– Ну как же, – кипятился Печерский. – Я же сам ученый! Я после окончания института в одно НИИ попал. Режимное. А там как раз лабораторию создали. По изучению аномальных явлений. Аппаратура из глубокого импорта! Из нашего ВПК! Не берет анализ эту жидкость! В Штатах, кстати, этим Пентагон занимается…



«Убиться веником!» – прокомментировал про себя Семен. Заявление тронутого уфолога как-то его образумило. Теперь он снова сильно усомнился в правдивости всей истории. Прав Стрельцов: надо думать, чей это розыгрыш.

Одинако, Двако и Трико

– Вы и сейчас там работаете? – восторженно осведомился Рогов.

– К сожалению, НИИ уже нет. Ветра времен, знаете ли. Приходится на вольных хлебах. Хорошо, спонсоры подбрасывают. Журналы разные, телевидение…

В лицее во времена Пушкина служил гувернером некто Трико, докучавший лицеистам бесконечными придирками и замечаниями.

Нелепый-нелепый, а пробы травы с жидкостью в пробирки набрал очень споро. Поднялся с четверенек:

Однажды Пушкин и его друг Вильгельм Кюхельбекер попросили у Трико разрешения поехать в находившийся недалеко от Царского Села Петербург.

– Больше артефактов не находили?

Трико, однако, не разрешил им этого. Тогда довольно уже взрослые шалуны все равно вышли на дорогу, ведущую в Петербург, и, остановив два экипажа, сели по одному в каждый.

– Чего? – Семену вновь не понравилось непонятное слово.

Вскоре Трико заметил, что Пушкина и Кюхельбекера нет в лицее, и понял, что друзья ослушались его и уехали в Петербург. Трико вышел на дорогу, остановил еще один экипаж и поехал вдогонку.

– Вещей, оставленных гуманоидами.

А в то время у въезда в город стояли полицейские заставы и всех ехавших в столицу останавливали, спрашивали, кто такие и зачем едут.

Семен оглянулся по сторонам. Из неприродных объектов – лишь большая полиэтиленовая бутыль из-под пива «Очаково».

Когда ехавшего первым Пушкина спросили, как его зовут, он ответил: «Александр Одинако».

– «…Времен Очакова и покоренья Крыма». Живительное пиво. Это вряд ли из космоса.

Через несколько минут подъехал Кюхельбекер и на тот же вопрос ответил: «Меня зовут Василий Двако».

Семен пнул бутылку, она улетела в кусты. На мгновение эксперту показалось, что в кустах кто-то охнул, что ли. Раздался тихий-тихий, но посторонний звук. Семен прислушался. Померещилось, конечно. Не инопланетянин же там прячется.

Еще через несколько минут подъехал гувернер и сказал, что его фамилия Трико.

Печерский деловито возился с чемоданом. Спрятал пробирки, вытащил какой-то прибор, напоминающий стационарную рацию. Ловко выдвинул антенну.

Полицейские решили, что или их разыгрывают и подсмеиваются над ними, или в город едет группа каких-то мошенников.

– Профессор, что это? – аж вскрикнул Рогов. Он явно находился во власти нездорового перевозбуждения.

– Да не профессор я… – вновь сообщил Печерский. – А это приемник. В институте создали. Ноу-хау, с вашего позволения.

Они пожалели, что Одинако и Двако уже проехали, и догонять их не стали, а Трико арестовали и задержали до выяснения личности на сутки.

– Связаться с гуманоидами хотите? – спросил Семен.



– Связаться – это… Большое было бы счастье! Хотя бы сигнал уловить.

Долгая дорога к свободе

Печерский напялил наушники, нажал пару кнопок, минуту прислушивался, потом начал ожесточенно теребить антенну.

Николай Иванович Тургенев, будущий декабрист, избежавший ареста только потому, что за год до восстания на Сенатской площади уехал за границу, был вместе с А. С. Пушкиным у Н. М. Карамзина. Речь зашла о свободе, и Тургенев сказал:

– Сломаете, – заметил Семен.

– Мы на первой станции к ней.

Печерский продолжал теребить:

– Что-то с антенной. Не вовремя… Надо же, как мне всегда не везет!

– Да, – подхватил молодой Пушкин, – в Черной Грязи.

– Семен у нас спец, – кивнул на коллегу Рогов.

А следует иметь в виду, что Черной Грязью называлась первая почтовая станция на тракте Москва – Петербург, расположенная в двадцати верстах от Москвы.

– Обычный провод есть? – смилостивился Семен.



– В чемодане посмотрите, будьте любезны.

Христос и разбойники

Возможности изучить содержимое «профессорского» чемодана эксперт Черныга не упустил. Но ничего особо подозрительного не обнаружил. Большие тетради (видимо, с результатами напряженных научных раздумий), склянки, непонятные коробочки типа той же рации, фотоаппарат, небольшой ковшик – по типу того, в котором яйца варят или молоко подогревают.

– А ковшик тоже научный? – не выдержал Семен.

