— У многопарусного корабля и свобода для маневрированья велика, — заметил Брант. — Был бы только ветер. Но вот если штиль — ходу нет. Паруса обвисают, капитан и его помощники чертыхаются. Случалось мне полсуток дрейфовать. Тут уж ничего поделать нельзя. Только молить Бога, чтоб ниспослал ветер, хоть какой-нибудь.

— И он, Бог, посылает?

— Случается, — ухмыльнулся Брант. — Ты, государь мой, задаешь наивный вопрос. Часто ли Господь внимал твоим моленьям?

— Сказать по правде — нет.

— То-то и оно. У него свои заботы и всего два уха. А к нему обращены мильоны молитв. Поди тут ублаготвори всех.

Петр рассмеялся. То, что у Бога два уха, показалось ему смешным. Хотя в «Азбуковнике» Бог Саваоф представлен в виде благообразного старца, похожего на тех пустынников и пророков, которых он видел в Библии.

Вольное плаванье продолжалось до вечера. Солнце село, когда они наконец вернулись к своему причалу. Он был уже пуст — работный люд разбрелся по домам, прихватив инструмент. Только большие зубастые двухручные пилы щерились на стропилах. Рассуждали: на них вряд ли кто позарится.

Петр жадно набросился на еду: во все время их долгого озерного странствия он и маковой росинки во рту не держал. Плаванье было столь занимательно и прекрасно, что он обо всем позабыл, ибо парус и его капризы безраздельно завладели им.

Он лежал на лавке, которая была коротка, и воображал себе безбрежное море и огромные корабли со множеством парусов. Как тот «Орел», который приказал построить батюшка в селе Дединове на Оке. Дядька, князь Борис Иванович Голицын, сказывал, что строение судов там начали было разворачивать, да только умедлилось оно из-за отсутствия знающих да умелых работников. Все больше суетились, обвиняли один другого в замедлении, а потому лес все больше на щепу переводили.

«Выучить бы людей, — говорил князь Борис, — да некому. Батюшка твой, царствие ему небесное, даже с герцогом Курляндским снесся: не дозволит ли отладить строение кораблей в его гаванях. Но тот так и не отозвался: видно, осерчал, не захотел».

— А я не пойду ни к кому на поклон, — тряхнув головой, произнес Петр в унисон своим мыслям, — негоже царю кланяться герцогу. Да и каково есть герцогство Курляндское? Муха рядом с Россиею. Нет, я должен выйти на море, хоть на Черное. А далее видно будет.

Он уже мыслил, как повелитель царства, а не как глава потешных. Мысленный взор его обострился. Он проникал сквозь годы. Но пока это был зародыш, только зародыш, из которого должен был вызреть плод. Все виделось ему пока еще смутно. Но уже чувства недовольства сущим, некоей недостаточности, неудовлетворенности будоражили его.

Наконец он заснул и спал крепко, несмотря на жесткое и узкое ложе. Проснулся он рано. Ночные сумерки еще нехотя уступали заре. Она медлила. Восток чуть алел. Утренняя свежесть пробирала, и он невольно ежился. Ни одной живой души не было видно. Лишь кони у коновязи мерно жевали сено да время от времени фыркали, отряхиваясь. Сторожевой пес выглянул из будки и, завидя Петра, лениво гавкнул, а потом, видно признав своего, широко зевнул и завилял хвостом.

Все спали, казалось, спало и озеро. Его гладь была подернута легкой рябью. Качались плоскодонки у причала, качался и бот с торчащей мачтой, словно бы призывая к себе людей.

Денщик, спавший на соломе у дверей, пробудился и вскочил, протирая глаза. Очумело рявкнул:

— Что повелишь, твое царское величество?!

Петр рассмеялся и махнул рукой.

— Ложися, покуда не призову.

И денщик покорно растянулся снова на ворохе соломы.

Петр остановился в раздумье. Будить ли Брата, спавшего в соседней избе вместе с Кортом. А потом, решительно тряхнув головой, направился к причалу, окликнув денщика.

— Ступай за мной. Отчинишь цепь, оттолкнешь лодью.

Он легко запрыгнул в бот, уселся на банку и ухватил конец шкота. Было как-то непривычно пускаться в плаванье одному, без Бранта и остальных спутников. Но он твердо решил испытать себя. Не вечно же быть с поводырем! Ежели что — догонят, есть на чем. Но он был почему-то уверен, что справится в одиночку. Накануне он убедился, что суденышко легко управляемо.

Ветер, как и вчера, тянул с берега. Ровный, несильный. Края облаков, беспорядочно разбросанных по небосклону, приметно зарозовели, и матовый свет лег на воду.

Парус, натянутый сильными руками, утвердился на своем месте. Петр поправил леер, и ветер тотчас наполнил полотнище.

— Пускай!

Денщик отвязал цепь и забросил ее на борт. А затем шестом навалился на корму. Бог отошел от причала, и Петр помахал рукою.

Ветер подхватил суденышко и понес его вперед. Навстречу заре.

Глава двадцать вторая

«Усмотри, что дочери родятся…»

Были беременны, мучились, — и рождали как бы ветер, спасения не доставили земле, и прочие жители вселенной не пали. Книга пророка Исайи
Все Измайлово в очередной раз всколыхнулось. И в кремлевских дворцах и теремах — шу-шу, шу-шу…

Царица Прасковья снова понесла. Царица очереватела.

— Пучит брюхо неведомо отчего. Знать, дитё зачалося, — не то радуясь, не то жалуясь говорит царица своему повелителю, лежа с ним в его алькове.

Редко-редко требовал он ее к себе, приметно слабел царь Иван, сил оставалось только на моленье. Но все-таки время от времени побуждалось в нем плотское желание. Все более по наущению сестрицы Софьи. Ей он беспрекословно повиновался, чуть ли не робел.

— Старайся, братец, старайся, — понукала его Софья, — мы все за тебя и Парашу Бога молим! Экая радость — дети пошли! От тебя зависит продленье рода нашего, смыслишь ли ты?

Коли сестрица говорит — надо смыслить, она — главная в роду, она все знает, Господь дал ей ум повелительный, царский.

Царь Иван и взмолился:

— Парашенька, голубица, ну роди сына. Ну натужься. Порадуем сестрицу, ждет она. И сами порадуемся: новый царевич народился.

— Заговор нужен, — всхлипнув, отвечает Прасковья. — Воды святой от Троицы. И от ног старцев схимников. Вели игумену тайно прислать.

Призвал Иван ближнего человека и спальника своего, недавно жалованного Александра Ивановича Милославского. Ему можно довериться. Он сохранит тайну.

— Сочини ты, братец, грамотку к игумену Троицы, дабы прислал нам разных вод священных и целебных.

Сочинил. Принес, дабы была запечатана царскою золотой печатью. На снурке.

— Ну чти.

