Тем временем Ковалев и Байрамов продолжали беседу. То, что порывалась сообщить капитану Кася, он узнал от своего друга.

— Зурнач умер, — сказал Байрамов. — Лейла тоже. Я сам выяснял. Ну, а язык… Языков в горах множество. Кася, конечно, не успокоится. Упорная она. И умница.

Впритык к столу Байрамова стоял столик Каси, — опрятный, с веткой сирени, торчащей из узкогорлого кувшина. Ковалеву нравилось смотреть на эту ветку.

— Позволь, я ведь, кажется, помню одного зурнача, — сказал он. — А как звали этого? Откуда он?

— Алекпер-Керим-оглы из селения Джали-туз, так его записали. Кстати, селений с таким названием пять — три у нас и два за границей.

— Джали-туз, — задумчиво произнес Ковалев. — Джали-туз… Алекпер-оглы тоже был оттуда. Сын Алекпера! Ты понимаешь, «Спиноза», милый!

И Ковалев, смеясь от радости, крепко схватил Байрамова за плечи.

7

Ковалев ликовал. Дочь Алисы Камчуговой принесла ему удачу. След как будто нашелся. Если Алекпер-оглы — сын того зурнача, то, следовательно, Лейла его дочь. Алекпер-оглы шел на Крепостную к доктору Назарову узнать о судьбе своих близких.

О смерти доктора Назарова Алекпер-оглы, очевидно, не знал. И о том, что доктор лечил Лейлу, тоже. Назаров был выдающимся врачом, его знали у нас и за границей. Возможно, Алекпер-оглы был в числе его пациентов; полюбил русского врача, рассчитывал на его помощь.

Впрочем, Алекпер-оглы, может быть, сын другого Алекпера. Алекперов на Востоке много.

Бурное ощущение удачи, нахлынувшее на Ковалева, проходило. Осторожность брала свое.

— Видишь ли, «Спиноза», — сказал он Байрамову, — у меня тоже есть на заметке неразгаданные тексты. Во-первых, вот…

И он написал на листке бумаги предсмертные слова Алекпера-оглы.

— «Карасы зары», — прочел тот. — «Назир-оглы», «йимзвы»… Ого, да ты совсем лингвистом стал! Фонетическими знаками пользуешься!

Байрамов указал на крохотный зигзаг над «з», обозначающий призвук «в».

— Пришлось, — улыбнулся Ковалев. — Допустим, «Назир» или «Назар-оглы» — это Назаров, доктор Назаров. А остальное? Понимаешь, языковеды меня с толку сбили. Говорят «карасы зары» — из одного языка, «йимзвы» — из другого. Разные слова по природе. Вот загвоздка.

— Постой, постой, — Байрамов поднял глаза к потолку. — «Карасы зары»… Звучит по-тюркски словно. Похоже — название местности.

— Мне и это говорили.

— Улица Красных Зорь, — произнес Байрамов.

— Как так? — удивился Ковалев.

— Вернее всего. Улица Красных Зорь, только в отуреченном виде. Алекпер-оглы повторил то, что услышал. Такой адрес дали ему. И тогда всё в рамке, всё на месте. Алекпер-оглы в самом деле направлялся к Назарову.

Да, Байрамов прав. Сомнения, только что смутившие Ковалева, начали таять. Турок или человек, говорящий на каком-либо другом языке тюркской группы, скорее всего так и произнесет название улицы. Старое ее название.

— Ты не помнишь, «Спиноза», когда там сменили таблички? — спросил Ковалев.

— Накануне войны. Неужели забыл? Когда праздновали семисотлетие Южного порта. Многим улицам вернули прежние, исторические названия.

«Уже пятнадцать лет, как улица называется Крепостной, — подумал Ковалев, — а Алекпер-оглы этого не знал. Шел к Назарову, давно умершему. Неужели Алекпер-оглы раньше не пытался снестись с Назаровым? Писал, наверное. Письма не доходили… их перехватывали. Да что же тут удивительного? Враги Алекпера-оглы знали его намерения, его симпатии к Советскому Союзу и подготовили провокацию, подстерегли на границе…»

— Интересно, — прервал его размышления Байрамов. — Корень «йим» характерен для черкесского языка, а вот лабиализованный звук «зв» как будто абхазский, «йимзвы», «йимзвы»… Где у нас тут словарь…

— Смотрели, — остановил его Ковалев. — Не абхазское слово. Неизвестно какое.

