— Государь мой, во всем надобно повиноваться долгу, — наставительно произнес Адриан. — Долг есть пред Богом и пред государством. Державный брат твой Петр Алексеевич, слов нет, весьма деловит и одержал победу над турки с благословения неба и ради торжества истинной веры. Кабы он не сошелся с латынщиками иноземцами, моляхуся лютерской ереси, то был бы высокой радетель православия.

День выдался серый, с моросящим дождем, когда траурная процессия вышла из церкви. Но меня там не было. К моему огромному облегчению, мама решила, что я не должен присутствовать на похоронах. Накануне, несмотря на мои безумные протесты, дядя Бернард заставил меня совершить то, что он назвал «последним прощанием» с моим лежащим в гробу отцом. Это была моя первая встреча со смертью, и я оцепенел при виде отца, такого молодого, такого красивого, который возлежал прекрасной восковой моделью самого себя на роскошном, затканном дорогой тисненой тканью мягком ложе, заказанном, вопреки желанию моей мамы, непомерно расчувствовавшимся дядей Бернардом. Безупречно приготовленный для могилы, причесанный, с подровненными усами, отец был выставлен в самом лучшем виде, что называется, «волосок к волоску», как с иронией в таком случае отметил бы он сам. Затем, когда проливавший слезы дядя Бернард поднял безжизненную руку отца и положил ее в мою, мурашки побежали у меня по телу, притом что в тот миг я увидел на мертвом подбородке отца, только накануне выбритом гробовщиком, слабую рыжеватую поросль. Я с воплем вырвался и так отчаянно бросился вон из комнаты, что рассек голову о косяк двери. В итоге, с перевязанным лбом, я был освобожден от дальнейших ужасов у могилы и ждал, когда все это закончится, на заднем дворе «Погребов Ломонда» в компании моей кузины Норы.

— А сии лютерцы разве еретики? — неожиданно молвил Иван. — Они, слышно, во Христа веруют и святых апостолов почитают равно с нами.

Этот двор, простиравшийся между линией железной дороги и задней стороной дома из красного кирпича и огороженный полуразвалившимся деревянным забором, был странным, невероятным местом, безлюдной территорией, заваленной лесоматериалами, деревянными коробками, грудами бутылок, пустых или разбитых, и их пропитанной дождем соломенной упаковкой. Дверь в подвал была завалена кучей кокса, в одном углу двора находился обветшавший птичник, перед которым куры скребли землю, клевали и кудахтали, в другом углу был целый ряд собачьих будок, казалось связанных между собой клубком ржавой проволоки. И все это, пребывающее в состоянии дикого запустения по сравнению с безупречным порядком вокруг моего собственного дома, вообще по сравнению со всем, что я когда-либо знал или видел, обладало на самом деле какой-то пугающей притягательностью.

Патриарх умилился — тоже неожиданно. «Ум скудельный, — думал он, а рассудительный. Вот истинно православный царь. И кроток, и столпы веры почитает, и молитвенник великий. Увы, не дал Господь ему здоровия, а так предстанет он пред Его ликом аки ангел беспорочный».

— Прислан я от великого государя, державного брата твоего, дабы зачесть послание, кое прислал великий патриарх иерусалимский собрат наш Досифей. Весьма тревожен он от происков еретиков. Позволь, государь, время твое занять душеполезным чтением.

Должно быть, когда я огляделся, что-то из этих впечатлений отразилось на моем лице, потому что Нора одарила меня лукавой вопросительной улыбкой:

С этими словами он развернул свиток, достав его из обшлага пышной мантии. И то отставляя, то приближая к глазам бумагу стал читать гнусавым пономарским тенорком:

– Не очень-то опрятно, дружок, правда же?

– Не очень, – тактично согласился я.

— «Пришел в Адрианополь посол французский, принес от короля своего грамоту насчет святых мест, случился тогда там и хан крымский; подарили французы визирю 70 000 золотых червонцев, а хану 10 000, и настаивали, что турки должны отдать святые места французам, потому что москали приходили воевать Крым; хан толковал о том же. Взяли у нас святой гроб и отдали служить в нем французам, дали нам только 24 лампады, взяли у нас половину Голгофы французы, всю церковь Вифлеемскую, святую пещеру, разорили все деисусы, раскопали всю трапезу, где раздаем святой свет, и хуже наделали в Иерусалиме, чем персы и арабы, и какие беды старцам нашим тамошним учинили — кто может рассказать?»

– Тут именно так. У нас всегда свалка. – И она небрежно добавила: – Вся собственность конфискована.

В этом месте патриарх приостановил чтение и глянул на царя Ивана.

– Конфискована? – Это слово прозвучало зловеще.

Похоже, он дремал: голова его свесилась, и он как-то странно посапывал. Не зная, как быть — можно ль побудить царя, нет ли, патриарх почел за благо продолжать чтение — быть может, царь Иван просто забылся и тотчас очнется:

— «…Если вы, божественные самодержцы, оставите святую церковь, то какая вам похвала будет? Если вы отправите сюда посла, то прежде всего он должен стараться о нашем деле, о возвращении нам святых мест, и без этого не должен заключать мира; ибо если вы заключите мир без этого, то лучше уже ничего не предлагайте в Иерусалиме, ибо иначе турки поймут, что у вас нет об нем попечения, и тогда французы завладеют святыми местами навеки и нам вперед нельзя будет подавать на них челобитья. Так, если хотите предлагать об Иерусалиме, то в случае отказа уже не заключайте мира, а начинайте войну. Теперь время очень удобное; возьмите прежде Украину, потом требуйте Молдавии и Валахии, также Иерусалим возьмите и тогда заключайте мир… Тому 18 лет, как я писал письмецо из Адрианополя блаженной памяти отцу вашему государю царю кир Алексею Михайловичу и советовал: покиньте поляков и усмирите прежде турок, потому что непременно хотят придти к Днепру; он не послушал, не поверил, а потом случилось все так, как мы писали…»

– Приказано все снести. Городским советом. Если раньше все само не развалится.

Неслышно вошла царица Прасковья. «Божественный самодержец» продолжал мирно посапывать носом. Патриарх Адриан оторвал голову от бумаги и вопросительно уставился на нее. Она понимающе покачала головой и произнесла вполголоса:

В этот момент мимо прогрохотал каледонский поезд, возможно, тот самый, на котором мой бедный отец ездил в юности, и, откликаясь на грохот его проезда, как бы в подтверждение слов Норы, загремел весь двор – с вершины кучи покатились коробки, куры бросились в укрытие, а сам дом, задрожав и завибрировав всеми своими старыми членами, выронил небольшой кусочек известкового раствора, который упал прямо к моим ногам. Я с опаской посмотрел на Нору:

— Отлетел, сердешной. Всякий раз так: читаю ему из священного писания, а он свесит голову и дремлет. Спрошу его: почиваешь, господин мой? А он и отвечает: слышу я, слышу…

– Но что ты будешь делать, Нора? Когда его снесут.

– Полагаю, мы просто обанкротимся, как раньше.

— Слышу я, слышу, — неожиданно подал полос Иван. — Чти далее, святейший отче.

— Ну вот, что я говорила! — обрадовано вскинулась царица. — Веки у него тяжелы, сами собою опускаются, словно бы тяжко очам глядеть на грешный мир.

Она пошутила? Нет, по-видимому, она сказала это серьезно, однако не придала своим словам ни малейшего значения и с абсолютной беззаботностью снова улыбнулась мне. Мне понравилась ее улыбка, полная такой беспечной легкости, которой я сам был лишен. И правда, хотя я был знаком со своей кузиной всего несколько часов, я был готов полюбить ее всю целиком, особенно ее тонкое, нежное, живое лицо, которое, несмотря на тяжелую утрату в семье, светилось радостью. Ее кожа была кремового цвета, глаза – темно-синими, с длинными изогнутыми ресницами, а волосы, которыми она то и дело встряхивала, – глянцево-черными. Почти на три года старше меня, она была маленькой, примерно моего роста, и очень худой, с тонкими руками и ногами. По случаю на ней было новое элегантное, обшитое тесьмой, черное плиссированное платье с вуалью, которое выглядело весьма дорого, несмотря на ее слова о финансовой несостоятельности семьи.