— «Царь и великий князь и прочая всея Руси самодержец, — ровным голосом чел спальник, свой, доверенный, — велит тебе, богомольцу, дабы сотворил и прислал нам, великому государю, в полной и непроницаемой тайне, ни единому человеку не поведавши, ибо, по слову апостольскому, тайна сия велика есть, священного масла великого четвертка в сосуде, и воды с ног великопостников и больничных братии, умыв сам тайно, я воды из колодезя Сергия три ведра, отпев молебен у колодезя, все помянутое за своею печатью».

— Хорошо сочинил. Теперя запечатай и пошли с верным человеком, — остался доволен Иван. — Да пущай не медлит, быстрей воротится, дело спешное, преважное.

Но нету угомону на царицу Прасковью. Просит она, дабы привели к ней юрода Афонюшку, обретающегося у храма Покрова на Рву, что в народе прозывается Василием Блаженным. Тот Афонюшка есть прорицатель и молитвенник, коли он слово скажет, по ево и сбудется.

Афонюшка заупрямился: побирался он Христовым именем на паперти, почитали его богомольцы, хоть был он гугнивый, борода в слюне да в соплях, бормотал невесть что, но бормотанье это наслано на него было свыше и в нем сокрыт тайный смысл. Коли разгадать его, откроется будущее, сокровенное, важное.

Втолковывали ему, что к царице Прасковье повезут его, великая милость и награжденье ждут его в ее покоях. Но он талдычил свое:

— Тута я, тута, не сойду, к царице не пойду, тырля-мырля-карабед, слово угодное.

Все ж уломали его. Усадили в царицыну карету, рядом сели стольники, за руки держат — не выпрыгнул бы. А Афонюшка беспокоен, ерзает, все свое бормочет:

— Тута я, тута, тырля-мырля-карабед, царица скормит обед, человеку Божиему Афонасию скорбному. Тырля-мырля…

И так бормотал всю дорогу да плевался смачно. Оба стольника морятся, дух от него идет скверный да и весь он скверный и грязный, нечистая сила! Но царица повелела — куда денешься. И великий государь хочет приобщиться. Противен он им, а сказано: святой человек, блаженный, он и порчу наслать может, говорили, и исцелить.

Стали подъезжать к Измайлову, а Афонюшка почал брыкаться да ругаться. И сколь ни уговаривали его, не присмирел. Так и доставили его — буйного, плюющегося — прямо к царицыным покоям.

Вышли царицына мамка да ближняя боярыня. Поклонились Афонюшке, попросили его благословения, словно он поп какой. А Афонюшка помахал в воздухе рукой и забулькал: «Бла, бла, блап!» Они несуразность эту и приняли за благословенье. Повели юрода в царицыны покои.

Вошел он, поклонился, плюнул и ногою растер. Царица ему обрадовалась:

— Благословен будь, Божий человек. Заждались мы тебя. Подай нам голос вещий. Просим мы у Господа и пресвятой Богородицы даровать нам сына. Проси и ты, тебе он внемлет.

— Тыр-мыр-дыр, — забормотал Афоня. — Бог все видит, прошу-шу-шу, дать, исполать…

Царица зашепталась с ближнею боярыней: просит-де он или нет. Как его понимать? Вроде бы молвил «дать». Надо бы еще воззвать к нему, пусть и великий государь — а он сидел за ширмою и слушал — убедится.

— Помолись при нас, Божий человек, дабы пресвятая Богородица услышала твое и наше моление и дала нам знак.

Афонюшка снова смачно сплюнул и ногою растер. А затем стал кланяться на все стороны и встрепанную свою бороденку пощипывать. Потом опустился на колена и стал водить руками вокруг плевка своего. Водит и гугукает.

— Гу-гу-гу, во трубу архангельску гудую-дую, слети андел, махни крылами, осени обитель сию благостынею твоея.

— Аминь! — радостно воскликнула царица Прасковья, услышав то, что хотела.

— Аминь! — откликнулись все, кто был в покое.

И царь Иван зааминил из-за ширмы. Услышав неведомый голос, Афонюшка перепугался и бросился к дверям. Насилу его успокоили и привели к царице.

— Стало быть, сбудется, Афонюшка? — спросила она ласково. — Видишь ли десницу пресвятой Богородицы над чревом моим?

В глазах юрода появилось нечто осмысленное. И он неожиданно забормотал:

— Вижу, вижу, вижу, все вижу, знамение будет, знак подаст.

— Ох, святой человек, надежа наша, спасибо тебе, спасибо. — И царица схватила его руку, покрытую многолетнею грязью, как коростой, а потому не телесного, а почти черного цвета, и приложилась к ней. — Целуйте все, — приказала она. — Божья благодать над нами.

И все поочередно, одни с охотою, другие морщась, стали прикладываться к руке юрода. Из-за ширмы вышел царь Иван в парчовом каштане и тоже пожелал приложиться. Но Афонюшка, завидев его, испуганно отдернул руку и спрятал ее за спину.

— Ны-ны-ны, — зачастил он. — Неможно, сияй един.

Иван смутился, не зная, как понимать испуг юрода и его слова. А Афонюшка тем временем все пятился и пятился, пока не коснулся спиною стены. И, остановившись, забурчал все с тем же испугом на лице:

— Отыдь, отыдь, неможно тебе, грех велий…

Смутилась и царица. Но тут же нашлась и велела:

— Поведите да накормите блаженненького. — И, взяв у ближней боярыни кошель, достала оттуда несколько серебряных монет и протянула их оробевшему почему-то юроду. — Возьми, Афонюшка, да наградит тебя Господь от щедрот своих.

Афоня заулыбался и, приняв даяние, опустил его в суму, висевшую у него на груди. Она была замызгана и засалена, как и его хламида, но все смотрели на нее благоговейно. Тем временем царь Иван снова скрылся за ширмой, и юрод успокоился. Его увели в трапезную.

— Матушка-государыня, гляди-кось, как пол-то замазан. Прикажешь прибрать? — простодушно спросила мамка.

— Что ты, что ты! — замахала рукою Прасковья. — Вот что сделай: обведи слюни блаженного мелком да пусть побудут, доколь не опростаюсь, дабы не ступали на то место. Благодать от него исходит, поняла.

— Поняла, матушка, как не понять, а я-то, дура неразумная, по простоте-то своей хотела было мокрою тряпкой протереть. Благо ты надоумила, а то бы согрешила.

— Вот еще привезут воду от омовения ног святых старцев с Троицы, — продолжала царица, — да за сею нуждою забыл наш государь послать в Саввин монастырь, в Звенигород. А как получим да станем кропить ею пишу нашу, пошлет Господь здравие да благополучие.

— Как же, как же! — торопливо подхватила мамка, но углы губ ее невольно смешливо подернулись.

Царь Иван вышел из-за своего заточения, и Прасковья удовлетворенно проговорила:

— Почуял Божий человек твое царское величие, засмущался. Видно, и впрямь исходит от тебя, государь мой, державная сила.

— Может, и исходит, — согласился Иван. — То одному всевышнему ведомо и его святым угодникам.