Байрамов всё же раскрыл словарь, долго рылся в нем, нахмурив большой лоб.

— Ничего подходящего, — вздохнул он. — Интересно! Вот в чем штука, Андрей, язык элиани как раз в некотором родстве с черкесским и с абхазским. Как бы промежуточное звено. Конечно, насколько мы можем судить по текстам, по отзывам путешественников.

— Значит, «йимзвы» из языка элиани?

— Похоже…

— Хорошо. Вот еще текст.

Волнуясь, он подал Байрамову фотокопию перехваченной пограничниками записки. Байрамов наклонил свою большую голову, стал читать вслух.

— Ты слышишь?! — воскликнул он. — И здесь корень «йим»! В одном слове.

— Значит, тоже язык элиани?

— Э, так быстро решать рискованно, — улыбнулся Байрамов.

— «Спиноза», милый, — заговорил Ковалев, — важно вот что — племя не совсем исчезло! Там, в Джали-тузе, живут какие-то последние элиани. А может, и в других местах? И у нас где-нибудь?

— Ты как Кася, — засмеялся Байрамов. — Как Кася, — повторил он, и Ковалев почувствовал, что краснеет. — На основании одного-двух намеков такие открытия! Вай! Вай!

Ковалев потупился. Да, Байрамов опять прав. Мало ли племен в горах, — и здесь и за кордоном. Мало ли языков, наречий…

— Откуда же известно, что элиани исчезли? Что с ними случилось? Перебиты? Вымерли от болезней, от голода?

— И то и другое. Один английский ученый полвека назад, в Стамбуле, видел последнего элиани.

— Последнего ли?

Байрамов развел руками.

– Черные медведи. Обычно они безобидны. Если без детенышей.

– И что, настоящие рыси?

– Одна или две. Иногда я вижу их в свете фар, когда еду вверх по холму.

– Ого! Тут у вас совсем глушь. Никогда не видел настоящую рысь.

Кайл с минуту помолчал. Гурни хотел было спросить, о чем он думает, но он сам продолжил:

– Ты правда думаешь, что в деле Доброго Пастыря следствие что-то упустило?

– Возможно.

– Когда ты говорил по телефону, ты казался вполне уверенным. Поэтому Ким так забеспокоилась.

– Понимаешь…

– Значит, ты считаешь, что все ошиблись?

– Ты много знаешь об этом деле?

– Как я уже сказал, все. То есть все, что было по телевизору.

Гурни покачал головой в темноте.

– Забавно. А я и не помню, чтобы тебя это тогда интересовало.

– Очень интересовало. Но ты и не должен помнить. Тебя, по сути, не было рядом.

– Был, когда ты приезжал на выходные. По крайней мере, по воскресеньям.

– Ну да, физически ты был рядом, но всегда казалось… не знаю, как будто ты думаешь о чем-то важном.

Повисло молчание. Затем Гурни сказал, слегка запинаясь:

– И, наверное… когда ты стал встречаться со Стейси Маркс… ты приезжал не каждые выходные.

– Думаю, нет.

– После того как вы расстались, ты с ней общался?

– А я тебе не рассказывал?

– По-моему, нет.

– Стейси что-то совсем слетела с катушек. Почти не вылезает из реабилитационных центров. Подсела на ЛСД, похоже. Я ее видел на свадьбе у Эдди Берка. Ты ведь помнишь Эдди?

– Вроде да. Такой рыжий мальчик?

– Нет, это его брат Джимми. Ну неважно. Короче, Стейси подсела на наркотики.

Повисло долгое молчание. Гурни ни о чем не думал, не мог сосредоточиться. Ему было неспокойно.

– Что-то прохладно, – сказал Кайл. – Может, вернемся в дом?

– Давай. Я тебя догоню.

И ни один из них не двинулся с места.

– Ты… ты так и не договорил, что тебя смущает в деле Доброго Пастыря. Похоже, ты один видишь какие-то проблемы.

– Возможно, в этом и проблема.

– Поясни для непросветленных.

Гурни коротко засмеялся.