— Блажен, государь наш, чист душою и сердцем. От сего это, — согласился патриарх Адриан и продолжил чтение:

– Это Джокер – собака Терри.

— «В досаду вам турки отдали Иерусалим французам и вас ни во что не ставят; смотрите, как смеются над вами: ко всем государям послали грамоты, что воцарился новый султан, а вам не пишет ничего. Татары — горсть людей, и хвалятся, что берут у вас дань, а так как татары подданные турок, то выходит, что и вы турецкие подданные. Много раз вы хвалились, что хотите сделать и то и другое, и все оканчивалось одними словами, а дела не явилось никакого».

— Дерзко пишет, — заметила царица. — К великим государям так не подобает писать. Правда, господин мой?

— Правда, Парашенька, — откликнулся Иван, не подымая головы.

Словно желая взбодрить наш увядающий разговор, она снова приняла вид экскурсовода и указала на длинную, тощую мышиного цвета собаку, с меланхоличными глазами и тонким изогнутым крысиным хвостом, которая молча и в замедленном режиме материализовалась из глубины конуры, – собак такой породы я никогда прежде не видел, притом что этот пес не имел абсолютно никакого сходства с аристократическими представителями семейства псовых, которых я наблюдал, осторожно минуя привилегированные улицы Ардфиллана.

— Вишь, как аукнулось, сердешной, — посетовала она.

— Тут патриарх приписал в конце: «Чтоб греки, живущие в Москве, ничего не знали о моем письме, кроме Николая Спафари». Государь Петр Алексеевич отозвался о сем Спафарии, как о человеке многоумном и достойном. Сказывал: служит он переводчиком в Посольском приказе. А тебе, великий государь, он ведом?

– Это дворняга? – спросил я.

Царь Иван развел руками, давая знать, что не имел дела со Спафарием. Царица сочла нужным добавить:

— Слышала я, что сей Спафарий прошествовал в Китай во главе посольства нашего. А нам он не представлялся. Да и ни к чему. Разве что рассказал бы, что сей за народ — китайцы эти. Да ведь мир-то велик, нехристей за морем много. Сказывают, есть-де черные мурены, как уголь жженный. Желтых калмычат нам представляли, а вот черных — нет. Экая страсть-то! — прибавила она с гримасой отвращения. — И каких чудес не бывает. Вот еще сказывали мне, есть-де люди с песьим головами, а еще люди с рогами и хвостами.

– Боже, ни в коем случае. Разве ты не узнаешь уиппета?[44] Джокер – ценное животное, он стоил кучу денег. И принес Терри кучу денег. Ты никогда не победишь Терри на гонках – собачьих, лошадиных или людских.

— Мир велик и не познан, — назидательно проговорил патриарх Адриан. — Еще много откроется такого, чего мы и представить не можем. Господь в своем неизреченном могуществе произвел на свет тварей разных на удивление и потеху много. И каждая из них славит своего создателя: мы — разумом, а иные дыханием.

— Как же так, святейший отче, неужто и мы — твари? — произнесла царица с обидой.

— Слово тварь вовсе не уничижительно, — с назиданием проговорил патриарх. — Оно и означает творение. А всякое дыхание славит Господа, сотворившего его.

Мое выражение полного непонимания, должно быть, вызвало у нее желание поддержать меня. Но хотя она покачала головой, ей не хотелось уступать мне. Она выбрала ход попроще.

— А люди бранятся сим словом, — удивилась царица.

— Сказано: не ведают, что творят. Господь наш изрек сие.

– Что ж, – заметила она, нарушая тишину, – они скоро вернутся. Но без дяди Саймона. Он не может отказаться от встречи с Еписом.

С этими словами патриарх Адриан начал прощаться.

— Засиделся я тут у вас.

Чтобы поддержать разговор, я кивнул в знак согласия, хотя не имел ни малейшего представления о том, что она имела в виду и кто такой Епис. Перед тем как отправиться на кладбище, дядя Саймон беседовал с матерью, но я понятия не имел о содержании их разговора.

— Откушали бы, святейший отче, — умильно предложила царица. — Когда еще придет нам великое благо предстать пред вами.

— Что ж, я не прочь, — неожиданно согласился Адриан. — С утра как сел в карету, чтобы посетить вас, маковой росинки во рту не бывало. А натура моя болезная, требует особливого питания.

— Так я распоряжусь, — царица захлопала в ладоши и тотчас, словно они стояли за дверью, в нее просунулись две женские головы.

– Естественно, старый Епис против этого, – продолжала она, – но ему придется сдаться. Ты же понимаешь, что это большая честь для Саймона.

— Накажите Матвеичу, пущай готовит государскую трапезную. Да с романеей.

Матвеич был дворецкий и ведал церемониалом. Ему было наказано всяко угождать патриарху и снести в карету святейшего разнообразных припасов: меду, битых гусей, рыбы вяленой и свежей, яблок моченых и в меду — словом, все, что производилось в Измайлове. А производилось здесь столь много всего, что ни в каком припасе обитатели его — царь и царица и их многочисленная дворня — не испытывали нужды. Разве в чем заморском, вроде соленых лимонов да романеи.

– О да, – солгал я. Этот маленький негодник внутри меня, казалось, был готов поддержать что угодно. И только страшное любопытство заставило меня спросить: – Кто такой Епис, Нора?

За трапезным столом царица словоохотливо поведала:

— У нас все свое, чего только душа не пожелает. И рыбка, и овощ разная, и дичина. Вот прошу отведать — грибки маринованные, фазанчик жареный в соусе.

Заметив, что великий государь сидит за столом с безучастным видом, по-прежнему свесив голову на грудь, патриарх обратился к нему:

Она уставилась на меня:

— Отчего, государь, ни к чему не прикасаешься? Такие яства знатные…

Но Иван не отвечал, и тогда вмешалась царица:

– Это епископ, дружок, старый Мик Маколей в Уинтоне. Разве ты не знаешь, что Саймона хотят вернуть в Испанию для преподавания в колледже?

— Он у нас великопостник. Убоины не ест никакой. Иной раз скажу: хоть бы фазанчика жареного в соусе отведал. Свои ведь фазанчики. Головкой помотает: мол, не буду, не хочу. А иной раз скажет: птичка сия вельми красна, славила Господа, ее украсившего, а вы ее погубили безвинно. Как же, говорю, безвинно: для услады нашей. А он свое: всякое дыхание славит Господа, вот и Божий хор оскудел.

В продолжение этой тирады Иван все так же сидел с безучастным видом, ни к чему не прикасаясь. Тяжелые веки его были опущены.

Я в шоке посмотрел на нее. Значит, дядя Саймон оставит нас как раз тогда, когда я только полюбил его. Мама тоже рассчитывала на него.

— Не слышит он нас, — посетовала царица Прасковья. — Сказывал, голоса Божественные ему глаголют, а он им вникает. Потому-де он всего земного чурается.

– Зато дядя Лео вернется, – сказал я после паузы, не желая потерять в качестве опоры этого другого дядю, которого я никогда не видел до сегодняшнего дня.

— Свят человек, — покачал головой патриарх Адриан. — Он уж по ту сторону жизни витает, коли со святыми беседует и их голоса ему слышны. — И неожиданно спросил: — А дохтура иноземные его пользовали?

– О да, – сказала она безразлично. – Лео вернется, ему придется ждать своего поезда. Он странный.

— Как же, святейший отче. Свой у нас есть, да наезжали с Москвы лейб-медикусы. Какой-то декохт велели давать по ложке три раза в день. Давала, а он, сердешной, сказывал: от сего декохта живот-де пучит. А еще говорили дохтура, что у государя потрясение всей натуры от рождения и сего лечить неможно.

– Странный?

— Так оно, так, — изрек патриарх. — Ежели от естества натуры, то в том властен лишь Господь и высшие силы. А человеку сие неподвластно.

– И очень… Ты сам увидишь. Терри называет его хладнокровным ублюдком.

Это неприличное слово, произнесенное с той же небрежной самоуверенностью, с какой она отзывалась о епископе, потрясло меня до глубины души. Но я гнул свое:

— Ох, не говорите. И всяко я его ублажаю, и люди округ умиляются простоте государя, незлобивости его. А он ровно блаженный: токмо во храме припадет к иконе Пресвятой Богородицы Иверской и лобзает лик, а слезки так и капают. Губами шевелит, а сказать ничего не может, либо не хочет.

