8. Район Перово сохранил название села, существовавшего здесь с XVII века. Название оставлено станции метро, улице, трем проездам Перова Поля.
9. Преображенский район назван по имени села, носившего такое имя с XVII века. Раньше на месте села Преображенское было место, называвшееся Собакина пустошь, но когда построили там церковь Преображения, вскоре и село стали называть по имени храма. В XVII веке здесь была выстроена Преображенская слобода, в которой разместился первый регулярный гвардейский полк русской армии – Преображенский.
Название сохранилось в именах станции метро, площади, улицы, старообрядческого кладбища.
10. Район Соколиная Гора назван так, потому что с XVIII века здесь находилась Сокольничья слобода, в которой жили царские сокольники и размещался «государев соколиный охотничий двор».
Название сохранилось в наименовании 3-й, 5-й, 8-й, 9-й, 10-й улиц Соколиной Горы.
11. Район Сокольники получил название от того же топонима, что и у предыдущего района – Соколиная Гора, от имени Сокольничей слободы. Название сохранилось в наименовании станции метро, парка, 1-й, 2-й, 4-й, 8-й, 9-й, 10-й, l1-й, 12-й Сокольнических улиц, площади Сокольническая Застава.
12. Район Ростокино название получил от одноименного старинного села, известного с XV века. Название сохранилось в именах улицы и проезда, 4-го, 6-го и 8-го проездов Ростокинского студенческого городка, построенного здесь в 30-е годы XX века, двух мостов и станции, расположенной на Малом кольце Московской железной дороги.
13. Район Свиблово. Название получил от старинного села, известного с XIV века как владение воеводы Ф. А. Свибло, сподвижника Дмитрия Донского. Название сохранили станция метро, две улицы – Большая и Малая.
14. Названия двух районов – Северного Медведково и Южного Медведково – имеют один общий топоним.
Название Медведково происходит от имени села Медведково, в начале XVI века принадлежавшего князю В. Ф. Пожарскому по прозвищу Медведь – одному из предков знаменитого военачальника Д. И. Пожарского. Название сохранено в именах станции метро, 1-й, 2-й, 3-й Медведковских улиц.
Юго-Восточный округ
1. Район Выхино-Жулебино разделен МКАД на две части – Выхино и Жулебино. Выхино располагается западнее МКАД, примыкая на севере к Вешнякам, на юге – к Кузьминкам. Название произошло от деревни Выхонь, известной с XVII века. Имя сохранилось в названии станции метро и железнодорожной платформы. Жулебино – название деревни, принадлежавшей в XV веке боярину А. Т. Жулебе-Остееву.
2. Район Капотня получил название от одноименной деревни, известной с начала XVII века. Главные улицы района – 1-й и 2-й Капотненские проезды.
3. Район Кузьминки назван по имени села, известного с начала XVII века. Так же называлась и знаменитая усадьба князей Голицыных, сохранившаяся до наших дней.
Названия носят станция метро, лесопарк и усадьба.
4. Район Лефортово сохранил традиционное название местности, где в конце XVII века был расквартирован Лефортовский полк, которым командовал ближайший соратник Петра I – Ф. Я. Лефорт. Имя Лефорта сохранилось в названиях дворца и моста через реку Яузу.
5. Район Люблино сохранил название усадьбы помещика Н. А. Дурасова, построенной в конце XVIII века. Теперь имя «Люблино» носит железнодорожная станция, улица и станция метро.
6. Район Марьино получил свое название от одноименной деревни. (Вспомните, что когда шла речь о Марьиной Роще, там тоже встречалась деревня Марьино, но не та, о которой мы говорим сейчас, а просто ее тезка. Ведь имя Мария, Марья, как и мужское имя Иван, был самым распространенным в России.) Название сохранили станция метро и 1-4-я Марьино-Люблинские улицы.
7. Район Печатники носит название одноименной деревни, известной с XV века и принадлежавшей боярам Кутузовым, предкам великого полководца М. И. Голенищева-Кутузова. Название сохранено в имени станции метро «Печатники».