– Проблема в том, что им ужасно недостает критического мышления. Вся эта версия следствия слишком уж ладно скроена, слишком проста и слишком полезна для многих. Ее не ставили под сомнение, не обсуждали, не проверяли, не перетряхивали и не разрывали по швам, потому что она понравилась слишком уж многим экспертам, облеченным властью. Хрестоматийные серийные преступления хрестоматийного психопата.

Немного помолчав, Кайл заметил:

– Видно, что тебя это достало.

– Ты знаешь, как выглядит человек, получивший в висок экспансивную пулю пятидесятого калибра?

– Думаю, пренеприятно.

– Это самое бесчеловечное зрелище, какое можно себе представить. Так называемый Добрый Пастырь проделал это с шестью людьми. Он не просто убил их. Он превратил их в месиво, жалкое и жуткое. – Гурни замолчал, вглядываясь в темноту. И лишь потом продолжил: – Эти люди заслуживают лучшего отношения. Они заслуживают более серьезного расследования. С вопросами.

– Так какой у тебя план? Собрать все нестыковки и показать, как дело трещит по швам?

– Если сумею.

– Ты же как раз в этом силен?

– Когда-то был. Поживем – увидим.

– Все получится. У тебя же никогда не было провалов.

– Разумеется, были.

Они вновь замолчали. Потом Кайл спросил:

– А какого рода это вопросы?

– М-м?.. – отозвался Гурни, погруженный в раздумья о своих неудачах.

– Я хотел уточнить: какого рода вопросы ты имеешь в виду?

– А, да не знаю. Несколько общих и расплывчатых вопросов: что за личность выдают нам язык манифеста, подготовка нападений, выбор оружия. И множество мелких вопросов – например, почему он выбирал только черные “мерседесы”…

– И почему все выпущены в Зиндельфингене?

– Выпущены… где?

– Все шесть машин были выпущены на заводе “Мерседес” в Зиндельфингене, под Штутгартом. Возможно, это ничего и не значит. Просто маленькая деталь.

– Откуда, скажи на милость, ты это знаешь?

– Я же говорил, я этим интересовался.

– Про Зиндельфинген было в новостях?

– Нет. В новостях были модели и годы выпуска. А я… понимаешь… пытался разобраться. Я задумался, что еще общего у этих машин, кроме марки и цвета. У “Мерседеса” много заводов по всему миру. Но все эти машины были выпущены в Зиндельфингене. Совпадение, да?

Лица Гурни в темноте не было видно. Но он повернулся к Кайлу:

– Я все же не понимаю, почему…

– Почему я так заморачивался? Сам не знаю. Я думаю… я… я хочу сказать, я разузнавал про такие вещи… преступления там… убийства…

Гурни был ошеломлен. Десять лет назад его сын играл в сыщика. И кто знает, когда это началось? После каких событий? И почему, черт возьми, он ничего об этом не знал? Как мог не заметить?

Господи, черт меня дери, неужели я был таким неприступным? Настолько в работе, в своих мыслях, в своих делах?

Гурни почувствовал, как к горлу подступают слезы, и не знал, что делать.

Он откашлялся.

– А что они выпускают в Зиндельфингене?

– Флагманские модели. Этим, наверное, и можно объяснить совпадение. То есть поскольку Пастырь выбирал только самые дорогие “мерседесы”, то они все как раз с этого завода.

– И все равно интересно. И ты потрудился это выяснить.

– Так ты не хочешь пойти в дом? – спросил Кайл, помолчав. – Похоже, собирается дождь.

– Я скоро приду. Иди вперед.

– Оставить тебе фонарик? – Кайл включил его и направил на склон холма, высветив грядку спаржи.

– Незачем. Я тут каждую кочку и каждую ямку знаю.

– Ладно, – Кайл медленно встал, пробуя ногой землю перед скамейкой. От пруда донесся тихий всплеск. – Черт, что это?

– Лягушка.

– Ты уверен? Здесь есть змеи?

– Почти нет. Да и те маленькие и безобидные.

Кайл, казалось, обдумывал эту информацию.

– Ладно, – сказал он. – Увидимся дома.

Гурни посмотрел ему вслед – точнее сказать, вслед его фонарику, свет которого заскользил вверх по тропе. Потом откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза и вдохнул сырой воздух. Он чувствовал себя опустошенным.