– Чем он занимается, Нора?

– У него склад в Уинтоне. Продает ткани оптом. Но дядя Конор смеялся и говорил, что никто никогда не знал, к чему Лео пригоден.

— Да, государыня, несет господин ваш крестную ношу без ропота, ибо, полагаю, блажен он и с угодниками Божьими беседует. Может, зовут они его к себе, кличут, а он с ними неслышимо беседует. А коли душа его говорит, стало быть, все земное, как шелуха, опадает.

Поскольку я уже второй день был в крайне возбужденном состоянии, это неожиданное упоминание моего отца, живого и смеющегося, вызвало у меня внезапные слезы. Нора возмущенно нахмурилась:

— Вестимо так, — согласилась царица и почувствовала легкую оторопь: а вдруг те голоса, что беседуют с ее венценосным супругом, открыли ему про Васеньку Юшкова? И терзается он, сердешный, от измены ее, а сказать по кротости своей не хочет. Ведь его незримым собеседникам все ведомо, ибо они надмирны. Укоризны давно ее оставили: царь вот уж как с год к ней не входил и ее не хотел, а скорей всего не мог, а сказать про немочь свою стеснялся.

– Боже, опять, не надо… а я только начинаю к тебе привыкать. А ну, пошли, я покажу тебе наших кур.

И уколы совести мешались у нее с нежностью к Ивану. Угождала она ему, как могла. Но какие угождения надобны человеку, который, как сказал патриарх, уже по ту сторону земной жизни и каждодневно беседует с ангелами. Муж уже почти йе разговаривал с ней либо отделывался двумя-тремя короткими фразами, понять которые иной раз было трудно. Ноги его отказывались держать. Это было и у старшего брата Ивана — царя Федора Алексеевича. И у того ноги опухали и становились как два бревна.

Схватив за руку, она потащила меня в курятник, всеми силами пытаясь меня встряхнуть.

Царица самолично растирала ноги супруга лампадным маслом и муравьиным настоем, прикладывала к ним листья крапивы и лопуха. Все было напрасно. Он ходил, а верней его носили на плечах два постельника.

– Смотри, вон они. Ко-ко-ко… У нас была дюжина, но две сдохли. Эта сидит на яйцах, ее надо согнать с гнезда. А ну, вали, старая перечница. А вот яйцо, тоже коричневое, мы возьмем его, и я сварю его тебе к чаю.

— Вразуми, святейший отче, как быть? — попросила Прасковья патриарха напоследок.

Она с видом заговорщицы подняла гладкое коричневое, слегка тронутое пятнышками яйцо. Но это мне не помогло. Резкий переход от дневного света в таинственный полумрак, дух соломы и прочие более острые запахи лишь усугубили мой горестный настрой.

— Не роптать, дочь моя, и нести свой крест, яко послушание, данное от Бога. Недолго ему оставаться в сей юдоли, откровенно скажу. И с этой скорбной мыслию надо препровождать дни твоего супруга. А коли наступит последнее дни его на сей земле, призови меня для соборования и принятие схимы. Ибо он есть великий государь, и мой долг, яко патриарха, отдать ему последнее целование.

С этими словами патриарх тяжело поднялся, снова благословил трапезу, царицу и царя, сидевшего все так же безучастно. Прасковья внимательно взглянула на него и, понизив голос, сказала:

– А ну, прекращай это, парень, ради бога.

— Да ведь он почивает, государь мой.

Держа яйцо, она подтолкнула меня к стене курятника и, крепко обхватив одной рукой за шею, а другой упершись в стенку надо мной, принялась бодать меня головой. Метелка ее волос на моей щеке, тепло ее близости, решительный капкан ее рук – все это почему-то действовало утешающе. Когда наконец, слегка запыхавшись, она остановилась, я испытал сожаление, что целительный лечебный сеанс был недолог. Я начал робко улыбаться и вдруг почувствовал липкую консистенцию на макушке, которая тут же прокатилась по моей шее.

— Покой ему надобен, более ничего. Покой и душевность, — наставительно произнес патриарх уже у двери. Служки подскочили и приняли жезл, с которым он не расставался. — Пусть почивает.

– О боже, яйцо треснуло! – воскликнула она. – Давай, где твой сопливчик. Вот так, ничего, ничего, это отличный шампунь для волос, лучше не бывает.

— Святейший отче, повремените, — попросила царевна. — Дочери мои царевны подойдут под благословение.

Мог ли я не уступить ей, заботливо вытирающей носовым платком мне голову и лицо?

— Охотно. Где ж они?

– Во всяком случае, вся вода из тебя вышла, – заявила она, критически осматривая меня. – Но тебе все равно надо чего-то глотнуть для начала.

— Я приказала покликать их. Они в саду — гуляют. Какие у них заботы…

Я покорно позволил ей провести меня через двор к задней двери, а затем по узкому проходу в паб. Пока я с удивлением неофита глазел на ручки из слоновой кости для розлива пива, ряды бутылок на полках, опилки, густо усыпавшие пол и окружившие наподобие островов латунные плевательницы, она заметила:

— Да, дело молодое. Самое время резвиться меж кущей. Экий у вас тут храм природы богатейший. Благорастворение воздухов. Как не гулять и наслаждаться сим благом.

– В знак траура мы закрыты до вечера.

Гуськом вошли царевны — резвая Катюшка, любимица матери, насупленная Анна, глядевшая старше своих лет, рябоватая и неуклюжая — будущая императрица Анна Иоанновна, и младшая Прасковья, тоже некрасивая, а потому так и оставшаяся в девицах. Они все были Иоанновны, хотя по справедливости им надлежало быть Васильевнами.

Она спокойно подошла к небольшому фарфоровому бочонку на стойке, украшенному словами РУБИ-ПОРТ[45]. Повернув маленький никелевый кран, умело наполнила два бокала вином.

Патриарх протянул им белую пухлую старческую руку, и они поочередно приложились к ней. А потом перекрестил их, бормоча:

– Вот, – сказала она. – Опрокинь. Только никому ни слова. Это тебя поддержит.

— Благословляй и разрешаю.

— Девочки, ступайте вслед за святейшим пастырем нашим. Проводим его до кареты.

Я был теперь глиной в ее руках. Пока она потягивала из своего бокала, я «опрокинул» мой. Затем я последовал за ней по черной лестнице в гостиную, большую комнату, полную хорошей, но обшарпанной мебели и, на свой лад, почти такую же неопрятную, как двор. Над камином, перед которым сохли на веревке несколько полотенец, висела крупная цветная фотография папы Льва XIII, с несколькими пожелтевшими листьями пальмы, воткнутыми сверху, и с розовым уведомлением об июньских скачках в городе Эре внизу. В дальнем конце комнаты стояла педальная фисгармония со сломанными клавишами, а в ближнем к ней углу валялись какие-то странные ботинки, вскрытый пакет с собачьими крекерами, несколько потрепанных молитвенников и пара старых полосатых корсетов. Казалось невероятным, что дядя Бернард так отличался от моего отца, который ненавидел беспорядок и в отношении самого себя, и во всем, что касалось гигиены, и был почти чрезмерно требователен.

Пастырю были устроены торжественные проводы. Он шествовал по живому коридору, образованному дворовыми, царя и царицы, и люди падали перед ним ниц, а осмелевшие норовили запечатлеть на руке патриарха поцелуй. Он же осенял всех крестным знамением, для чего была предназначена правая рука. А левую он простер перед собою, дабы желающие могли приложиться. После Господа Бога это была вторая персона, столь чтимая на земле. А на своего даря, помазанника Божия, народ успел насмотреться.

Когда я вошел, чувствуя себя все тонко воспринимающим и испытывая необыкновенную легкость в ногах, мама помогала жене Бернарда, которую я теперь знал как тетушку Терезу, поставить длинный стол красного дерева для чая. Мамина активность, ее оживленный вид поразили меня. Правда, она стала гораздо тоньше, но, вернувшись из Порт-Крегана, я ожидал, что она будет в прострации и безутешном горе. Я так и не осознал тогда – какова бы ни была ее реакция на то, что ждет ее в будущем, на данный момент у нее не было печали. Измученная месяцами ухода за отцом, зная, что он должен умереть, она могла испытывать лишь облегчение, когда его страдания закончились.