Южный округ
1. Районы Бирюлево Восточное и Бирюлево Западное имеют топоним – название рабочего поселка, возникшего в 1900 году при строительстве Павелецкой железной дороги. Название сохранили улица и лесопарк.
2. Даниловский район носит название, произошедшее от имени Даниловской слободы, возникшей в XVI веке рядом со Свято-Даниловским монастырем, основанным еще в конце XIII века Великим Московским князем Даниилом Александровичем.
3. Донской район получил название от имени Донского монастыря, основанного в конце XVI века в память об избавлении Москвы от нашествия крымского хана Казы-Гирея, произошедшего в 1591 году. Победа над татарами объяснялась чудесной помощью образа Донской Богоматери, хранившегося в походной церкви святого Сергия Радонежского, находившейся на том месте, где впоследствии и был выстроен Донской монастырь.
Названия сохранились в именах кладбища, монастыря.
4. Район Котловка топонимически своеобразен. Расположен он на берегах реки Котловки – третьего по величине правого притока Москвы-реки. По имени реки в XIV веке было названо село Котел, которое в XVII веке разделилось на две деревни – Нижние и Верхние Котлы, располагавшиеся на реке Котловке. Имя никак не увековечено.
5. Два района – Нагатино-Садовники и Нагатинский Затон – имеют общий топоним – Нагатино.
В их названиях сохранено имя села, известного с XIV века. Что же касается Нагатинского затона, то он находится в старом русле Москвы-реки, являясь частью Нагатинской поймы – крупнейшей в черте города.
Названия сохранились в именах станции метро, улицы, набережной, моста.
6. Два района – Орехово-Борисово Северное и Орехово-Борисово Южное – также имеют общий топоним. Среди бывших на территории этих районов пяти деревень две – Орехово и Борисово – и дали название двум районам. Деревня Орехово была известна с XVI века как Орехова пустошь, принадлежавшая боярину Л. С. Стрешневу, а Борисово в то же время была вотчиной Бориса Годунова. Рядом находится самый большой в Москве пруд – Борисовский, или Царевборисовский.
Названия сохранились в именах станции метро и бульвара.
7. Район Царицыно носит название усадьбы, купленной Екатериной II в 1775 году и названной так именно в связи с этим. Это имя носит станция метро, пруд, лесопарк.
8. Три района – Чертаново Центральное, Чертаново Северное и Чертаново Южное – имеют общий топоним. Это – Чертаново, сохранившее название села XVIII века, лежавшего на правом берегу реки Чертановки, впадающей в Нижний Царицынский пруд. Имя «Чертаново» в названиях станции метро, улицы и железнодорожной платформы.
Юго-Западный округ
1. Район Зюзино сохранил название села, известного с XVI века. Считают, что село принадлежало выходцам из Твери, дворянам Зюзиным. Имя села, кроме названия района, никак не увековечено.
2. Район Коньково находится на месте двух старинных деревень, известных с XIII века. Затем деревни стали селами, в каждом из которых был свой храм, в одном – во имя святого Сергия Радонежского, в другом – Троицы. Из-за этого села стали называться Коньково-Сергиевское и Коньково-Троицкое. В XIX веке оба села слились воедино, образовав большое село Коньково.
Имя сохранено в названии станции метро.
3. Два района – Северное и Южное Бутово – имеют общий топоним. Они возникли на месте дачного поселка, построенного в начале XX века.
Имя сохранено в названии лесопарка.
4. Теплый Стан сохранил название двух из четырех старинных деревень, находившихся на этой территории с XIV века. Две деревни, давшие имя этому району, назывались Верхние и Нижние Теплые Станы.
Имя сохранено станцией метро и лесопарком.
5. Район Черемушки сохранил имя реки Черемушки – левого притока реки Котловки. Второй вариант происхождения названия района – от имени села Черемушки, известного с XVI века, лежавшего на берегу одноименной речки.
Имя сохранено в названии станции метро.