Внезапно он открыл глаза: где-то за амбаром, в лесу, хрустнула ветка. Секунд через десять снова. Гурни встал со скамейки и прислушался, напряженно вглядываясь в бездонные темные пятна и тени вокруг.

Он подождал пару минут: все было тихо – и, осторожно ступая, направился к амбару, стоявшему ярдах в ста от скамейки. Затем медленно обошел это массивное деревянное сооружение, двигаясь по поросшей травой кромке вокруг, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Останавливаясь, он всякий раз раздумывал, не пора ли достать “беретту”. Но всякий же раз решал, что погорячился.

Повисла мертвая тишина. Ночная роса просочилась сквозь ботинки и намочила Гурни ноги. Он недоумевал, что, собственно, думает обнаружить и зачем обходит кругом этот амбар. Потом посмотрел на дом, стоявший выше по склону. Окна уютно светились янтарным светом.

Он решил срезать путь и пошел через поле, но споткнулся о сурковую норку и упал. На несколько секунд предплечье пронзила жгучая боль. Войдя в дом, он по лицу Мадлен понял, что вид у него замызганный.

– Я споткнулся, – объяснил он, вытирая рубашку. – Где все?

Мадлен явно удивилась:

– А ты разве не видел Ким?

– Ким? Где?

– Она вышла из дома пару минут назад. Я подумала, она хочет поговорить с тобой наедине.

– Она там одна, в темноте?

– В доме ее нет.

– А где Кайл?

– Пошел наверх. Какие-то дела.

Ее тон показался Гурни странным.

– Наверх?

– Да.

– Он останется ночевать?

– Конечно. Я предложила ему желтую спальню.

– А Ким другую?

Глупый вопрос. Разумеется, другую. Но не успела Мадлен ответить, как раздался скрип боковой двери, затем тихое шуршание куртки. В кухню вошла Ким.

– Ты не заблудилась? – спросил Гурни.

– Нет. Я просто решила выйти посмотреть по сторонам.

– В темноте?

– Посмотреть на звезды, если получится. Подышать деревенским воздухом, – голос ее звучал натянуто.

– Для звезд не лучшее время.

– Не лучшее. Честно говоря, мне стало немножко страшно. – Она замялась. – Послушайте… я хочу извиниться за то, как я с вами разговаривала.

– Не стоит. Это я должен извиниться, что расстроил тебя. Я понимаю, как тебе важен этот проект.

– Все равно я не должна была говорить таких слов. – Она смущенно помотала головой. – Вечно выбираю не то время.

Гурни не понял, при чем здесь время, но спрашивать не стал, опасаясь потока новых неловких извинений.

– Я хочу кофе. Составишь мне компанию?

– Конечно, – ей явно полегчало. – С удовольствием.

– Садитесь-ка лучше за стол, – твердо сказала Мадлен. – Я накрою на всех.

Они сели за стол. Мадлен включила в розетку кофеварку. Через две секунды свет погас.

– Что за черт? – сказал Гурни.

Ни Мадлен, ни Ким не ответили.

– Может быть, из-за кофеварки выбило пробки? – предположил он.

Он собирался было встать, но Мадлен его остановила:

– С пробками все в порядке.

– Тогда почему?.. – И тут в коридоре, ведущем к лестнице, замерцал огонек.

Огонек этот приближался. Гурни услышал голос Кайла – он что-то пел. Вскоре Кайл вошел в кухню, неся торт с зажженными свечками, распевая все громче:

– С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рождения, папа, с днем рожденья тебя!

– Боже… – Гурни заморгал. – Сегодня какое?.. Правда?..

– С днем рожденья, – тихо сказала Мадлен.

– С днем рожденья! – воскликнула Ким и встревоженно прибавила: – Теперь вы понимаете, почему я чувствовала себя такой дурой. Нашла время.

– Боже, – Гурни покачал головой. – Вот так сюрприз.

Широко улыбаясь, Кайл осторожно поставил сияющий торт на середину стола.

– Я в свое время бесился, как он может забыть про мой день рожденья. Но потом понял, что он и про свой-то не помнит, так что все не так плохо.

Ким рассмеялась.

– Загадывай желание и задувай, – сказал Кайл.

– Хорошо, – отозвался Гурни. Затем молча загадал желание: “Боже, помоги мне сказать то, что надо”. Помедлил, сделал глубокий вдох и одним махом задул две трети свечей. И со второго раза – оставшиеся.