— И блаженненьким, на которых святой дух нисходит, — подхватила царица.

Она была довольна. Афонюшка обещал: просимое содеется. Она нимало не сомневалась, что так оно и будет. И родит она великожеланного сына, наследника. Были уж две дочери — Марья да Федосья, да старшую, первенькую, Бог прибрал. «Не наказание ли это за грех прелюбодеяния?» — иной раз думала она. Не посылает ли ей Приснодева за то одних девок? А ведь она страстно молила у нее сына. Более всего хотелось ей оправдать общее упование всех Милославских и прежде всего, разумеется, супруга своего и властной сестрицы его царевны Софьи.

Царевны она инстинктивно боялась. От нее исходила некая злая сила. Побаивался ее и царь Иван. Она им помыкала и слушался он ее беспрекословно, всем о том было ведомо. Конечно, был он немощен и головою слаб, надо было за него управлять. Она, Прасковья, сего не могла, государственного ума не имела. Одно звание — царица. А что царицы всего-навсего служанки своих повелителей и в их дела не мешаются, то было известно лишь узкому кругу ближних бояр.

После двух лет бесплодия Софья замыслила низложить ее и заточить в монастырь, а братцу своему приискать новую супругу, благо выбор был велик, в надежде, что та будет плодною. Слава Богу, Софья умедлила — смутные времена наступили, было ей не до этого. Прасковья понимала: коли Софья решила найти ей замену, ее Иван, хоть и царь, безмолвно согласится с таковою переменою, хоть и угождала она ему и его тиранке-сестрице всяко. Кабы не Васенька, быть ей монашкою в какой-нибудь обители. Небось, и не в ближней, а в дальней. Хорошо бы в Суздале, в Рождественском монастыре, а то ведь сестрица может упечь и куда-нибудь в Олонецкую землю.

Приноровилась. И все бабка Агафья. Спасибо ей, придумала, как без опаски видеться. Семя-то у Васеньки плодное, хоть он еще в мужской возраст как следует не вошел. Вот ведь дива дивные. Грешна ли я? Не замолила грех-то добрыми делами — сколь у меня в подклете странников да нищебродов кормится. Не менее полуторасот, а то и поболее. Жертвую на храмы да на монастыри щедро. Да и кто в телесный грех не впадает? У царевны-то Софьи два таланта — князь Голицын Василий да Федька Шакловитый. Когда князинька в отлучке, Федька под бочок к ей приваливается. Оба — мужики здоровые, не то что мой царь Иван. Одна сказка, что царь, а совсем без ума. А сестрицы ейные — царевны? Все талантами обзавелись.

«Да и у меня, — размышляла царица, — выбор есть. Приписано к штату моему двести шестьдесят три стольника. Иных-то я и видом не видывала. А вот два — оба Васеньки — любимцы: Юшков да Татищев. Татищев умен больно, горазд рассуждать да поучать, но собою пригож. Они со мною на гуляньях по саду безотлучно… Вася Татищев разные сказки сказывает, что в книгах вычитал. И про галантов чужестранных кои рыцарями зовутся, и про морских чудищ, и про стародревности. Погожу, когда в возраст войдет, глядишь, и его опробую…»

Хорошо жилось царице Прасковье, не то что в девушках. Все ей услужают, все заискивают, все ей подвластно. В саду чего только не растет! Ягоды какие хошь, даже и диковинные, которые царица не решалась пробовать. Росли там и деревья грецкого ореха, посаженные еще при царе Алексее. Только орехов с них она что-то не дождалась. А яблони либо груши были высажены иноземными садовниками таких видов, что плод свой дарили месяц за месяцем. И вкус был разный, и вид был несхожий. А еще сливы — то с кислинкою, то с горчинкою, то с медовым духом.

А еще любила царица Прасковья качели с сиденьями атласными, мяконькими. И чтоб раскачивали их оба — Васеньки. Бывало, так раскачают, что дух захватывает. Царица — ох да ах, а то и взвизгнет, когда высоко к небу взлетит. Юбки круг ног обовьются, а то и подымутся так, что приходится их руками примять. Царь Иван как-то глянул на эту потеху да и молвил:

— Царице-то непристойно при мужеском персонале таковые затеи затеивать.

Конечно, ему, болезному, на качели глянуть страшно, не то что сесть да раскачаться. Но Прасковья отговорилась:

— Оба стольника вьюноши добронравные и избранные по сей причине. А потому его государскому величеству нет причины на то сетовать. А качели дух укрепляют и сердце веселят. Опять же для здравия общеполезны.

Ну что оставалось возразить царю Ивану? Пришлось смириться. И отправился он, по обыкновенью, в церковь и там скороговоркою пробормотал молитву за здравие царицы, дабы не вводили ее вьюноши во греховные мысли, потому как они в том возрасте, когда их соблазны обуревают, а от них те соблазны, кои весьма заразительны, не передались бы царице.

Кроме церкви, любил еще царь Иван ходить на скотный двор. Он был весьма обширен. В хлевах содержалось полторы сотни коров, не считая телиц и телят. Он любил запах коровьего тела, такой приманчивый, в коем смешалось все: и духмяность трав, и молочный дух, и навозная прель. И мерно жующие, и шумно вздыхающие, совсем как он сам на молебнах, животные. Подносили ему ковшик парного молока, и он, перекрестившись, выпивал его, ощущая при этом нечто вроде томления. Ни к овцам, ни к свиньям, ни на конюшенный двор царь Иван не заглядывал. Только к коровкам, которых он любил за их незлобивость и какую-то домашность. То была единственная его привязанность.

Здесь, в хлеву, он испытывал успокоенность и животную смиренность.

Были, однако, на скотном дворе и другие хлевы, в которых содержались быки числом около полутысячи. Они в основном предназначались на убой. Но туда царь Иван тоже не заглядывал. Это была скотина норовистая и опасная даже с кольцом в ноздре. Эти живые мясные туши загодя вызывали в нем отвращение. Иван был великопостник и никакой убоины не ел. Быки, словно чуя приближенье смертного часа, голосили отчаянно. Их басовые и баритональные рулады вызывали у слабенького царя невольную дрожь. Он затыкал уши и норовил поскорей нырнуть к коровкам. Но и те порою, слыша голошенье возможных мужей, отвечали им нежным призывным мычаньем. Скотники и окольничьи, сопровождавшие своего повелителя, неизменно растягивали рты в улыбке и каждый раз произносили одно и то же:

— Ишь ты, скотина, а чувства имеет.

А порой добавляли:

— Хотитца им, страсть как хотитца. Иной раз корова на корову залазит навроде быка. А в стадо выпущают всего двух, смирных. Их отдельно держат. Ну покроют они трех-четырех, а хотитца-то всем. Сильно серчают остальные, наскакивают друг на дружку. Умора!

Так царь Иван получал понятие о жизни и смыкался с народом. А народ глядел на него с сожалением. И меж собою поговаривал:

— Царь-государь-то у нас совсем того… Плох. Глаз не подымает.