Однажды лицейский товарищ Пушкина Семенов на одном из светских обедов оказался за столом между Фаддеем Булгариным и Николаем Гречем, каждый из которых имел очень плохую репутацию. Увидев это, Пушкин шепнул Семенову: «Ты сегодня как Христос на Голгофе».

– Какой ковшик? – всполошился Печерский. – А… Это вы у меня нашли? Странно. У меня такой в Питере на кухне. Знаете что?! Я его, по всей вероятности, прихватил случайно! А чего, пригодится. Если вдруг ночью дождь?

Ученый проворно схватил ковшик, скинул шляпу (именно скинул, а не снял, – в вонючую жидкость упала), напялил вместо нее ковшик и жизнерадостно расхохотался.

(По преданию, Иисус Христос был распят на кресте, стоявшем на горе Голгофе. А с обеих сторон были распяты еще два разбойника – В. Б.)

«Вместо шляпы на ходу он надел сковороду», – вспомнил Семен.

И был поражен, когда уфолог – профессиональная телепатия? – вслух продолжил его мысль:



– Как человек рассеянный с улицы Бассейной, да?! Я ведь в Питере на Некрасова живу. На бывшей Бассейной!

И захохотал. Семен недавно прочел в книжке одного современного писателя-авангардиста слово «заххоххоталл». Оно бы больше подошло к тем безумным звукам, что изрыгал уфолог.

Трудно не поверить

Семен тревожно глянул на Рогова. Тот тоже смеялся. М-да…

А Печерский вдруг замолчал и произнес совершенно нормальным тоном:

Петр Андреевич Вяземский рассказывал, что однажды на обеде у некоего князя хозяин дома спросил А. С. Пушкина:

– Придется ведь до утра сидеть. Выдержите?

– А как вам кажется это вино?

– Нам в засадах не привыкать… – отозвался Рогов.

Пушкин из вежливости отвечал:

Семен вздохнул. Ему хотелось есть. Что-то там сегодня Васькина теща про жареную курицу говорила… Впрочем, Стрельцов наверняка уже с курицей разобрался.



* * *

– Кажется, вино порядочное.

– А поверите ли, что тому шесть месяцев нельзя было и в рот его брать, – сказал князь.



Ка-дда пра-астым и нежным взораам
Ласкаишь ты, мииня, мой друг!..
Ниабычайным та-аким узором
Зииимля и небо вспыхива-ают вдруг!..



– Поверю, – ответил Пушкин.



У Захара не было ни слуха, ни голоса, но если уж он начинал петь песню, то делал это в высшей степени громко и добросовестно, старательно выпевая все слова и заканчивая лишь тогда, когда заканчивался известный ему по памяти участок текста. Впрочем, изнуренная самогоном и виски память ограничивалась, как правило, одним куплетом.

Игра слов

– Хватит тебе голосить-то! – волновалась Татьяна, уже пару часов бегающая по деревне и вокруг нее в поисках сгинувшего мужа Петро. – Так что, он к тебе даже не заходил?

Однажды Пушкин сидел в кабинете графа С. и читал какую-то книгу.

На полу играли дети, а сам граф лежал на диване.

– Н-нне заходил! – икнул Захар. – Д-даже! Он же в лес намылился. С ентими разбираться. Топором их – шмяк, шмяк! Чё, еще не вертался?

– Саша, скажи что-нибудь экспромтом, – попросил Пушкина граф. Пушкин мигом ответил:

– Детина полуумный лежит на диване.

– Нет нигде. Я всю деревню обегала. Как чуяла, загребут, – Татьяна расплакалась.

– Вы забываетесь, Александр Сергеевич, – обиделся граф.

– А-атпустят, – махнул рукой Захар. – Петро – мужик ушлый.

– Ничуть… Но вы, кажется, не поняли меня. Я сказал: «Дети на полу, умный лежит на диване».

– А если нет? – всхлипывала Татьяна. – Оставят себе на эксперименты?



– Дык… Тадысь сама к нему слетаешь…

Неожиданное рифмование

Татьяну такая перспектива не вдохновляла. Она дальше райцентра уж лет пять не выбиралась. А тут – на Центавру…



В приятельской беседе офицер по фамилии Кандыба попросил Пушкина:

В засаде операм, конечно, сидеть было не привыкать, но такие вонючие засады, признаться, встречались не часто.

– Скажи, Пушкин, рифму на «рак» и «рыба».

Еще только полночь миновала, а Семен с Василием изрядно приуныли. Только Печерский, как ни в чем не бывало, бодрым шепотом рассказывал одну за другой истории из жизни НЛО.

– Дурак Кандыба, – ответил Пушкин.

– В двадцать первом в Якутии за одну ночь целая деревня пропала. А утварь и собаки остались. Хотя животных тоже иногда похищают. А тут не взяли. Зато через неделю у всех собак хвосты поотваливались…

Офицер сконфузился, но не обиделся и попросил еще:

«А потом обратно поприклеивались», – хотел съязвить Семен, но его внимание отвлек нахальный комар. Этих тварей ядовитый запах не отгонял, хотя мог бы, а, пожалуй, наоборот, приманивал.