– Как хорошо от тебя пахнет, дорогой – сказала она, целуя меня. С момента моего возвращения из Порт-Крегана она уже много раз целовала меня. – Ты ел леденцы?

Узрев в карете обширную кладь, патриарх остался чрезвычайно доволен и снова с благодарностью дал приложиться к руке, да и сам приложился к царицыной. А девицы царевны снова подошли под благословение — сами бы не догадались, да мать понудила.

– Нет, мама, – не стал признаваться я.

А благоверный государь Иван-Иоанн V, да, пятый по счету на Московском престоле, так и остался спать в своем покойном кресле. Похоже, царь как следует и не понял, кто его посетил, во всяком случае остался к этому визиту равнодушен.

В этот момент вошла тетя Тереза с блюдом, на котором лежал огромный кусок красной вареной ветчины.

Он и в самом деле был по ту сторону жизни. А жизнь эта продолжала уходить из его немощного тела, тела, обремененного недугами, по капле, повседни. Он уже плохо понимал, что творится вокруг него, не различал лиц, не узнавал дочерей. И с трудом признавал только царицу, да и то потому, что она, решивши искупить грех пред своим государем и чувствуя, что бытие его на исходе, ревностно обихаживала его.

– Мне послышалось, что подъехал кеб, – сказала она, улыбаясь и кивая мне. – Если так, мы можем приготовить блюда.

Благословенное лето подходило к концу. Уже дохнула холодом осень, уже пожелтели и окрасились багрянцем листья на деревах и с тихим шелестом стали опадать, а царь Иван пребывал в задумчивости перед ликом смерти. К его покойному креслу приделали небольшие колесики и возили его так в моленную либо в церковь.

Мать Норы была кроткой, нерешительной маленькой женщиной, как бы пребывающей в оболочке рассеянного удивления. Ее грудь, зримо выпирающая под дорогой черной атласной блузкой, натолкнула меня на странную мысль – не под действием ли портвейна тетя Тереза для удобства сняла корсет или, может, забыла надеть его. Ее лицо, бледное от природы, слегка порозовевшее теперь около печи, выражало мечтательную отстраненность, как если бы годы этих проклятых погребов и царящего здесь беспорядка в конце концов вознесли ее в параллельное измерение, где она мирно плыла по течению, одинокая и свободная.

Там он сиживал пред чтимыми иконами и лил скупые слезы. А порою что-то невнятно бормотал, что — его верные слуги понять не могли, как ни старались. А ведь старались, ибо надеялись передать потомству святые последние мысли великого государя. Да и мало были похожи эти звуки на членораздельную речь.

– А вот и они, – подтвердила Нора. – На лестнице.

Думали, что он творит молитву, потому что одному из них, славившемуся изощренным слухом, помнилось: «Господи Иисусе, царь Израиля…» Но он так и сказал: помнилось, когда царица Прасковья допытывалась, не изрекал ли чего-нибудь ее венценосный супруг, дабы потом удовлетворить любопытство бояр и патриарха.

Как только она это сказала, дверь открылась и вошли мои дяди. Сначала Бернард, тяжелый, круглоплечий, дряблый, наполовину лысый, с полным обвислым лицом и мешками под глазами, которые, хотя ему было не больше сорока пяти, делали его намного старше. Поскольку я уже был свидетелем его крайней эмоциональности, которую он, казалось, не мог сдержать, то не удивился, увидев, что он еще продолжает сжимать носовой платок с черной каемкой, когда он подошел к моей маме и в знак утешения положил ей руку на плечо.

– Моя бедная девочка, рука Господа возлегла на нас. Но ты должна держаться, теперь все кончено, он упокоился в земле, рядом с нашими дорогими родными, и мы можем лишь склонить голову перед волей Всемогущего. Да исполнится воля Божья. Но, скажу тебе, это прямо-таки разбило мое сердце, когда они опустили Конора в могилу. Бедный мой брат, такой молодой и уважаемый, в самом расцвете сил и с таким будущим… Оставить тебя и мальчика, всех нас… что может быть горше этого. Но, Господь в помощь, я сделаю все для тебя, для вас двоих. Я поклялся там, на могиле, и, пока ты здесь, еще раз клянусь. А теперь, дорогая, ты должна собраться с силами, так что садись за стол, и мы перекусим. А после чая мы все обсудим и посмотрим, чем можно тебе помочь.

Дважды присылал справиться о здравии брата-соправителя царь Петр Алексеевич. Он не мог сам приехать за недосугом, ибо был сильно озабочен делами государства. Утвердившись на Азовском море, он уже подумывал о том, как бы стать двумя ногами и на море Балтийском, и на море Каспийском, и на море Черном. В нем кипели дерзостные заделы, кои грозили вырваться на простор с военными громами. Он допрашивал знатоков, в частности гречанина Николая Спафария, совершившего поход через все пределы Российского государства к его оконечным берегам, к океану, именуемому Великим, или Тихим, не сведом ли он, какая из российских рек течет в Индию с ее сказочными богатствами. И был чрезвычайно разочарован, услышав от него, что таковой реки нет, что, может быть, одна из рек, впадающих в Каспийское море, близка в своем течении к пределам Индии. И Петр, обуреваемый нетерпением, уже поручал торговым людям и мореходцам прознать про это в доподлинности.

И уже слышно было, что сей неутомимый государь готовится во главе большого посольства отъехать в разные страны, прежде всего в Голландию, чтобы там самому выучиться корабельному строению и выучить своих спутников. Ибо боярских и дворянских детей-лежебок понудил он отправиться в эти страны, славные своим корабельным делом и другими искусствами, которые только-только начинают приживаться в России, чтобы выучиться самим и выучить этому других, способных.

Торжественное заявление Бернарда, сделанное почти на одном дыхании и с пафосом, которое моя мама выслушала, глядя в сторону, глубоко тронуло меня. Я выжидающе посмотрел на дядю Лео, но, к моему удивлению и разочарованию, он промолчал. Этот дядя, на несколько лет моложе Бернарда, был высоким и очень тонким, с длинным бледным, чисто выбритым лицом, лишенным каких бы то ни было эмоций; его лоб облепляли гладкие черные волосы. В отличие от прочих, в его одежде ничто не говорило о трауре, на нем был простой темно-синий костюм, настолько тесный и лоснящийся от долгой носки, что казалось, дядя врос в него. Когда Бернард держал речь, ничто не изменилось в лице Лео, за исключением легкого, однако достаточно характерного подергивания уголков рта, каковое, если бы дядя не казался таким сдержанным, зажатым и отстраненным, можно было бы принять за след саркастической улыбки.

Государь Петр выискивал способных людей и всяко поощрял их. И это было удивительно в столь молодом человеке, каков он был; казалось, что понуждения эти исходят от государя, умудренного годами и опытом. Он все хотел знать и все ведать, всему учиться и всех учить. Он был полной противоположностью своему хилому и немощному брату-соцарственнику. Отколь все это бралось, дивились все. Ибо родитель, благоверный царь и великий князь Алексей Михайлович был у них один, а вот матушки царицы разные.

В этот момент в комнате с шумом появился мой двоюродный брат Теренс, который выглядел еще умнее, еще красивее, по сути, настоящий мужчина, и, когда Бернард произнес молитву перед едой, мы все сели.