— Плох-то он, плох, а царица, слышно, опять брюхата.

— Верно, бычок у ей завелся, бычок разлюбезной.

— Ха-ха-ха!

В Бозе усопший царь Федор тоже любил Измайлово. И желал его всяко украсить. А потому повелел возвести по углам царских хором четыре сторожевых башни. Не успел лицезреть свою затею в камне — помер. Достроить казал царь Иван. Прежде чем навестить своих коровок, он наведывался на стройку. Выносили кресло с двуглавым резным орлом, обитое красным штофом, ставили его в отдалении, царь садился и иной раз часами глазел, как трудятся каменщики. Возле выстраивалась целая команда челяди, готовой к услугам. Они тоже глазели. Набегала царица Прасковья, каждый раз с недоуменным вопросом:

— Опять сидишь, государь мой? И на кой ляд эти махины ставлены! Лучше бы церкву подняли во имя Покрова Богородицы.

Иван отвечал степенно:

— Это строение не бабское, а мужеское. Для безопасности нашей.

«Нет, и бабское, — про себя кумекала царица. — Живет в одной бабка Агафья, сторожит нашу с Васенькой безопасность. Служит башня для утех любовных, до поры верно служит, хранит сию тайну».

И бабка Агафья, тороватая на сплетни, заперла свой язык на замок. А ключ отдала царице. Царица же за этот ключ расплачивалась щедро: соболями да куницами, материями разными, перстнями золотыми. Только бабке наказывала строго-настрого:

— Ты сие богатство никому не вздумай казать. Сразу подозренье возымеют: откуда-де такое награжденье?

— Ни-ни, матушка государыня, я сестрице своей ношу, а она человек верный. Да иными и подторговывает. Безо всякого урону.

— Смотри у меня, ежели что… Сама сгину и тебя сгною.

— Рази ж я не понимаю, матушка государыня, милостивица наша. Заперта я, заперта, и на дыбе не проговорюсь, а лучше помру в муках и без покаяния. — И истово крестилась при этом.

— Завтра в полудень, как пушка бабахнет, впустишь Васю моего. А после и я пожалую.

— Нешто можно тебе, голубица? — всполошилась бабка. — Ты ведь тяжела. Как бы плод не примять.

— Еще можно, срок невелик. Одна у меня радость в сей жизни — Васенька, Васютка.

И, говоря это, царица вся светилась нутряным светом любви. Затворницею была в девках, как все боярские дочери, света Божия не видела, ровно в тюрьме. Недаром терем и тюрьма столь звуками похожи. Затворницею осталась в царском дворце. Все богатое, все позлащенное, все завидуют, а кабы знали, как тяжко быть царицею при увечном царе. Будто сослана в церкви да монастыри, и все иконные лики снятся, и все гугнивое пенье в ушах застряло, и все дух ладанный, елейный запахи перебивает. А ведь она молода, молодость же рвется на свободу, жаждет испытать все радости жизни, дотоле неведомые. Свободы же нет, как не было.

То-то счастие привалило, когда выбрались в Измайлово. Тут только и зажила, бросила вышиванье воздухов да пелён, чем день-деньской занималась, когда Иван по делам государевым сидел во дворце вместе с Петрушей.

И чего царевна Софья невзлюбила Петрушу? Такой мальчик видный собою да обходительный. Правда, нравный, но то от младых годов его. А при виде царицы Натальи царевна становится зелена от злобности. И ведь царица ей мачехой приходится и худого слова ей не молвила да и поперек не ставала. Чудеса! Может, и ставала, однако сие сокрыто и про то меж братом и сестрой не говорено.

Улучила Прасковья минуту тишайшую после пушки и — шасть в башню. А у бабки рыло перекосилось. С перепугу. Дрожит вся, шепчет:

— Тута твой Вася, тута. А давеча окольничий царский Фомка приходил и пытал: кого ты, бабка, тута сокрываешь… Отвечаю: никого, касатик, не скрываю, померещилось тебе. Ничего, отвечает, не померещилось — сам видал. И царицу впущаешь. Вот я великому государю докладу-де.

Помертвела вся царица, ноги подкосились, чуть не пала оземь. Как быть? Выследил, небось, змей окаянный. Прибить бы его, только чьими руками. Да ведь не успеть — донесет царю. Заметалась царица, стало не до любовных утех.

— Вася-то ведает?

— Сказала ему. Перепужался, бедный, задрожал аж.

Задрожишь тут. Собралась Прасковья с духом, взяла себя в руки и стала рассуждать вслух:

— Коли государь пытать начнет, скажу — извет-де это. А что к тебе хожу, так ты научаешь, как брюхо лелеять. И в прошлый раз к тебе, мол, хаживала. Ты, мол, травница и повивальница. А изветчика пущай выдаст мне головой, повелю его на съезжей бить батогами, а то и казнить смертию: как смеет за царицею шпионить!

— И то дело, — оживилась бабка. — А я тута первою повитухою прослыла, и травы ведаю, и по руке гадаю.

— А чего прежде не сказалась, что гадаешь? — совсем отошла царица. — Погадай, коли так.

— Не время, государыня-царица. Нутро в тебе оборвалось, пущай оживет. Успеется.

— Пойду утешу Васеньку, — окончательно взбодрилась царица. — Он, бедный, сердцем мается. Должно быть, страху натерпелся.

— Ступай, сердешная, вестимо, он не в себе.

И царица стала подниматься по каменным ступеням.

Ее Вася и в самом деле был не в себе. Приникла к нему Прасковья, стала пробуждать его к действию поцелуями да ласками, коим уже основательно выучилась. Но Вася весь сжался и пребывал холоден. Насилу удалось ей убедить его, что сумеет отвести беду. Уж и порты почала помаленьку спускать, а в них все вяло и ее руке не повинуется. Взбадривала она его, взбадривала — зашевелился, стал оживать. И ожил наконец!

— Ну что ты, дурачок, живей! — понукала она его. — Худо ходишь, сильней, глубже! Ну, ну, ну! О, Господи, вот так-то, так! Сладко, еще слаще!

Изогнулась вся, застонала и обмякла. Это было величайшее утешение после перепуга. И для нее, и для ее Васи.

Через два дня супруг пожаловал к ней в опочивальню и тож подвалился под бок за ласкою. Стала его ласкать, как бывало, дабы ничего не заподозрил. Даже, пожалуй, еще ретивей. Наконец ублаготворила своего государя, кончил он с потугою, но семени, против обычного, было меньше. Облегчился царь, а потом и говорит:

— Пошто ты, Парашенька, в башню-то ходишь?

— К бабке Агафье, повивальнице, хожу. Плод она щупает, ведает лучше всякого дохтура.

— И что сказывает?

— Наливается соками нутряными, растет. А кто по моим следам ходит, кто доносчик?

— Да так, человек один, — замялся царь Иван.

— Нет, государь батюшка, ты мне его представь. Статочное ли дело, коль прислужник за государыней шпионит.