6. Район Ясенево сохранил имя старинной деревни, известной с XIII века. Название осталось в имени станции метро и Новоясеневского проспекта.
Западный округ
1. Район Дорогомилово, расположенный на правом берегу Москвы-реки, в ее излучине, сохранил название села, принадлежавшего в XIII веке дворянину Ивану Дорогомилову. В XVI веке здесь была основана Дорогомиловская ямская слобода. Название сохранилось в имени Большой Дорогомиловской улицы.
2. Район Крылатское сохранил название от одноименного села, известного с XV века. В конце XV – начале XVI века – владение бояр Романовых. Имя сохранили станция метро, холмы, мост, Большой спортивный комплекс, 1-6-я Крылатские улицы.
3. Район Кунцево сохранил название села, известного с XVII века. Имя сохранилось в названиях станции метро, железнодорожной станции, улицы, кладбища.
4. Район Ново-Переделкино возник в 80-90-х годах XX века рядом с дачным поселком Переделкино, частично заимствовав его имя. Название сохранено в имени улицы.
5. Район Очаково-Матвеевское сохранил название двух деревень – Очаково, известной с XVI века, и Матвеевское, известной с XVIII века. Название Очаково сохранилось в именах Очаковского шоссе, Большой Очаковской улицы, проездов.
Название Матвеевское сохранилось в имени улицы.
6. Район Раменки сохранил название старинной местности, название которой – «раменье» – означало «густой еловый лес по соседству с полями». Там же текла река Раменка – самый крупный правый приток реки Сетуни, на берегу которой стояла деревня Раменки. Все эти топонимы и легли в основание названия района.
7. Район Солнцево назван по имени дачного поселка, получившего это имя в 1938 году. До 1938 года он назывался поселком Суково. Существует платформа Солнцево и одноименная улица.
8. Район Тропарево-Никулино включает название двух старинных сел. Тропарево существовало с XIV века и тогда уже принадлежало боярину И. М. Тропарю. Никулино – название другого села, лежавшего по соседству с Тропаревом. Название сохранилось в именах улицы и лесопарка.
9. Два района – Фили-Давыдково и Филевский парк – имеют общий топоним. Это – название села Фили, известного с XVI века, стоявшего на реке Фильке. Здесь 1 сентября 1812 года состоялся Военный совет, принявший решение об оставлении Москвы. Название сохранено в именах станций метро – «Фили» и «Филевский парк», – лесопарка, улицы.
Северо-Западный округ
1. Район Покровское-Стрешнево известен по имени старинной вотчины бояр Стрешневых, в которой в 1622-1628 годах была построена церковь Покрова Богородицы, изменившая название вотчины на Покровское-Стрешнево.
Существуют одноименные платформа железной дороги и лесопарк.
2. Два района – Северное и Южное Тушино – имеют общий топоним. Село Тушино известно с XIV века. Оно принадлежало боярину В. И. Туше. В 1608-1610 годах в селе располагался так называемый Тушинский лагерь Лжедмитрия II.
Название сохранилось в именах станции метро, железнодорожной станции, улицы, 1-го, 2-го, 3-го проездов.
3. Район Строгино сохранил название старинного села, которое называлось и Острогино. С начала XVII века принадлежало боярам Романовым. Имя существует в названиях бульвара, моста и поймы Москвы-реки.
4. Район Хорошево-Мневники сохранил названия двух деревень, лежавших около Серебряного бора. Деревни эти были известны с XVII века и принадлежали сначала Борису Годунову, а затем – боярам Романовым. Название сохранилось в именах канала, шоссе, улицы, проездов, моста, лесопарка.
5. Район Щукино сохранил название деревни, известной с XV века. Принадлежала князьям Патрикеевым. Имя существует в станции метро, Щукинской и Новощукинской улиц и 3-го Щукинского проезда.
Северный округ
1. Район Аэропорт назван так в связи с тем, что на его территории расположен Центральный аэродром Москвы. Аэродром был создан накануне Первой мировой войны. Впоследствии, в 1960-1965 годах, рядом был построен Центральный городской аэровокзал.