Неужели от матушки царицы Натальи Кирилловны, век которой был всего сорок три года — на четыре года менее, чем у ее супруга. Нарышкины, род захудалый, тоже не отличались богатырским здоровьем и долголетием. В кого же он был? В проезжего молодца — шутили на Руси. От кого унаследовал богатырскую силу — гнул пальцами талеры, свивал в трубку серебряные тарелки? Неужто и в самом деле он был зачат антихристом, коим впоследствии его и наименовали — царь-антихрист…

Обильная трапеза явилась для меня еще одним свидетельством дядиной щедрости, тем более впечатляющей в свете его собственных финансовых трудностей. Пока тетя Тереза курсировала туда-сюда, рассеянно принося из кухни все новые горячие блюда, колбасы, белые пудинги, вареную птицу – никогда еще я не видел такого количества еды, – Бернард не переставал настаивать, чтобы мы всего отведали, сам же, учитывая его горе, подкреплялся с замечательной стойкостью. У мамы не было особого аппетита, как и у меня. Красный портвейн взял свое, и мне казалось, что голова моя набита ватой, – это было необычное, но вполне приятное летучее чувство, заставившее меня забыть о моих страданиях. Однако самым любопытным были застольные манеры и гастрономические предпочтения дяди Лео, который в начале поминок решительно перевернул свою тарелку, чтобы исключить возможность размещения на ней поминальной пищи, и избегал как чумы дымящихся блюд тети Терезы, удовольствовавшись лишь стаканом молока, простой пшеничной лепешкой, которую он пережевывал с особой тщательностью, и четырьмя таблетками, вытряхнутыми из маленького пузырька, который он извлек из кармана жилета.

Ничего ведь не опасался — ни турецкого султана, ни шведского короля, на шторма на море, ни грома небесного, ни чумы, ни холеры, ни молвы, ни Божьего гнева, ни церковного отлучения. Завел всешутейший собор с патриархом Всекукуйским, словно бы в насмешку над высшею церковной властью. Заточил в монастырь законную супругу царицу Евдокию и оженился на простой портомойке лютерке, принявшей в святом крещении имя Екатерины и унаследовавшей престол под именем Екатерины Первой…

– А теперь, моя дорогая Грейс, – Бернард посмотрел на маму с восхищением и сочувствием, – если ты не против, не поговорить ли нам в маленьком семейном кругу о вашем будущем? Насколько я понимаю, наш бедный Кон оставил вам не слишком много наличности – если можно так это сформулировать, чтобы никого не обидеть.

Нет, столь дерзостного, непредсказуемого мужа на российском престоле не бывало ни до, ни после Петра, нареченного Великим. Ибо он был поистине велик и в своей дерзости, и в своих деяниях.

– Почти все, что у нас было, вложено в бизнес Конора, – спокойно ответила мама. – И с очень хорошим результатом. Он вернул до последнего пенса все, что должен был, как Хагеманну, так и банку. Он был сам себе хозяин.

…А брат его, робкий и смиренный, угасал. Он мало-помалу терял дар речи и вместо слов исторгал какие-то невнятные звуки. Царица Прасковья вся в слезах силилась понять его последние желания, но не могла.

У дядя Лео, который до сих пор не произнес ни слова, была странная манера смотреть не на человека, а как бы мимо него. Теперь его взгляд витал над головой мамы, когда он мрачно спросил:

– Он был застрахован?

— Ну что, мой батюшка, ну что, болезный мой? — безуспешно вопрошала она. — Молю Господа о чуде исцеления.

– Нет. Думаю, он попытался в конце концов, но ему отказали в полисе.

– Сколько конкретно в банке? – продолжал Лео, все еще глядя в потолок.

И чудо произошло. Однажды к царским палатам подкатил крытый возок. Дюжие Петровы денщики высадили хлипкого чернявого человека. Один из них поднялся наверх и протянул дворецкому царицы, коим был ее родной брат Василий, свернутую в трубочку грамотку. Царь Петр писал: «Сей доктур, коего я посылаю, есть великий искусник, и меня много раз пользовал. Хоть он и жидовин, а по мне хоть крещен, хоть обрезан, лишь бы был доброй человек и знал дело. А сей Моисей Сафир есть человек доброй… Питер».

– Примерно двести фунтов. – Сказав это, мама покраснела. – И конечно, есть счет доктору и расходы на похороны.

«Жидовин?! Экая страсть», — подумала царица и велела привести себе царского посланца. Он был тщедушен, пейсоват, в длинном, почти до пят, сюртуке и в черной шляпе.

Бернард воздел свою дарующую и утешающую длань:

Царица брезгливо глянула на него и спросила без обиняков:

– Больше ни слова об этом, дорогая. Как я уже сказал, я беру на себя похороны до последнего пенса. И мы также оплатим счет доктора.

— Чем лечить-то будешь?

– Пусть даже так, с парой сотен далеко не уедешь, – угрюмо сказал Лео. – По-моему, первое, что вам нужно сделать, – это продать часть мебели и съехать с этой большой дорогой квартиры.

– Я уже договорилась об этом.

— Отварами трав, государыня, — ответил жидовин. Голос у него был тонкий, и весь он казался каким-то ненадежным и не внушал никакого доверия.

Мне захотелось поддержать маму за этот ее спокойный, взвешенный ответ, и в своем приподнятом состоянии я бы, наверное, так и сделал, если бы не тут же последовавшая реплика Лео:

Ему отвели камору внизу. И он стал там варить свои зелья. «Не ровен час отравит, — опасалась царица. — Нешто можно жидовину довериться. Небось, чернокнижник».

– Затем вы должны попытаться продать свое дело.

Выпаивали царя Ивана с ложки. И се — чудо: через неделю он привстал в своем кресле и внятно произнес:

Мать покачала головой:

— Рыбки бы мне пареной…

– Нет.

– Почему нет? Оно должно чего-то стоить… если мы найдем покупателя. Даже если в «Ю. Ди. Эл.» остыли к этой затее, они могут что-то предложить.

Поднялась суета. В поварне торопливо готовили пареного карпа. Через три недели царь Иван самостоятельно добрался до моленной. Ноги его мало-помалу опадали и входили в свои берега. Он уже ел с завидным аппетитом и внятно излагал свои желания.

– Мне не нужен покупатель.

Царица стала именовать жидовина батюшкой и сажать за свой стол. Сомнения, которыми терзалась первые дни, не вспоминались более. Порою она думала: как это Петруша мог отпустить столь ценного доктора?! Никогда он брата своего не жаловал вниманием: правда, был крестным отцом старшеньких дочек Марьи и Федосьи. Да, видно, глаз у него тяжелый: не дал Бог им веку. А крестить своих сыновей, Алексея и Александра, брата не звал. Все отговаривался недосугом. А какой же недосуг, коли родство велит быть в восприемниках. Так от века повелось.

Я нашел под столом мамину руку. Она была холодной и чуть дрожала. Но мама ответила с твердостью в голосе:

Ожил великий государь Иван Алексеевич. Ну не чудо ли то было! Порою царица думала, что тому причиною ее слезная отчаянная мольба к Господу. Но ведь сколь много раз молилась, а ни Бог, ни Пресвятая Богородица не внимали. А тут презренный сын гонимого племени, какой-то Моисейка, поставил его на ноги. И очи у него, царя, открылись, ровно ничего с ним не бывало и не был он на смертном одре.

– Конор сделал свой бизнес. Это была его идея, и притом замечательная. Помимо того что я чту его память, я не собираюсь бросать его дело. По сути, оно держится на одном человеке. Я уверена, что смогу справиться. И я постараюсь. Я хочу продолжить его дело.

Наступила тишина, затем Бернард в восхищении ударил кулаком по столу:

Царь Иван стал ездить в Кремль, в кремлевские соборы, на торжественные молебны. А жидовина своего Петр затребовал к себе, и он стал собираться. Царица было вцепилась в него, отписала царю Петруше, что брат его еще не вошел в силу. Но молодой царь был непреклонен: «Зело потребен он мне ради немощи ножной да и утин стал донимать — простыл, видно…»

– И у тебя тоже получится! На твоей стороне будет сочувствие. Уже только поэтому у тебя будут заказы, не говоря о твоем красивом лице. Боже, ты смелая маленькая женщина. Но как насчет мальчика? Ты будешь целыми днями пропадать в Уинтоне. Может, поэтому лучше послать его в Роклифф, как Терри?

Со вздохом отпустила Прасковья Моисейку, щедро одарив его. Прав был Петруша: хоть крещен, хоть обрезан, лишь бы был доброй человек и знал дело. Жидовин дело знал, хоть и был обрезанец.

– Возможно, только позже, – сказала мама. – Сейчас я не могу расстаться с ним. Я договорилась с соседкой, с леди, которая живет внизу, что буду снимать три комнаты в ее апартаментах. Она присмотрит за Лоуренсом, когда он не в школе.