— Ты не серчай, Парашенька, я ничего. Ходи себе к бабке, а человека сего, что мне донес, я сам накажу.

— Нет, ты, государь, мне его выдай головою, — картинно настаивала царица.

А Иван только сокрушенно вздыхал и морщился. Он был незлобив, царь Иван, и никого не осуждал. Мысль о том, что ему нужно кого-то наказывать, а тем паче головою выдавать, была ему тяжка. Он стал просить не принуждать его, царица нарочито упрямилась, но, наконец, видя, как ее государь расстроен, уступила.

— Но беспременно его накажи да напрочь отвадь от такового шпионства, — сказала она напоследок.

— Ну вот, ну вот, Парашенька, мы и сладились, — умиротворенно заключил царь Иван. — Ты ведь у меня добрая.

У Прасковьи камень с души свалился. Не умела она прежде ценить незлобивость и простоту своего царственного супруга, а вот случай этот помог ей словно бы прозреть. И поняла она: за ним ей ничего не страшно, все наветы он от себя оттолкнет, ибо не его это дело — карать, как, впрочем, и царствовать. Не по Ивану шапка Мономаха! Не по Ивану Пятому.

Успокоилась царица, мир и благодать воцарились в ее душе. Должность начальника Постельного приказа, управлявшего всем хозяйством царицы, исправлял родной братец: ее Вася — Василий Федорович Салтыков. В приказе этом был еще дьяк, ведавший всею письменною частью, всем делопутством. Он же был и секретарем Прасковьи и сочинял под ее подсказку все письма, ибо братец Вася был не силен в письме, как и она сама. Но вот после неприятного разговора с царем она поручила брату Васеньке — округ нее все Васи, — выследить царского окольничего Фомку да прибить его хорошенько.

— Всенепременно, государыня сестрица, — с готовностью отвечал брат, он же дворецкий. — Таковая служба мне по нраву. А что он тебе?

Прасковья было заколебалась, говорить или нет. Но ведь брат родной!

— Вздумал шпионить за мной и докладывать государю батюшке.

— Ишь, негодяй! Ну я его отважу!

Со всех сторон оборонилась царица. И повеселела. И всяко ободряла своего Васеньку, делала ему дорогие презенты, золотые безделки, осыпанные драгоценными каменьями, да и отписала ему деревеньки незахудалые, да и батюшка Васин одаривал сына поместьями и деньгами. Так что был он богат и ухожен, как подобает царицыну любовнику.

Но были у него и ненавистники. Главный — Тимофей Архипыч, свихнувшийся подьячий, коего, однако, Прасковья и ее наперсница Настасья Нарышкина почитали как пророка и святого. Он к обоим Васям, любимцам царицы, относился враждебно, впрочем, как и они к нему. Все челядинцы и гости его почитали и пророчества его принимали на веру, а Васи — Юшков и Татищев — пренебрегали и, главное, к руке не подходили.

— Шалопуты, — ругался он, — никому не поклоняются, в Бога нашего не верют, жирно едят, мягко спят. Вижу над ними тень нечистого. Парит, когти выпустил, ровно коршун. Закогтит, беспременно закогтит.

— Ах, страсти-то какие! — ужасалась Прасковья. — Нет, Тимофей Архипыч, ты уж будь любезен, отвадь сего нечистого. Оба эти вьюноши мне дороги. А то, что они к руке твоей не подходят, это от молодости. Веры в них маловато.

— То-то, матушка царица, не маловато, а вовсе нету веры. Коли они такого человека, как я, не хотят уважить, стало быть, они нечистой силе этой любезны. Как можно меня не уважать! — восклицал он, бия себя в грудь. — Нешто не видят они над моею главой сияние света. Нешто не слышат они вещие пророчества мои? Знатные люди, бояры да дворяны, мне внимают, а сии сопляки почитать не хотят. Антихрист крылами над ними машет, да.

— Смилуйся, Тимофей Архипыч, я тебе ручку поцелую, только ослобони ты их, Христа ради.

— Вот! Государыня царица мне ручку целует! — торжественно восклицал он. — Зрите, шалопуты, яко государыня не брезгует. За то уважу я тебя, Парасковеюшка, прогоню нечистого. Кыш-кыш, стань мышь, сгинь с глаз, атас! — И воздевал при этом обе руки над головой, словно бы отпихивая невидимое существо. — Брысь! Брысь!

Царица зачарованно глядела на него. И хоть никакой тени она не видела, но суеверно считала, что она есть, коли святой человек ее видит. Оба Васи смущенно молчали. У них хватало здравого смысла в душе посмеиваться над шарлатаном. Важно было лишь не показать этого, раз их госпоже он столь угоден. Госпожою они оба весьма дорожили. Она была подательницею благ. А для Юшкова еще и даятельницей телесных наслаждений, дотоле не испытанных.

— А скажи, Тимофей Архипыч, скоро ль я опростаюсь-то? Что-то худо плод мой зреет. — Царица явно желала переменить тему.

— Придет срок, плод-то скок! — не задумываясь отвечал Архипыч, да так складно, что окружающие только диву давались: как это у него выходит. — Родишь ты, царица, девицу-белицу…

— Как девицу! — возмутилась Прасковья. — Афонюшка нагадал, что будет сын. Мы сына просили.

— Просили-месили, да токмо он не в силе, — гугнил Тимофей Архипыч.

— Нет, ты глянь поглубже, — расстроенно произнесла царица. — Не мог Афонюшка ошибиться. Он равно с тобою святой человек.

— Может, и свят, да не в лад! — выпалил Архипыч и победительно глянул на царицу.

Вера ее в Афонюшку была явно поколеблена. Тимофей Архипыч был свой, домашний приживал. Его пророчества редко сбывались, а случалось, и не сбывались вовсе. Но тогда он говорил, что это козни дьявола, что нечистый не попущает.

— В ём сила лютая, поперек непременно норовит стать, — объяснял он. — Всего святого, чистого ненавистник. Креста и молитвы иной раз не пужается, до того лют.

— О, Господи, пресвятая Богородица! — ужасалась царица. — Да как ты можешь его побороть?

— Случается, что отступаю, — признавался Архипыч. — А потом как наберуся духа святого да как воскликну: с нами крестная сила! Он и убегает. Токмо серный запах скверный долго опосля стоит.

— А пошто ты при мне ни разу его не борол? — полюбопытствовала Прасковья.

— Да как же при тебе действо таковое производить! Немыслимо, ей-богу, немыслимо.