– Ну, а «рыба» и «рак»?

Семен звучным хлопком уничтожил на своем лбу очередное кровососущее насекомое:

– Кандыба дурак, – ответил Пушкин.

– Интересно, комары у них есть, на других планетах?



«Крылатые» выражения из драмы «Борис Годунов»

– Семен, ты всех пришельцев так распугаешь… – сердито шепнул Василий.

После создания в 1826 году «Бориса Годунова» многие выражения из драмы стали «крылатыми».

• К числу таких относится и фраза из монолога Бориса: «И мальчики кровавые в глазах».



В сцене, названной Пушкиным «Царские палаты», Борис говорит:



Как молотком стучит в ушах упрек,

«Лесные предприниматели» Эльхан, Гарик и Рома, не собиравшиеся, несмотря на все препятствия, терять выгодный бизнес, тоже инспектировали ночной лес. Не по своей, правда, воле, а по приказу Дорофеева.

И все тошнит, и голова кружится,

Джип с зажженными фарами медленно ехал по ночной дороге. Сидевший за рулем Эльхан чувствовал себя не слишком уверенно. Обернулся к коллегам:

И мальчики кровавые в глазах…

– Вот вы – не знаю, а я этому верю.

И рад бежать, да некуда… ужасно!

– Хрен его знает, тут не поймешь, – нехотя отозвался Гарик. – Нам чего: Егорыч сказал покататься, вот и катаемся.

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

– Да чо вы как дети? – фыркнул Рома. – Какие пришельцы? Козлы какие-то шутят. Поймаем – яйца оторву. Сколько уже бабок профукали. Хоть сам лес вали…



Валить лес Рома не любил, не хотел и не умел.

• Из «Бориса Годунова» «крылатой» стала и фраза: «И пыль веков от хартий1 отряхнув».

И в этот момент в небе появился светящийся шар. Выплыл из-за макушек сосен прямо в центр темно-синего глубокого неба. Как в кино. То есть, наоборот, как наяву.

Эльхан ударил по тормозам. Срывающимся шепотом проскрежетал что-то по-азербайджански.

Эту фразу Пушкин вложил в уста летописца Пимена в сцене «Ночь. Келья в Чудовом монастыре»:

– Вот ведь, бля, – сказал Рома. – Ну ща я их…



Осторожный Гарик промолчал. А вдруг и впрямь инопланетяне? И вдруг – подслушивают? Наказать могут – ого-го!

Когда-нибудь монах трудолюбивый



Найдет мой труд усердный, безымянный,

Рогова и Семена явление шара тоже на некоторое время сделало немыми. Они даже и пошевелиться не могли: смотрели на инопланетное транспортное средство, широко разинув рты. Только Печерский не потерял самообладания и быстро-быстро щелкал затвором «Поляроида».

Засветит он, как я, свою лампаду -

Шар повисел-повисел на месте, потом быстро поплыл в сторону и… исчез. Будто выключился.

И, пыль веков от хартий отряхнув,

К Рогову вернулся дар речи.

Правдивые сказанья перепишет…

– Пришельцы, – восторженно ткнул он профессора локтем в бок.



– Они, родимые, – взволнованно пролепетал профессор. – Какой был шар! Великолепный шар! На посадку, похоже, пошел…

• Выражение «Народ безмолвствует» также принадлежит А. С. Пушкину.

Даже комары затихли, впечатленные значительностью момента.

Этими словами, представленными в виде последней ремарки, кончается народная драма «Борис Годунов».

– Пытаются на контакт выйти, – догадался Рогов. В груди стало как будто пусто – ну как душа в пятки ушла. Было немножко страшно и одновременно празднично. – Семен, поморгай им!

Боярин Масальский, один из убийц сына Бориса Годунова, царя Федора Борисовича, и вдовы Годунова, царицы Марии, объявляет собравшимся на площади москвичам: «Народ! Мария Годунова и сын ее Федор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы. (Народ в ужасе молчит.) Что ж вы молчите? Кричите: Да здравствует царь Дмитрий Иванович! (Народ безмолвствует.)»

– Может, не стоит? – растерянный Семен вяло пытался сопротивляться.

– Да ты чё! – воскликнул Василий. – Зачем же мы остались?

Семен выбрался из кустов и начал моргать фонариком в ту сторону, где предположительно могли приземлиться братья по разуму.



«Бизнесмены» тем временем выбрались из джипа и тревожно прислушивались к темноте.

– Фары-то погаси, джигит, – шепнул Гарик Эльхану.

Эльхан вернулся в джип, погасил фары и тут же в зеркале заднего вида увидел свет мигающего фонаря.

– Ээ! – позвал Эльхан. – Туда гляньте.

– Мигают, – пробормотал Гарик. Он не знал, что и думать. Налаживаясь в ночную экспедицию, он был уверен, что затея зряшная.

Ан вот оно как обернулось.

– А я что гаварил, – буркнул Эльхан с непонятной самому себе интонацией. То ли удовлетворенно, то ли нет.