На Крещенье отправился царь Иван в Москву со свитою из восьмидесяти четырех человек. Царица просила его не ездить:

— Ты, господин мой, еще слаб, кабы не продуло тебя.

Значит, мы переезжаем к мисс Гревилль! После предыдущих заявлений мамы, явившихся для меня полной неожиданностью, данная новость действительно захватила меня, заставив в равной мере испытать и опасение, и волнение. В то время как Бернард продолжал нахваливать маму, делая самые оптимистичные прогнозы насчет ее деловых успехов, я попытался предугадать, какие возможности открываются передо мной в связи с нашим новым жильем, и хотя мне это не удалось, каким-то образом я почувствовал, что они будут весьма основательными. Дискуссия между мамой и моими дядями продолжалась, но внятная стадия моего восприятия миновала, хотя время от времени я смутно улавливал нотки пессимизма в голосе дяди Лео, продолжавшего возражать.

— Медвежьего полостью прикроюсь, — беспечно отвечал он ей, — в боброву шубу облекусь.

– Ну ладно, – наконец заявил он. – Раз вы так решили, тут уже ничего не поделаешь.

Шествие на Иордань как всегда было пышное: цари в златотканых одеяниях, патриарх в сверкающей ризе, бояре в шубах и высоких горлатных шапках, духовенство с иконами и хоругвями. Радовалось сердце Ивана, глядючи на все это великолепие. Да и день выдался будто весенний: солнечный, ясный, теплый. И на паперть Успенского собора пролилась капель. А на Москве-реке у Иордани снег подтаял, и поверх стояла вода. В довершение всего вдруг из наползшей тучи грянул гром.

Все замолчали, и дядя Бернард подал особый знак Теренсу, который кивнул и поднялся на ноги.

— Весна, государь. Знамение Божие! — воскликнул патриарх Адриан. Да уж как не знамение: дождь с громом в январе. Такого давно не бывало.

– Он откроет там, внизу, – вздохнул Бернард. – Жизнь должна продолжаться.

Да вот беда: и сам промок, и ноги промочил. А братец Петруша велел побыть на Москве, на панихиде по царице Наталье Кирилловне. Да и как не побыть, коли еще у сестрицы царевны Марьи именины. Заодно встретился с опальной сестрицей Софьей. Стала она ему жаловаться на немилости Петра, на утеснения. А он бормотал:

– Сначала я покормлю собаку, – сказал Терри. – Возьми его ужин, Нора. Пойдешь с нами? – добавил он, вскользь глянув на меня.

— А что я могу, сестрица, что могу…

Мы спустились во двор по внешней лестнице, которую я раньше не заметил. «Тихо, зверь!» – отмахивался Теренс от отчаянных прыжков и стенаний Джокера, стряхивая пыль с подходящего ящика и усаживаясь с видом судьи.

Затлела у него в нутре простудная горячка. Думал, пройдет, в самый бы раз жидовина Моисейку с его взварами — излечил бы. А он, вишь, околачивался в Преображенском. И поили Ивана чаем с малиной на меду. Но горячка не унималась. Царицы возле не было — охранительницы его. И царь Иван еще нашел в себе силы потчевать в Передней палате поздравителей да жаловал ближних людей чарками. И уже совсем через силу отстоял обедню в дворцовой церкви во имя Иоанна Предтечи.

– Ну, Шустрик, вот мы опять и встретились.

Оттуда его вывели под руки — ноги опять отказали, весь он пылал. И в три дня, день в день с батюшкой, царем благоверным Алексеем Михайловичем, 30 января 1696 года, опочил. А разделяло их кончину ровно двадцать лет.

– Да, Теренс.

Положили его рядом с братом Федором, позади первого столба в левой стороне. Певчие выводили сладкогласно: «Со святыми упокой».

– И не в лучших обстоятельствах.

Он сделал паузу, осмотрев меня с ног до головы.

– Интересно, кто тебя вырядил в этот хлам?

– Мисс О’Риордан.

Глава двадцать первая

– Так я и думал. – Он с пренебрежением медленно покачал головой. – Знаешь, Шустрик, если не будешь остерегаться женщин, ты погибнешь. Научись твердо стоять на ногах и не позволяй помыкать тобой, иначе будешь у них под каблуком всю оставшуюся жизнь.

Поучение Теренса было не очень-то понятным, но, поскольку в нем выражался некоторый интерес к моему благополучию, я в своем нынешнем состоянии полусироты воспринял его положительно. Казалось, Теренс действительно хотел мне дать на будущее мудрый совет; но тут появилась Нора с тарелкой, на которой лежал большой толстый кусок парного мяса.

Великое посольство

– Ты бы поторопился, Терри. Там на улице уже целая толпа, языки вывалили.

– Ничего, подождут – пусть глотки побольше пересохнут. Я хочу показать Шустрику Джокера. – Удерживая пса, еще быстрее замахавшего похожим на кнут хвостом, он взял у Норы тарелку, опустил ее на землю и торжественно объявил: – Пятница.

Джокер, уже бросившийся к стейку, остановился, как будто получил смертельный удар электрическим током. Изогнувшись над тарелкой высокой параболой, роняя слюну, он одним глазом умоляюще уставился на Теренса.

Жить в соседах — быть в беседах. Межи да грани — ссоры да брани. Близ границы не строй светлицы. За морем телушка — полушка, да рупь перевоз. Народные присловья
– Видел? – заметил Теренс, неторопливо, словно чтобы усугубить муку Джокера, закуривая сигарету. – Это настоящая католическая собака. Он не прикоснется к мясу в постные дни.

Свидетели

– Но сегодня, Терри, не пятница, – возразил я.

– Для Джокера, – сказал Теренс, – моего слова достаточно. Да, парень, для этой собаки я такой же непогрешимый, как папа. Через минуту я скажу ему, что сегодня суббота.


Теперь не надобно сего забыть и описать, коим образом потешной был патриарх учинен в митрополиты, и другие чины духовные из придворных знатных персон, которые кругом его величества было более к уничтожению оных чинов, а именно: был названной Матвей Филимонович Нарышкин, окольничей, муж глупой, старой и пьяной, который назван был патриархом, а архиереями названы были от разных провинций из бояр некоторые и протчие другие чины и дьяконы из спальников — одеяние было поделано некоторым образом шутошное… Митра была жестяная, на ворму митр епископов католицких, и на ней написан был Бахус на бочке, также по одеянию партии игрышные нашиты были, также вместо панагеи флаги глиняны надеваны были с колокольчиками. А вместо Евангелия была сделана книга, в которой несколько склянок с водкою… И во время Вербного воскресения также после обеда отправлялась на Потешном дворе. Оной патриарх шутошной был возим на верблюде в сад набережной к погребу фряжскому, и там довольно напившись, разъезжались по домам. Также и постановление тем патриархам шутошным и архиереям бывало в городе помянутом Плешпурхе, где была сложена вся церемония в терминах таких, о которых запотребно находим не распространять, но кратко скажем, к пьянству и к блуду и ко всяким дебошам. Оной же патриарх с рождества Христова и во всю зиму до масленицы продолжал славление по всем знатным дворам на Москве и в слободе и у знатных купцов с воспением обыкновенным церковным, в которых домах приуготовливали столы полные с кушанием, и где прилучится обедали все, а в других ужиновали, а во оных токмо пивали. И продолжалось каждый день до полуночи и разъезжались всегда веселы. Сие славление многим было безучастное и к наказанию от шуток немалому — многие от дураков были биваны, облиты и обруганы.
Князь Борис Иванович Куракин. «Гистория…»


Я был глубоко впечатлен, пока одна мысль не пришла мне в голову.

– Но как же во время Великого поста, Терри? Ведь там каждый день – это день воздержания.

Государь Петр Алексеевич протрубил большой сбор. В Преображенское, где он со всею великою свитой обосновался и где жизнь кипела и бурлила повседневно, съехались его генералы и адмиралы, фавориты и любимцы, равно и будущие птенцы гнезда Петрова держать преважную консилию — военный и прочий совет.