Бороденка его вздрагивала и весь он сморщивался при воспоминании о бореньях с диаволом. И все, кто присутствовал при его откровеньях, жалели Архипыча. В самом деле, легко ли ему приходится, это ведь не шутейное дело — бороться с духом тьмы. Ведь он же, посланец ада, может человека изничтожить либо обратить в скотину, в свинью какую-нибудь. Это же какую силу надобно иметь, чтобы ему противостоять, сколь много святости в себе содержать. И посему царица относилась к Тимофею Архипычу с великим почтением. Он уже несколько лет, как прибился к ее двору и был отличен, несмотря на свои продерзости. А видя, что ему все сходит с рук, что им дорожат, как персоною необыкновенной, он домашним царицы дерзил; случалось, и самой государыне перепадало. Но она по женской своей мягкости все сносила. Одно слово — святой человек. Ходил он важно, выпятив грудь, волоча левую ногу, которую стукнул паралик. Верхняя губа у него выдавалась, подобно насесту, а потому рот казался всегда распятым. На нем был засаленный полукафтанец, на голове же беличья шапка, которую он никогда не снимал, точно какой-нибудь турок либо татарин, словом, нехристь.

…В един день стало у царицы пучить брюхо. Каялась она, маялась, не понимая, что с нею. Срок родин вроде бы еще не наступил — с месяц осталось. Призвала она бабку Агафью. Та стала щупать ее ниже пупа. Царица захихикала мелко.

— Ой, щекотно, ой, не могу, Агафьюшка.

— Что-то там стучится. Ровно просится сюды, — озабоченно протянула бабка. — Знамо, дитё. А ведь родишь ты, матушка царица. Готовься.

— Да как готовиться-то?

— Будто тебе впервой? Знамо как. Держи меня при себе на случай.

Две постельницы, что сидели возле, взвились:

— А мы-то на что! Мы мамок призовем да младенца, благословясь, примем.

— Оставьте ее, — ослабевшим от ожиданья голосом произнесла Прасковья. — Она, чать, ведунья и первая повитуха.

Зачала бабка командовать.

— Первое дело — бадейку с водою нагретою занести. Да свивальнички мяконькие в запас. Полотна льняного два аршина. Свежестираного.

У царицы глаза полезли на лоб. Стала она стонать таково жалостно, что все прослезились. А бабка торопит:

— Потужься малость… Да терпи ты, терпи. Одеяльце скинь. Бабы, чего сидите, одеяльце примите да ступайте за водою.

Так она распоряжалась, покуда дитё не стало выходить. Тут она его и приняла и стала обмывать да приговаривать:

— Ох ты дитятко наше разлюбезное, здоровое да пухленькое! Здравствуй на многие лета!

— А кто вышел-то, Агафьюшка? — стонущим голосом вопросила царица.

— Правду сказывал Архипыч — девку родила ты.

— Экая напасть! — расстроилась Прасковья. — Опять царевна наша будет жалиться.

— Бог с тобою, матушка царица. Грех такое говорить, грех, — стала увещевать-утешать ее бабка. — Коли Господь так распорядился, на то его воля. А царевна что? При двух-то государях. Не быть же и ей царицею, православной государыней. Я так смекаю, — смело заключила бабка: — Ей прямая дорога в монастырь.

— Дерзишь ты, Агафьюшка, — все еще слабым голосом возговорила царица. Но видно было, что бабкины слова не особо огорчили.

Послали дворецкого, Василья Салтыкова, к патриарху и царю Ивану с вестью о рождении новой царевны. О том оповестил колокольный звон. После благовеста святейший патриарх отслужила благодарственную литургию. Послали и за царем Петром в Преображенское, дабы был он, как и прежде, восприемником при крестинах вместе с тетушкой Татьяной Михайловной.

Говорили, что царь Петр был весел, а царь Иван расстроенно промямлил:

— Опять дочь. Прогневил, видно, я Господа.

Царевну крестили в Чудовом кремлевском монастыре. И нарекли ее Екатериной.

Глава двадцать третья

«Аллианс противу крымского хана…»

Готовьте щиты и копья и вступайте в сражение; седлайте коней и садитесь, всадники, и становитесь в шлемах; точите копья, облекайтесь в брони. Почему же, вижу Я, они оробели и обратились назад, и сильные их поражены и бегут не оглядываясь… Книга пророка Иеремии
Поразительное, даже, можно сказать, ошеломительное известие пришло из Царьграда. Доставил его один из трех курьеров, пустившихся в путь. Два других были перехвачены, и судьба их неизвестна. Третий, достигший Москвы, был полумертв. Его с трудом привели в чувство. Говорить он не мог, только стонал. Жестами показал на грудь. Запустивший туда руку подьячий Посольского приказа нащупал пропитанный потом и кровью засаленный пакет. В нем обнаружились две грамоты. Одна была от российского посланника, а вторая от иерусалимского патриарха Досифея, исполненная жёлчи.

Доложили голове Посольского приказа боярину князю Василью Васильевичу Голицыну. Посланник доносил, что средь турок — великая смута. Султан Магомет IV свергнут и заточен в тюремный замок Еди-куле. Янычары, непрестанные зачинщики возмущений, опрокинули котлы в знак своего недовольства. Они побили стражу султанского дворца Эски-сарая, отрубили голову великому везиру Кара Мустафе Кёпрюлю и провозгласили новым султаном Сулеймана, третьего по счету.

Князь Василий потребовал к себе Николая Спафария, переводчика Посольского приказа, в коем он был первым лицом и слыл знатоком турецких дел, ибо долгое время провел в Царьграде, знал языки турецкий и арабский, и был почитаем самим князем.

Спафария в приказной избе не было: он корпел над переводами дома, пользуясь княжеским благоволением.

— Неисповедим промысел Господень, — встретил его князь. — Кто бы мог помыслить, что враги Христова имени впадут в смуту и свергнут своего властителя.

— Ничего удивительного, боярин, — отвечал Спафарий. — Это можно было предвидеть.

— Как же, позволь узнать?

— Кара Мустафе отрубили голову, почитая его виновником побоища, притом неслыханного, под Веной. Прежде турки бивали австрияков, а это поражение обернулось потерею значительной части Венгрии и Сербии, а венециане заняли Пелопоннес и Кефалонию. Оттоманы уж более не пугали. Их можно побивать.

— Патриарх Досифей к тому призывает, — отозвался князь.

— Он прав: время благоприятное. Отец обезглавленного везира открыл везирскую династию Кёпрюлю. Он был разумен и весьма удачлив. При нем империя процветала. Он упорядочил финансы, подавил восстание в Египте и установил спокойствие. Удачлив был и везират его другого сына Ахмеда. Этот покровительствовал поэтам и ученым, отразил нападения внешних врагов. Но век его был недолог: он помер в один год с нашим государем Алексеем.

— Самое время выступить противу татар, — после некоторого раздумья произнес князь. — Новый султан, пожалуй, не решится защитить хана. Ему будет не до этого.

— Бессомненно, боярин. Он только-только озирается. А его опора янычары, добившись своего и наполнив свои котлы бараниной, не охочи воевать. Это вообще войско малонадежное. Вроде наших стрельцов. Янычары промышляют торговлею, а иные и ремеслом.

— Так что же — сбирать войско? — не очень решительно вопросил князь.