– Получилось! – сказал Кайл.

Он вышел в холл и зажег свет в кухне.

– Я думал, их полагается задуть с одного раза, – сказал Гурни.

– Их слишком много. Никто не сумеет задуть сорок девять свечек разом. По правилам после двадцати пяти полагается две попытки.

Гурни в изумлении взглянул на Кайла и тлеющие свечки и вновь испугался, что вот-вот заплачет.

– Спасибо.

Кофеварка зафыркала. Мадлен пошла с ней разобраться.

– Знаете, – сказала Ким, – вам совсем не дашь сорок девять. Я бы дала, наверное, тридцать девять.

– Тогда бы Кайл родился у меня в тринадцать, – отшутился Гурни. – А в одиннадцать я бы женился на его матери.

– Эй, я чуть не забыл, – спохватился Кайл.

Он достал из-под стула подарочную коробку – по размеру для шарфа или рубашки. Коробка была обернута в блестящую голубую бумагу с белой ленточкой. Под ленточку был просунут конверт размером с открытку. Кайл протянул коробку Гурни.

– Боже… – Гурни стало неловко.

Сколько уже лет они с Кайлом не дарили друг другу подарков?

Кайл глядел на него с тревожным воодушевлением.

– Просто я подумал, что тебе надо такое подарить.

Гурни развязал ленточку.

– Сначала посмотри открытку, – сказал Кайл.

Гурни открыл конверт и достал открытку.

На обложке веселым курсивом было написано: “С днем рождения! Эта мелодия – для тебя!”

В центре он нащупал какое-то уплотнение – не иначе еще одна бубнилка с мелодией. Наверное, когда он откроет открытку, оттуда польется очередная версия все той же песни.

Но проверить это он не успел.

Ким посмотрела на что-то в окно и вдруг вскочила. Стул опрокинулся, но она не заметила и кинулась к французской двери.

– Что это? – в панике вскричала она, уставившись на склон и подняв руки к лицу. – Боже, что это?

Глава 22

На следующее утро

Ночью то и дело шел дождь. Теперь же над землей повис жиденький туман.

– Ты что, хочешь выйти на улицу? – спросила Мадлен, бросив взгляд на Гурни.

Ей явно было зябко. Она сидела за столом, надев свитер прямо поверх ночной рубашки и обхватив ладонями чашку кофе.

– Нет. Просто смотрю.

– Когда ты открываешь дверь, сюда проникает запах дыма.

Гурни закрыл французскую дверь, которую перед этим открыл раз в десятый за утро: чтобы лучше было видно амбар, вернее, то, что от него осталось.

Бо́льшая часть деревянной обшивки и вся крыша сгорели накануне вечером в устрашающем пожаре. Остался голый скелет из столбов и балок, но и тот уже ни на что не годился. Все, что еще не рухнуло, предстояло снести.

Легкий, чуть плывущий туман придавал всей картине ощущение нереальности. А может быть, подумал Гурни, это его собственное внутреннее ощущение – оттого, что он не спал всю ночь. Рыбья медлительность следователя по поджогам из Бюро криминальных расследований усугубляла общее впечатление. Он явился к 8:00 на смену местным пожарным и полиции и вот уже два часа бродил среди головешек и развалин.

– Этот малый все еще там? – спросил Кайл из кресла у камина в дальнем углу комнаты. В другом кресле сидела Ким.

– Он не торопится, – сказал Гурни.

– Думаешь, найдет что-то интересное?

– Зависит от того, насколько хорошо он знает свое дело и насколько осторожен был поджигатель.

В сером мареве было видно, как следователь со скрупулезной неторопливостью обходит по периметру руины амбара. Его сопровождал большой пес на длинном поводке. Насколько можно было разглядеть, черный или коричневый лабрадор – без сомнения, он с той же тщательностью подходил к поиску горючих веществ, как его хозяин – к сбору улик.

– Все равно пахнет дымом, – сказала Мадлен. – Наверное, от твоей одежды. Может, примешь душ?

– Чуть позже, – отозвался Гурни. – Сейчас мне надо подумать.

– Хоть бы рубашку сменил.

– Сменю. Но не сию секунду, хорошо?

– Итак, – сказал Кайл после неловкого молчания, – у тебя есть подозрения, кто мог это сделать?