– В Великий пост… – казалось, задумался Теренс. – В Великий пост мы освобождаем его от обетов. Да, парень, это очень святая собака. Тем более странно, если знать, что я купил ее у еврейского джентльмена по имени К. К. Финк. Да, пришлось немного повозиться, чтобы избавить пса от кошерных привычек, но в конце концов, слава богу, мы его обратили. И как он окупился, парень! Теперь он просто полон благочестия. Тебе стоит посмотреть, как он притворяется хромым, когда я догоняю его во время гонки.

Тут, само собою разумеется, был и князь-кесарь, он же «король Фридрихус», король потешный, но правитель взаправдашний и весьма грозный Федор Юрьевич Ромодановский, и главный заводчик всех царевых предприятий генерал-адмирал Франц Лефорт, человек сугубо сухопутный и к военачальству смолоду не приобвыкший, и его правая рука генерал Патрик, а по-русски Петр Иваныч Гордон, генерал и воинский наместник Сибирский Федор Алексеевич Головин и думный дьяк Прокофий Богданович Возницын и другой думный дьяк Андрей Андреевич Виниус, к которому молодой царь был особенно расположен и которому писал цидули из-под Азова, и многие другие персоны.

Трудно себе представить, куда бы завел нас этот замечательный диалог. Разумеется, при этом Нора несколько раз подавила приступы смеха. Но разговор был прерван сильным ударом по наружной двери паба и криком:

– Эй, там, открывайте, ради бога! Мы тут все подыхаем от жажды!

— Собрал я вас для сей консилии по важности замышленного, — начал Петр. — Побуждает меня усильно брудер Франц ехать за море. И ведь правда: надобно учиться разным искусствам — учителей у нас нету. Где ж выучиться, скажем, корабельному строению, как не в Голландии, либо в Англии, либо у венециян. Опять же и навигации, и артиллерии, и фортификации, и астрономии… Повелел я боярским недорослям числом до полусотни, кои к наукам влечение имеют, отправиться в оные государства. А папеньки да маменьки супротивничают, плачутся — как-де бедное дитятко без нас меж еретиков люторских да латынян. Строго я повелел, а с ослушников взыщу. Да коли нам ехать, с собою коих возьмем и там пристроим. Так что милости прошу высказать — ехать ли, и куды, в какие государства, сколь народу с собою взять?..

Тут Теренс встал и отпустил Джокера с поистине апостольским жестом и интонацией.

— Вестимо ехать, — проурчал князь-кесарь. — А государство я управлю с бояры и с потешными. Не впервой.

– Вот тебе доказательства, Шустрик, – заметил он, уходя. – Джокер никогда меня не подводит.

— С тобою, ваше королевское величество монарх Плешбургской и Кокуйской, я спокоен, — без улыбки молвил Петр, — ндрав у тебя суровый, можно даже сказать свирепый, а потому ты всякое возмущение задавишь.

Стейк исчез за три стремительных собачьих хапка.

— Задавлю, верно говоришь, — отозвался Ромодановский. — И с рогатиной на медведя выйду.

После этого замечательного номера последовало невольное молчание. Оно было нарушено моей мамой, позвавшей меня с верхней лестничной площадки. По-видимому, нас уговаривали переночевать у дяди Бернарда, но, к моему разочарованию – а меня страшно тянуло продолжить знакомство с Норой в курятнике, – мама отказалась. И теперь, поскольку уже шел пятый час, она сказала, что нам пора на поезд.

— Ежели ехать, то на срок, — высказался рассудительный Виниус.

Пока она надевала пальто и шляпу, Лео, который и словом со мной не перемолвился, даже, похоже, не заметил моего присутствия, медленно подошел ко мне. Замаячив надо мной, высокий, печальный и загадочный, он вытащил из кармана лоснящихся брюк небольшую горсть серебра, среди которой после усердных поисков отыскал монету в три пенса.

— На зачаток столь великому делу надобен не год, а не менее двух лет.

– Вот, мальчик, – сказал он. – Не трать их попусту. Эти деньги заработаны тяжким трудом. И всегда помни об этом. Твой лучший друг – собственный счет в банке.

— Ну и что ж? — пожал плечам Петр. — Торопиться не станем, великое дело требует основательности и великого терпения. В школах наукам учат не один год. А его величество король Фридрихус не даст смутьянам ходу.

— Никакой потачки! — снова отозвался князь-кесарь.

До сих пор дядя Лео, весь какой-то темный, худой, сутулящийся, не производил на меня особого впечатления и не вызывал желания общаться с ним, но теперь, увидев, что он, при всей своей бедности (о чем я уже догадывался), готов одарить меня монетой, пусто даже самой мелкой, я преисполнился жалости и сочувствия и от всего сердца поблагодарил его.

— Вот я и толкую, — продолжал Петр. — Надобно с общего согласия пролагать путь наш. Вот хоть ты, брудер Франц.

– Кажется, Бернард взял вас в свои руки, – сказал он бесстрастно, хотя его губы снова подергивались. – Он готов и дальше о вас заботиться. У меня скудный бизнес, но, если когда-нибудь ты будешь искать работу или захочешь научиться торговле, приходи ко мне. Я уже сказал твоей матери об этом.

Лефорт медленно встал — некий недуг точил его последнее время — и хрипло выговорил:

— Я так полагаю: начать надобно с курфюршества Бранденбургского, кое всего ближе от нас. Затем — Пруссия, а уж потом как Бог поведет. Оттоле все дороги открыты:, и в Голландию, а оттуда в Англию, где корабельство процветает. Потом переправить на континент и через Францию — в Италию, допрежь всего в Венецианскую республику, славную своими мореходами…

Не попрощавшись, он повернулся и ушел. Бернард отпустил Нору и Теренса проводить нас на станцию. Как же мне было приятно, когда Нора взяла мою руку в свою и так и размахивала обеими, пока мы шли. Я покраснел от удовольствия, когда Терри спросил, бегаю ли я так же быстро, как раньше. Здорово было снова оказаться на открытом воздухе со свежим ветерком, развеивающим странные и противоречивые впечатления, кучей навалившиеся на меня. Мама тоже шла бодрее, как будто ей было не очень комфортно в доме Бернарда, хотя она выказала там спокойствие и стойкость, этот день был для нее страшным испытанием.

— Постой, Франц, — перебил его Петр. — В Веницию ехать нам без надобности. Наш посланник в Вене Нефимонов отписал мне, что с цесарем и Веницеею заключен им наступательный и оборонительный союз противу салтана турецкого, чего мы с давних пор добивались. Намерен я и с потентатами других христианских государств заключить таковой же союз противу врагов Креста Господня. Так что главней всего для нас государства, где корабельное дело процвело.

— Стало быть, Голландия, Англия и Франция, — подвел итог Лефорт. — Без торопливости, с обстоятельностью, дабы во все основательно вникнуть.

Сидя рядом со мной в купе третьего класса, она молчала. Глядя прямо ей в лицо, я чувствовал, что ее охватила печаль. О чем она думала? Без сомнения, о моем отце и, возможно, о том, насколько он, как и Саймон, счастливо отличался от двух других братьев. Или она думала о странности своей жизни, о том, насколько ее воспитание и среда, в которой она росла, где все было правильно и достойно, контрастировали с тем, что она сегодня испытала и пережила. Этого я не знал. Главное состояло в том, что она прижала меня к себе, когда поезд прогрохотал мимо «Погребов Ломонда» и, набирая скорость, понес нас сквозь бледный безмятежный закат к темнеющей Глен-Фруин.

— Вот-вот! — подхватил Петр. — Я намерен на верфях ихних топором помахать да долотом поорудовать. Сие мне в радость и в наученье. Ибо хоть я и преуспел в плотницком деле, а все ж совершенства не достиг.

Говорили, перебивая друг друга. Языки развязались, и каждый спешил высказать свое суждение.

Глава тринадцатая

— Зарюсь я на Ригу, — признался Петр. — Глядючи на ландкарту, вижу: первостатейный порт. Город, слышно, богат и своею торговлею преславен, река его омывает, а та река впадает в залив. Сильные штормы его не потрясут, залив, слышно, мелководен, но ходят по нему и большие суда. Вот бы добыть его у шведа. Да как добудешь, коли швед силен, а мы еще силы воинской не набрали.

