увидел только те самые три окошка, обращенные в сторону замка Бэдфулов. Все их створки были закрыты, но под крайним слева стоял небольшой деревянный ящик. Груда таких же ящиков громоздилась у стены напротив.

И тут Руди вновь разглядел следы. Пыли на полу чердака было так же много, как бывает, должно быть, лишь на Луне. Ровные цепочки следов проходили от выбитой двери в сторону окна, затем от окна к груде ящиков и обратно.

Интуиция подсказывала инспектору, что на чердаке никого нет, пистолет в руке придавал уверенности. «В крайнем случае пистолет в руке — это мой аргумент», — решил Руди, выйдя из-за косяка и продолжая осматриваться уже с порога. В центре между стропилами находилось мощное кирпичное сооружение — та часть отопительной трубы, что пронизывала весь чердак, уходя сквозь крышу. Чтобы не затаптывать следы, Руди двинулся к трубе. И сейчас же услышал приглушенно далекий, но такой характерный звук передернутого затвора… Акустика пустого дома не позволила ему понять, откуда именно пришел этот звук. Однако он явно донесся не с той стороны, откуда пришел сам Руди.

Инспектор медленно подошел к трубе и прижался к ней спиной, со стороны, противоположной тусклому свету окон. Теперь, если кто-то войдет на чердак, он не сразу его увидит. «В крайнем случае, если мир лопнул и все полетело к черту, делай шаг вперед!» — вспомнил он любимую поговорку Доулинга.

Руди еще раз внимательно огляделся — на этот раз уже как бы из полусвета, из полутьмы. Тут его и ждал второй сюрприз, к которому Руди, в принципе, был готов: за трубой он увидел еще одну цепь следов, уходящую от окна к дальнему углу чердака, где за ящиками виднелась вторая дверь. В эту же секунду дверь гулко распахнулась — под таким ударом, будто в нее выпалили из пушки, и до Руди донесся огорченный голос трасолога Барри Пейна:

— Слушай, Руди! Если только он не пятился кормой, то его следы ведут отсюда прямо к черному ходу! Ты, надеюсь, один там, что скажешь?

— Если не считать тебя, то один, — почти так же огорченно сказал инспектор. — Заходи и врубай фонарь — тут есть для тебя работа.

— Да-а, — сказал Барри Пейн, бегло осмотрев чердак при свете мощного фонаря, — похоже, что этот малый не просто снайпер, но и редкий оригинал, как думаешь?

— Я тебя понял, Барри, — ответил Руди. — Приходя к вам в дом, он с грохотом врывается в любые двери, а когда уходит, деликатно закрывает их за собой. В точности как студент, что сбегает под утро от Джины Роулз не расплатившись.

— Он работает, как таран, — поддержал его Барри. — Но ты можешь объяснить, на кой черт ему понадобилось закрывать за собой еще и ворота?! Может быть, чтоб не дуло в спину?

Вскоре они уже детально обследовали чердак. Три окна оказались аккуратно закрыты на шпингалеты, в том числе и то, возле которого стоял ящик. Пока Пейн занимался поиском гильз, Руди сел на ящик и распахнул окно. Отсюда юго-западная часть парка Бэдфулов действительно хорошо просматривалась. С расстояния около четверти мили Руди прекрасно видел людей, машины, суетящихся фотографов. Разумеется, увидел машину Доулинга. Мощные стволы деревьев кое-где перекрывали обзор, но зато сам сектор обстрела биссектрисой выходил на самый угол парка. При наличии оптического прицела с этой выгодной позиции можно было попасть и в муху.

Осторожно ступая, чтобы не мешать напарнику, Руди вышел из здания через черный ход. Узкое крылечко выходило на миниатюрный стадион, где когда-то по кругу ходили лошади. На крыльце все следы заканчивались, дальше всюду были следы ливня, сплошная грязь.

«Да, наш снайпер не прост, — повторил про себя инспектор в который раз. — Почему он, например, не вернулся по той же лестнице, по которой пришел сюда? Как сумел он открыть и закрыть ворота? Сколько времени просидел он на этом ребристом ящике? И потом ведь — собака… При чем собака? Разве это не чертовщина?.. Нет, — подвел он черту, — как только возьмем, первым делом я спрошу у него про собаку, про эту Марфи…»

— Три сестренки, — услышал он за спиной голос Пейна. — Вот они, все три — из одной семейки…

Обернувшись, Руди увидел в руках напарника крохотный полиэтиленовый мешочек, в котором лежали гильзы.

Далее в этот день события развивались еще стремительнее. Внимательно выслушав сообщение Руди и вдоволь начертыхавшись, Доулинг срочно вызвал кинологов и направил их к заброшенным конюшням. Но собаки не взяли след. Этот внезапный ливень действительно уничтожил все, и собакам просто нечего было предъявить, кроме пыльных следов под крышей. Целая бригада сыщиков облазила все строения — ничего не нашли. Чертов мавр пришел, сделал дело и удалился.

— Неужели у тебя ничего, кроме этих гильз и дрянного ящика? — продолжал терзать комиссар Доулинг инспектора Руди, когда тот вторично возвратился от конюшен уже вместе с трасологом Барри Пейном. — Может, все же хоть окурочек какой? Ведь сколько он там сидел!

— Ничего нет, шеф, — хмуро отвечал Рудольф.

— И нигде никаких отпечатков пальцев? Я же ведь никого не упрекаю, что он не оставил своей визитки.

— Никаких отпечатков, шеф. Ни на ручках дверей, ни на окнах, ни на воротах. Очевидно, он был в перчатках.

— Да? Это очень интересно!.. А я уж было решил, что он лбом вышибал все двери. Кроме этих перчаток, он, конечно, таскал при себе и зонтик, черт побери! Именно поэтому ему и удалось от вас смыться во время ливня!

Руди слушал шефа спокойно, как хороший актер терпеливо выслушивает замечания хорошего режиссера. И насмешливость Доулинга, и ворчливость, и даже нередкий гнев — все это вместе всегда входило для Руди и остальных из группы в такое каждодневное и обыденное понятие, как служба.

— Хорошо, — сказал наконец сэр Доулинг, протирая платком вспотевшую макушку с остатками рыжей гривы. — Ливень — это все же не война, на него все не спишешь. Начинаем все по второму кругу. Подожди меня две минуты, пока я свяжусь с Рикарденом. Я надеюсь, вы с Инклавом догадались сказать ему, чтобы в первую очередь он сделал запрос на убитую Эмму Хартли?

— Обязательно, шеф! И не только на Эмму Хартли, но и на мадам Мариэлу Джексон. Это было еще до того, как я ушел скакать по навозной жиже.

— Ладно, только не заводись… Говоришь — Мариэла Джексон? Что за черт, мне кажется, я свихнусь! Это еще кто?

Руди только еще собирался усмехнуться, но сэр Доулинг тут же глянул на него Рыжим Чертом и хлопнул себя ладонью по лбу:

— Ах да… Хозяйка шляпной мастерской, что напяливала разные панамки на эту Хартли! Видишь, как сдают нервы у твоего шефа, Руди!.. Тут жара, тут ливень, опять жара… А тут еще новоявленный Вильгельм Тель. Из чужой конюшни собачку бьет в глаз, как белку! Подожди, пока я свяжусь с Рикарденом…

Доулинг подошел к своей машине, сквозь опущенное окошко взял трубку радиосвязи и вызвал капитана Рикардена. Ему ответила секретарша:

— Приемная комиссара полиции Сэмьюэла Доулинга.

— Хелло, Милена! Это я, Доу.