Он подумал, что может загладить свой неуспех на ратном поприще в пору первого похода в Крым. Тогда ситуация не складывалась столь благоприятно и ему пришлось несолоно хлебавши повернуть назад. Ныне он был в самом зените своего фавора: правительница царевна Софья в нем души не чаяла и беспрекословно ему повиновалась как в делах политичных, так и в любовных. Он, правда, не чувствовал себя полководцем. Но с другой стороны, разве ж эти предводители войска награждены умом и способностями, коими Господь наградил его в избытке? На войне все зависит от удачи и благоприятности, считал он. Рискнуть ли? Никто не рождается Александром Македонским. И он не Александр. Но ведь у турок великое замешательство и надобно им непременно воспользоваться.

— Что ты по сему поводу мыслишь? — обратился он к Спафарию, молча перебиравшего страницы книги, лежавшей на столе.

— Я, боярин, такого рода советы давать опасаюсь. Одно ясно: турок не станет оборонять хана, ему не до этого. Воспользоваться сим не грех.

— Ну так я и воспользуюсь, — уже решительно произнес князь. — И тебя с собою заберу, ибо лучшего знатока и толмача близ меня нету.

— Как повелишь, боярин, — отозвался Спафарий. — Не скажу, что с охотою. К войне у меня охоты нет и не было. Я человек мирный, письменный. Но от опасности не бежал, однако и не приближался.

— Орда крымская, — князь уже разогрел себя, — нам в наказанье ниспослана. Это вечная напасть. Ее надобно отвадить раз и навсегда.

— Для сего великое войско требуется. Да и то не выжжет сию язву. Татарове тамо укрепились, а лучше сказать, вросли. Ежели их оттуда выкуривать-выжигать, то только изнутра.

— Побить их решительно и отхватить кус земли, поставить крепость с гарнизоном, дабы не совались и христиан не тиранили, — князь уже настроился решительно. — Надобно выйти на море. Простору нет.

Спафарий укрепил его в этой мысли. В самом деле, новый султан Сулейман не решится зачинать войну — он станет оглядываться и ему требуется по крайности год для обжитья тронного сиденья. Так было всегда и так будет впредь. Но сопровождать князя в походе… Жилось ему спокойно, бестревожно, вулкан стрелецкой смуты, правда, еще дымил, но пока что не извергался. Слышно клокотанье, но куда слабей, нежели в мае восемьдесят второго года. Царевне Софье вместе с князем Васильем, похоже, удалось приручить стрельцов, поименованных надворной пехотою. Кость была им брошена и они ее, урча, догрызали. Спафарий пользовался уваженьем царя Петра и царевны Натальи, а значит, и всех Нарышкиных; князь Василий Голицын то и дело вызывал его для совету и толкования темных мест, стало быть, и правительница царевна Софья ему мирволит. Правда, поминали его во дни бунта, яко сподвижника боярина Матвеева, зверски умерщвленного стрельцами. Лекарь Давыдка Берлов с пытки показал, будто он, Спафарий с Матвеевым и доктором Стефаном, запершись, читали черную книгу и-де Спафарий учил по сей книге самого боярина Матвеева и сына его Андрея. А боярин на письме указал, что Спафарий ничему его не учил и никакой черной книги и в помине не было, а были книги подносные для государя и его близких. А еще Спафарий учил-де сына Андрея языкам греческому и латынскому. Вот и весь сказ.

На том дело и заглохло. А боярин погиб безвинно, до сих пор сердце щемит. Светлого ума был человек и доброты великой. А стрельцы что? Звери хищные, коих надо в клетке держать, ибо заелись, распустились, не знали кнута и батогов. Достойных людей многих безвинно изрубили в куски. Нарочито терзали, дьяволы, изуверы. А ведь крест на гайтане носят!

Не помилует князь, заберет в поход, другого такого человека, как Спафарий, у него нет. А он, князь, над ним — ведает Посольским приказом да еще многими. Высоко забрался.

Стал князь кликать ратных людей, сбирать войско. Иноземные посланцы переполошились, стали пытать, против кого. Князь же до поры молчал, дабы крымцев осиное гнездо не растревожить. Пришлось и Спафарию нехотя сбираться. И к нему многие иноземцы, с коими вел он дружбу, подкатывались: на кого сбор идет. А он отмалчивался, отшучивался: вот, мол, царь Петр со своими потешными то и дело нарочитые битвы затевает, водит их в походы, у него в войске разных чинов люди — из конюхов да из спальников, из поваров да из сокольников, дети боярские, дворянские да холопские — все смешаны в кучу, все уравнены. Ну и князь решил сделать смотр войску да обучить его иноземному строю.

Тем временем российский резидент в Польше думный дворянин Василий Тяпкин писал в Посольский приказ: «Волохи и молдаване, знатные особы, приходят ко мне и говорят от имени старших своих и от себя, чтоб великие государи непременно приказали силам своим смело наступать на Крым, а когда Бог благословит, то все христианские земли, не только Украйна, Волынь, Подолия, но и волохи, и молдаване, и сербы подадутся под высокую руку их царских величеств… по некоторому тайному согласию у турок с поляками надобно ожидать турок к Киеву и потому господаре молдавский и валахский наказывают, чтоб государство Московское было в великой осторожности. Из Польши в Турцию, Крым, Молдавию и Валахию беспрестанно бегают тайные посланцы… Полякам сильно не хочется, чтоб Крым и помянутые все земли были под властию великих государей, по причине православной веры, которая тогда бы обняла кругом все области римской церкви…»

— Выхваляет тебя патриарх Досифей, единого удостоил доверенности, — с некоторым удовлетворением заметил князь Василий. — И ты у меня в великой доверенности, ибо я ценю людей прежде всего за ум, смышленость, образованность и решимость. Ты таков. Ныне это важно.

Сказал князь, что отправил он в Царьград посланником подьячего Никиту Алексеева и ждет от него доношений новых. И что сбираются в Москву ратные люди со всего царства. Да и казаки выставят свои полки. Всего в войске будет конных и пеших до ста тысяч воинов. С этой силой он надеется дойти до самой столицы ханства Бахчисарая и отвратить наконец татарскую угрозу. Статочное ли дело — платить дань басурманам и терпеть их набеги, уводы русских людей в рабство, постоянное бесчестье и поруганье со стороны хана. Похваляется он, что дойдет до Москвы и по пути разорит все города и деревни, все святыни русские.

— Стыдно, срамно терпеть такое, — прибавил князь. — Все государи в Европе над нами втихаря смеются. Мол, небольшое ханство, а чинит над нами хамство, над великою державой.

В мае войско наконец выступало. Прежде патриарх отслужил молебен в Успенском соборе «на одоление вековечного врага креста и Христова имени».

Под Спафарием была гнедая кобылица Альма хороших кровей, легкая на ходу, норовистая, но, в общем, не выходившая из повиновенья. Природа уже проснулась, уже дышала весенним теплом, но цвет на яблонях начинал понемногу осыпаться. Трава была еще коротка и не утратила свежести и изумрудности своей. Стаи прилетных птиц порхали над головами, кормились в поле, в лесах, вили гнезда и уже хлопотали в них. Еще дороги не просохли от вешней влаги, а потому не вздымалась пыль, а воздух был свеж и напоен ароматами.