– Подозрения есть. Я вообще подозрительный. Но подозревать и обвинять – это, черт возьми, разные вещи.

Кайл в кресле подался вперед.

– Я всю ночь об этом думал. Даже когда пожарные уехали, не мог уснуть.

– Думаю, никто из нас не спал. Я-то точно.

– Возможно, он себя выдаст.

Гурни отвернулся от окна и посмотрел на Кайла.

– Поджигатель? Почему ты так думаешь?

– Разве эти идиоты не всегда пробалтываются в каком-нибудь баре?

– Иногда.

– Думаешь, этот проболтается?

– Смотря зачем он затеял пожар.

Кайла, казалось, удивил этот ответ.

– А разве это не просто пьяный охотник, которого взбесили таблички “Охота запрещена”?

– Думаю, это возможно.

Мадлен нахмурилась, глядя в кружку.

– Учитывая, что он сорвал полдюжины табличек и поджег перед дверью амбара – может, это более чем возможно?

Гурни снова посмотрел в окно.

– Подождем, что скажет человек с собакой.

Кайл был заинтригован.

– Когда он срывал таблички, он наверняка оставил следы, может, даже отпечатки пальцев на заборе. А может, что-то обронил. Об этом нужно сказать специалисту по поджогам?

Гурни улыбнулся.

– Если он знает свое дело, говорить не понадобится. А если не знает – не поможет.

Ким поежилась и нырнула поглубже в кресло.

– Брр. Прямо мурашки, как подумаю, что он был там в то же время, что и я, ползал где-то в темноте.

– Вы все там были, – сказала Мадлен.

– Точно, – сказал Кайл. – На скамейке. Боже. Он мог быть в нескольких ярдах от нас. Черт!

Или в нескольких футах, подумал Гурни. А то и дюймах. И внутренне поморщился, вспоминая свой обход амбара в темноте.

– Мне только что пришло в голову, – сказал Кайл. – За те несколько лет, что вы здесь живете, к вам никто не подходил с просьбой разрешить поохотиться?

– Подходили, не раз, – отозвалась Мадлен. – Когда мы только сюда переехали. Мы всегда отказывали.

– Может, это один из тех, кому вы отказали. Может, кто-то из них особенно бесился по этому поводу? Или заявлял, что имеют право?

– Некоторые были дружелюбны, другие нет. Чтобы кто-то качал права, не помню.

– А не угрожали вам? – спросил Кайл.

– Нет.

– И вандализма не было?

– Нет, – Мадлен посмотрела на Гурни. Тот глядел на красноперую стрелу на буфете. – Похоже, твой отец раздумывает, считать ли вот это вандализмом.

– Что вот это? – Кайл вытаращил глаза.

Мадлен не отвечала, лишь по-прежнему смотрела на Гурни.

– Стрела. Острая как бритва, – Гурни указал на стрелу. – Торчала в клумбе.

Кайл подошел к буфету, взял в руки стрелу и нахмурился.

– Странно. А еще такой вот странной фигни не случалось?

Гурни пожал плечами:

– Нет, если не считать, что у трактора вдруг оказалась сломана борона, а перед этим была в порядке. Ну и если не считать дикобраза в гараже…

– Или дохлого енота в дымоходе или змеи в почтовом ящике, – добавила Мадлен.

– Змея? В почтовом ящике? – в ужасе переспросила Ким.

– Крошечная, больше года назад, – сказал Гурни.

– До смерти меня напугала, – сказала Мадлен.

Кайл переводил взгляд с одного на другую.

– И если все это произошло после того, как вы повесили таблички “Охота запрещена”, неужели это вам ни о чем не говорит?

– Как тебя, несомненно, учат на занятиях по праву, – ответил Гурни жестче, чем хотел, – “после” не означает “вследствие”.

– Но раз он сорвал ваши таблички… то есть… если этот поджигатель не долбанутый охотник, уверенный, что вы лишили его законного права отстреливать тут оленей, то кто же он тогда? Кто еще мог такое сделать?

Пока они так стояли и разговаривали у французской двери, к ним тихо подошла Ким.

Дрожащим голосом она спросила:

– Вы думаете, это мог быть тот же человек, который подпилил ступеньку у меня в подвале?

Отец и сын оба собрались ответить, как вдруг откуда-то с улицы донесся лязг металла.