Название района сохранила станция метро.
2. Район Беговой назван так из-за того, что на его территории с 1899 года действует Центральный ипподром – самый крупный в России. Существуют станция метро, железнодорожная платформа, Беговая улица и Беговая аллея.
3. Район Бескудниковский сохранил имя деревни, расположенной здесь и известной с XVI века. Существуют Бескудниковские бульвар, переулок, железнодорожная платформа и улица Бескудниковская Ветка.
4. Два района Дегунино – Восточное и Западное – имеют общий топоним. Название происходит от села, известного с XV века и впоследствии принадлежавшего разным московским монастырям.
Существует Дегунинская улица.
5. Головинский район сохранил название старинного села Головино, известного с середины XV века. Село было вотчиной боярина И. В. Ховрина-Головы, родоначальника рода Головиных. Имя района существует в названиях шоссе, кладбища, прудов.
6. Район Коптево сохранил имя двух деревень – Старое и Новое Коптево. Южнее двух этих деревень располагалась еще одна – Коптевские Выселки. Название Коптевских носят улицы, проезд, бульвар, рынок.
7. Савеловский район получил название по имени Савеловского вокзала, построенного в 1897-1899 годах. Вокзал был назван так потому, что Савеловская железная дорога шла к станции Савелово на Верхней Волге. Имя сохранилось, кроме вокзала, в именах станции метро и эстакады.
8. Район Сокол сохранил имя первого в Москве кооперативного жилого поселка, возникшего в 1921 году. Жителями поселка стали художники, учителя, преподаватели вузов, чиновники наркоматов, рабочие.
Название носит станция метро.
9. Район Ховрино сохранил название села, известного с XV века. Село принадлежало купцу Г. С. Сафарину по прозвищу Ховря-Свинья. В каких-либо названиях имя Ховрино не фигурирует.
Мозаика времен ордынского ига
Легенда о граде Китеже
Татаро-монгольское иго оставило по себе страшную память, но народ создал во времена владычества золотоордынцев и немало высокохудожественных произведений – былин, песен, богатырских сказов.
Среди русских легенд одной из самых поэтичных является легенда о граде Китеже. Невидимый сказочный город народная молва расположила на дне озера Светлояр, находящегося в Семеновском районе Нижегородской области. Это почти идеально круглое озеро редкой для Поволжья глубины – до 30 метров – имеет необычайно чистую прозрачную воду, уровень которой одинаков в любое время года. Рассказывают, что оно связано подземным протоком с Волгой, откуда попадают в него невиданные чудовища. Еще рассказывают, что в тихую погоду из-под воды доносится колокольный звон. Воде этой приписываются целебные свойства, и, по местным поверьям, для того чтобы вода оставалась чистой, в Светлояре нельзя купаться, а плавать по озеру можно только в долбленых лодках местного производства.
Однако когда говорят о самом граде Китеже, то помещают его в разных местах: и на дне Светлояра, и под береговыми холмами, и на берегах. В последнем случае добавляют, что Китеж хотя и стоит по берегам, но остается силой древнего волшебства невидим.
Письменно легенда о граде Китеже была зафиксирована в конце XVIII века в «Книге, глаголемой летописец», или «Китежский летописец». В ней рассказывалось, что последний владимирский Великий князь домонгольского периода Георгий Всеволодович однажды сел в струг и поплыл из Ярославля вниз по Волге. Во время этой поездки он заложил город Городец, на месте древнего города Радилова, и основал мужской монастырь. Этот Городец называли Малым Китежем. В ста верстах от него, в заволжских лесах за рекой Керженец, Георгий остановился на берегу озера Светлояр. И, увидев, что озеро это прекрасно, а место многолюдно, велел построить на его берегах город и крепость – Большой Китеж. Сам же уехал во Псков.