Проходили в день не более двадцати верст. Дневки были долгими: расседлывали лошадей, пускали их пастись, пока трава стояла густо и была зелена. Бывалые в походах говорили: впереди степь и знойные ветры — суховеи. Жарким своим дыханьем все опаляют, сушат степные травы.

Они стоят, желтые от зноя, и каждая былинка подает свой голос: шур, шур, шур.

Поначалу двигались строем, а потом войско стало разбредаться и обратилось в огромную беспорядочную толпу. Напрасно начальники надрывались от крика, в тщетной надежде навести порядок. Все было впустую. До владений татарской орды оставалось десять — двенадцать переходов.

На пути перебирались через малые реки. Они были свежи и холодны. Купали коней, купались сами. К тому времени ноги мало-помалу наливались усталостью у пеших и конские у конных. А потому дневки все удлинялись, а переходы — укорачивались. Чем далее к югу, тем меньше становилось жилых мест. Близ татарских владений отваживались селиться лишь беглые холопы да раскольники. Их хутора в три-четыре мазанки отстояли друг от друга в двух-трех десятках верст. Князь Голицын повелел под строгим наказаньем их не разорять и обид людям не чинить, равно и не допытываться, отколе они бежали.

— Пусть живут без опаски, — сказал он. — Разрастутся хутора в деревни, деревни в села, глядишь, и заселится степь русскими людьми. А государству это выгодно.

Дыханье степи становилось все жарче, и поникшие травы шуршали все громче. Боевой дух войска стал исходить потом и усталостью. Впереди лежало Азовское море. Путь к нему преграждали реки. Иные в эту жаркую пору лета — а лето уже наступило — пересыхали и их можно было перейти вброд. Но великая река Дон все еще широко и глубоко катила свои воды, и переправа чрез нее заняла четыре дня.

Но чу! Впереди показался первый татарский разъезд. Видать, они приняли конный авангард за своих, а потому беспечно заскакали на него. Казаки вмиг перехватали их — полтора десятка, — связали и обезоружили.

Войско вступило в хановы владенья. И эта первая стычка была как живительный ливень в суши да бездождье. Люди тотчас подобрались, заслышав об опасности.

— А двои утекли, — доложил князю сотник Свидригайло.

— То худо, — помрачнел князь. — Беспременно наделают переполоху. И явится татарская конница.

И приказал: взять сугубую предосторожность, всем блюсти строй, а пищали — на изготовку.

Так оно и вышло. Не прошло и двух дней, как на горизонте взметнулась туча пыли. По мере приближения из нее стали вырисовываться всадники.

Спафарий, ехавший рядом с князем, вытащил седельные пистолеты.

— Шагом! — скомандовал князь. — Пушки подтянуть, пищали к бою!

Татарская лава стремительно катилась на них. Визгливые крики и завыванья сопровождали атаку.

— Алла, алла! Ал-л-а-а-а!

Вот уже видны искаженные злобою лица, орущие рты, выставленные пики, серебристый блеск обнаженных клинков.

— А-а-а! — сплошной вой заглушил залп пушек.

Первый ряд конников рухнул на землю, смяв скакавших за ним. Кони бились в конвульсиях. Задние остановились. Туча стрел, выпущенная с дальнего расстояния, не принесла вреда.

Татарская атака захлебнулась. Воинственные крики сменились стонами и жалобным ржаньем подбитых коней.

Князь приказал:

— Конница, вперед! Руби, коли!

Картечь сделала свое дело. Десятки убитых и раненых валялись на земле, обагряя ее кровью. Остальные — их было три или четыре сотни — столь же стремительно, как наскакали, обратились вспять. Они колотили лошадей голыми пятками, и те, чувствуя опасность, летели галопом. За ними, отстав сажен на сто, молча неслись казаки. Вид их был страшен: ощеренные рты, хрип, похожий на мычанье, налитые кровью глаза.

Но татарские кони оказались резвей. Расстояние между ними и преследователями постепенно росло. И вот уже они стали недосягаемы.

— Ушли! — с досадой выкрикнул полуполковник Охрименко. — Осади, братцы! Татарин он завсегда на коне, он с ним ест, с ним спит. Рази ж его достанешь? — И смачно сплюнул.

Деловито добили раненых — татар и их коней. И оставили на поживу воронью да зверью. Своих раненых — их было полтора десятка, оцарапанных стрелами, — перевязали.

— Души их, погибших за мусульманскую веру, тотчас отправились в рай. А там их ждут десять тысяч гурий, сады, увешанные диковинными плодами, — пояснял Спафарий, трясясь на своей Альме.

Князь Василий слушал его вполуха. Он был озабочен, понимая, что эта стычка была лишь слабой прелюдией к битвам, которые ждут его войско впереди. А его воинство уже показывало признаки недовольства, усталости и изнеможения. Провианту осталось всего на неделю, паек был урезан, лошадей томила бескормица; степные травы давно обратились в безжизненное шуршащее былье. Лошади жадно тянулись к веткам тальника, растущего по берегам уже редких речек. Ручьи пересохли и обнажили свое влажное илистое дно. Пресной воды тоже не доставало: из двух-трех колодцев, встреченных по пути, вода ушла.

Войско приближалось к Перекопу, за которым лежал Крым. И князь все чаще и чаще задумывался. Он невпопад отвечал на вопросы Спафария, болезненно морщился и был необыкновенно рассеян, что никак не подобало предводителю войска, полководцу, коим он, видимо, себя полагал.

«Быть может, — думал Спафарий, — ему вспоминается его первый неудачный поход в Крым. И зачем вообще он взялся руководить войском? Не его это дело, вовсе нет. Он муж совета, а не войны. Царевна Софья оказала плохую услугу своему таланту, удобрив его честолюбие. Оно стало непомерным. Князь полагал, что может легко одолеть любую стезю. И свою прошлую неудачу на воинском поприще он счел случайностью».

— А не повернуть ли нам назад, князь? — неожиданно обратился к нему Спафарий.

Это был с его стороны дерзкий, даже рискованный выпад. И князь Василий, пребывавший в раздумье, сначала даже не понял.

— Что ты сказал? — переспросил он. — Я не ослышался?

— Я сказал, что Господь нам не благоприятствует; — дипломатично поправился Николай.

— Да, он за что-то прогневался, — согласился князь. — Но за что? Ведь мы идем походом на басурман, врагов святого креста.

— Он, должно быть, против всякого смертоубийства. Он благоприятель всех человеков. Иной раз я думаю, боярин, что Бог един, а наказал он человеков за грехи их разными верами и разномыслием, дабы они враждовали меж собою.

— Мысль занятная, — оживился князь. — Но ведь он таковым образом сеет войну.