Во вторую неделю апреля мы с мамой перебрались к мисс Гревилль – это был незабываемый переезд не только потому, что мы сменили помещение, но и потому, что вся наша жизнь стала другой. Пристанище, столь любезно предоставленное нам, радовало – все было предусмотрено и вполне соответствовало нашим нуждам. В задней части первого этажа просторного мезонета у нас были две уютные комнаты, небольшие, но хорошо освещенные и веселые, поскольку окна обеих выходили на лужайку, смежная с ними комната поменьше на самом деле представляла собой глубокую нишу, которую мисс Гревилль превратила в удобную кухню, установив там газовую плиту и фарфоровую раковину. Ванная комната тоже была близко – на границе с половиной, занимаемой мисс Гревилль.

— Всему свое время, — философски заметил дьяк Андрей Виниус. — Господь умудрил тебя, государь, и ты многого достигнешь.

— Угу! — пробасил князь-кесарь. — С тобою, государь, мы и Ригу добудем, дай только срок.

Несомненно, мисс Гревилль хорошо подумала и постаралась сделать все для нашего удобства, и, хотя я не знал, сколько мама платит за аренду, цена должна была быть не в меру скромной, свидетельствуя, как я считал, скорее об искреннем желании мисс Гревилль помочь нам, чем о какой-то жалкой корысти нажиться на нас.

— Вот бы отвоевать у шведа выход в море Балтийское, — мечтательно протянул Петр. — А то он воссел на искони русских землях и с места не сдвинется. А то море — внутреннее, чрез него вся торговля идет. И не будет надобности плыть до Архангельского.

Здесь, в этом миниатюрном жилом пространстве, началась наша новая жизнь. Каждое утро мама вставала в семь часов и готовила завтрак. Обычно для меня это была каша «Грейпнатс», кроме того, каждый из нас съедал вареное яйцо и горячий тост с маслом. Я выпивал стакан молока, а мама – несколько чашек очень крепкого чая. Она признавалась, что ни на что не способна, пока не выпьет утреннего чая. Казалось, он бодрил и поддерживал ее, хотя она по-прежнему выглядела грустной. У нее все еще сохранялся измученный вид, который поразил меня, когда я вернулся из Порт-Крегана.

— Досягнем, — бодро выкрикнул Лефорт. — Силы накопим, и швед будет побит и запросит пардону.

После завтрака она мыла посуду, а я вытирал, затем, пока я одевался, она надевала новый деловой костюм из темно-серой ткани, сменив, к моему облегчению, свой зловещий похоронный черный наряд, поскольку она мудро решила, что это наносит ущерб ее работе. В четверть девятого мы вместе выходили из дому, мама спешила на поезд до Уинтона, отправлявшийся в восемь сорок, а я неохотно шел в школу. Едва ли стоит добавлять, что я все еще посещал школу Святой Марии – на данный момент наше положение была слишком неопределенным, чтобы рассчитывать на переход в какую-то другую школу, получше.

— Вызвал я для научения искусников из той же Голландии, Швеции, Дании и Веницеи, — промолвил Петр, — и то вам ведомо. Ибо работы в государстве нашем непочатый край. Порешил я всенепременно прорыть канал меж Волгой и Доном, там, где они сами ровно бы хотели друг другу руку подать речками Иловлею и Камышинкой. Тебе, государь мой, — обратился он к князю-кесарю, — искусников надлежит к месту приставить и за сим наблюденье иметь.

Тем не менее если эта заветная мечта казалась отложенной на потом, то в порядке компенсации на смену моей скучной рутине явилось нечто совершенно поразительное. Поскольку моя бедная мама отсутствовала весь день, возвращаясь домой не раньше шести часов вечера и стараясь что-то перехватить в одной из городских чайных, мисс Гревилль предложила и даже настояла, чтобы в полдень я ел вместе с ней. Ланч с мисс Гревилль произвел на меня тогда большое впечатление и, по крайней мере вначале, стал моим проклятьем.

В первый же день, когда я вернулся домой полдвенадцатого, едва переводя дыхание, так как бежал весь путь из школы, опасаясь опоздать, она ждала меня в столовой, стоя прямо и заложив за пояс платья большой палец. Она посмотрела на необычные, оправленные в бронзу и фарфор часы на каминной полке:

— Угу, — согласился князь-кесарь, — беспременно шкуру с них спущать стану, коли они делом пренебрегать.

– Молодец. Ты пунктуален. Иди вымой руки. И причешись.

— Ну ты полегче, полегче, — осадил его Петр. — Не то побегут из России, и тогда плакали наши денежки.

Когда я вернулся, она указала мне мое место. Мы сели. Еда, подаваемая Кэмпбелл, молчаливой пожилой служанкой, которая вела себя так, будто я для нее не существовал, была восхитительной, горячей и крайне необычной. Украшения, стоявшие на столе, среди которых прежде всего обращали на себя внимание два серебряных фазана, равно как и тяжелые серебряные столовые приборы сервиза, смущали и подавляли меня. Я уронил свою жесткую салфетку и вынужден был отыскивать ее под стулом. Когда я ее достал, мисс Гревилль любезно обратилась ко мне:

— А не погляжу, что они иноземцы, — продолжал свое князь-кесарь. — Коли из казны за них великие деньги плачены, должны они это восчувствовать.

— Свиреп ты зело — вот что, — укорил Петр князя-кесаря. — Все норовишь кнутом да дыбою управить. А надобно и пряник — особливо с иноземцами.

– Для начала у нас будет маленький разговор, Кэрролл. Ты заметил, что я называю тебя просто Кэрроллом? Поскольку теперь ты единственный Кэрролл в этом районе, у тебя не может быть претензий, чтобы называться молодой Кэрролл.

Я, которого с любовью называли Лори и только в самых официальных случаях – Лоуренсом, воспринял это постоянное использование лишь моей фамилии как жестокое оскорбление своих чувств.

— А что на их глядеть да с ними цацкаться, — не унимался князь-кесарь, — по мне, так они должны в строгости содержаться, потому как им против наших денег более платится. А ты все норовишь с ими в обнимку. Вот-де они великий разум имеют да ученье. А ничего великого они так и не свершили. Наш российский человек, коли ему дать простор, и не такое сумеет. Вот намедни простой мужик крыла смастерил и норовил полететь навроде как журавель. Так князь евонный осерчал, когда мужик не полетел, а рассудивши, что крыла те тяжелы, попросил еще пять рублев на новые. Заместо этого князь приказал его взять в батоги да разорить его вчистую. А ты толкуешь, что я свиреп. Да я того мужика наградил бы и дал ему денег на новые крыла.

– Продолжим. Когда мы идем к столу, ты впредь должен отодвигать для меня стул и, только убедившись, что я удобно села, можешь сесть сам. Ты меня понял?

— Не сведал я про того мужика, а то бы дал ему и пять и более рублев. Ишь, сколь дерзостен. Таковых поощрять надобно, а не брать в батоги. С первого разу могло и не выйти, коли сие внове. Следовало попытку повторить многократно. Ты мне, ваше королевское величество, о всякой такой оказии всенепременно докладывай, не то мы оплошаем с нашими людьми да с нашими порядками. Все ломать надо, все строить заново, на разумный манер. Никак из трясины не вылезем.

– Да, мисс Гревилль, – подавленно сказал я.

— Из какой-такой трясины? — полюбопытствовал дьяк Возницын.

– Опять же, во время наших обедов, которые, я надеюсь, всегда будут тебе приятны, мы должны развивать искусство беседы. Мы будем говорить о текущих событиях, о спорте, если хочешь, о естественной истории, книгах, музыке и о людях. Первой персоной для обсуждения являешься ты, Кэрролл.

Меня бросило в жар.

— Вестимо из какой — из нашей российской. Все норовим жить по старине, ровно на белом свете иных порядков и нет. А мы повседневно зрим, что есть порядки куда разумней нашего, и устроение жизни ко великому благу.

– Для начала полагаю, что у тебя нет желания стать парией. Ты, конечно, знаешь, кто это такой?

— Ну? Опять ты про иноземцев баешь, — насмешливо протянул князь-кесарь. — Стара песня, стара. Меняй на новую.

– Тот, кто воспарил? – пробормотал я.