Когда орды хана Батыя ворвались на Русь, Георгий выступил против татар, но потерпел поражение и бежал сначала в Городец, а потом и в Большой Китеж. Наутро ордынцы взяли Городец и стали пытать его жителей, добиваясь, чтобы они показали им путь к Светлояру. И один из жителей – Гришка Кутерьма, – не выдержав мук, привел войска Батыя на берега Светлояра. Татары взяли град Китеж и убили князя Георгия Всеволодовича, после чего повоевали всю русскую землю, а град Китеж в один прекрасный миг стал невидим и пребудет таковым до второго пришествия Христа.
Невидимый град Китеж может увидеть лишь праведник, человек чистого сердца, утверждает легенда.
Образ града Китежа вдохновлял многих корифеев русской культуры. О нем писали прозаики П. И. Мельников-Печерский, В. Г. Короленко, М. М. Пришвин, поэты С. М. Городецкий, М. А. Волошин, А. А. Ахматова, в его честь сочинялась музыка Н. А. Римским-Корсаковым и С. Н. Василенко, писались живописные полотна А. А. Васнецовым и Н. К. Рерихом.
В сознании старообрядцев град Китеж был той волшебной страной, где ждут праведников русской земли обетованной, где нет ни печали, ни воздыхания.
Изменения, произошедшие в русской одежде в XIII веке
Пища и напитки, о которых рассказывалось в этой книге в разделе. «Становление цивилизации», когда речь шла о IX-XI веках нашей эры, остались традиционными и позднее, а многие из них дошли и до наших дней. Что же касается одежды, то она со временем изменяла форму, пополняясь новыми видами и предметами гардероба, привнесенными на Русь монголами и татарами.
Наиболее важными и стойкими оказались новые вещи, появившиеся на Руси в результате заимствования их у монголов и татар и бытовавшие здесь в течение многих столетий потому что они соответствовали и климату, и уровню хозяйственного развития восточных славян.
Упомянем лишь четыре из них: армяк, поярковую шляпу, кафтан и тулуп, рассказав и о более поздней истории этих вещей.
//-- Армяк и поярковая шляпа «гречник» --//
Армяк, первоначально называвшийся «ормяк», – наиболее распространенная верхняя одежда крестьян-мужчин, известная на Руси с XIII века.
Ее название происходит от татарского слова «армак», что означает «одежда из верблюжьей шерсти».
На Руси армяк выделывался из серой, коричневой или черноватой ткани домашней выделки – армячины или сермяги. Подпоясывались армяки цветными кушаками, представляя собой длинный, довольно теплый, просторный халат без сборок.
Как правило, владелец армяка носил на голове шляпу, сделанную из овечьей шерсти. Такая шляпа называлась поярком, ибо стриглась с ярки – овцы. Эта шляпа именовалась гречником, так как напоминала пирог из гречневой муки, изготавливавшийся во время постов.
Пирог-гречник имел форму столбика высотою в два вершка, широкий сверху и чуть сужающийся снизу.
Точно такой же формы была и шляпа.
//-- Краткая история кафтана (XIII-XIX вв.) --//
Кафтан, как и армяк, появился на Руси в первые десятилетия XIII столетия. Он был заимствован у завоевателей и представлял собой верхнюю мужскую одежду самого разнообразного кроя. Он мог быть длиною и до колен, и до щиколотки, с рукавами до кончиков пальцев или всего лишь до локтя. От этого возникли выражения: «Работать спустя рукава» и «Работать засучив рукава». Существовало несколько типов кафтана. Наиболее распространенным на нашей Родине был так называемый «русский кафтан». Его нижняя часть кроилась прямыми клиньями, с боков были разрезы, на талии образовывались сборки.
Кафтаны были широко распространены среди мужчин всех сословий, и его шили и из сукна разных цветов, и из шелка, и из парчи, украшая шитьем и богатыми пуговицами.
В XIX веке кафтан носили преимущественно кучера-лихачи, в то время как их младшие собратья – извозчики – ваньки продолжали носить армяки.
//-- Краткая история тулупа (XIII-XVIII вв.) --//
Вместе с армяками, шляпами-гречниками и кафтанами появились на Руси и тулупы – просторная мужская и женская верхняя одежда, очень длинная, мехом внутрь, ничем не крытая, чаще всего сделанная из овчины.
До того как тулупы (от тюркского слова «тулуп» – кожаный мешок из звериной шкуры) появились на Руси, здесь была известна подобная им одежда – кожух.
В XVII веке тулупы стали крыть разными тканями – сукном, крашеной холстиной, а богачи – шелком, расшивая эти ткани камнями и металлическими бляхами.
В XVII – начале XVIII века тулуп носили даже летом, чтобы показать свое положение – общественное и имущественное.
Короткие легкие тулупчики носили как теплые домашние куртки, делая их из любых мехов – заячьего, козьего, кроличьего и т. п.
Появление водки
В 1422 году факторы Тевтонского ордена, проживавшие в Данциге, демонстрировали «горящее вино», – спирт, изготовленное в монастырских лабораториях, возможно и алхимических.
А в 1429 году винный спирт получили генуэзцы, жившие в Кафе, в Крыму, и оттуда, как и из Данцига, спирт попал в Ливонию, Литву, Польшу и на Русь.
Первыми русскими городами на торговых путях немцев в глубину России были Псков и Новгород, но они, получая «заморские» вина и «горящее вино», лишь потребляли их, не заводя собственного винокурения. Не заводили винокурения и все другие княжества Руси, кроме Москвы.
Именно Москва стала общерусским центром по производству «хлебного вина», или «водки», которую называли «московской». Кроме водки московскими называли только калачи, в то время как тульскими были пряники, коломенской – пастила, валдайскими – баранки и т. п.
И потом, до появления промышленного производства водки, она изготавливалась только в Москве.
Андрей Рублев
//-- Феномен Рублева --//
На протяжении многих лет ученые-обществоведы спорят о том, существует ли зависимость индивидуального творчества от социальных условий и как влияет уровень развития производительных сил, а также тот или иной политический строй и связанные с ним категории – свобода, благополучие, общественное спокойствие – на развитие литературы, искусства, науки и иных проявлений духовных начал.
Дискуссии продолжаются с переменным успехом, а факты заставляют верить в то, что творчество столь же индивидуально и феноменально, как и его создатель – выдающийся человек, свободный от многого, чего не может преодолеть его ординарный современник, зависящий от множества крупных и мелких факторов.
Таким феноменом был и гениальный иконописец Андрей Рублев.
//-- Расплывчатые контуры биографии Рублева --//
Первый великий художник России Андрей Рублев творил в конце XIV – первой трети XV столетья.
Мы до сих пор не знаем точно, где и когда он родился, не можем датировать многие из его работ, к счастью сохранившиеся, как не можем и хотя бы перечислить те его произведения, которые не сохранились.
Создатель московской школы живописи, художник, чье творчество признано одной из вершин отечественной и мировой культуры, не оставил потомкам каких-либо сведений о своей жизни, подарив человечеству несколько шедевров, вызывающих изумление и восторг зрителей вот уже более пяти веков.
Крупный историк русского искусства В. Н. Лазарев писал:
«Было бы неверно рассматривать Андрея Рублева как первого русского художника. Уже задолго до него владимирские, новгородские и псковские мастера сумели выразить на языке живописи то неповторимое русское, что лежит вне сферы византийского мироощущения. И если мы все же воспринимаем Рублева как новатора, то только потому, что в его работах получает свое логическое завершение процесс обособления русской живописи от византийской, наметившийся уже в XII веке и развивавшийся в непрерывном нарастании вплоть до XV. В рублевских иконах и росписях количество оригинальных русских черт переходит в новое качество. Вот почему его творчество знаменует в нашем сознании столь значительную веху.
Рублев окончательно отказывается от византийской суровости и византийского аскетизма. Он извлекает из византийского наследия его античную, эллинистическую сердцевину. Он освобождает ее от всех позднейших напластований, он проявляет удивительную для человека того времени восприимчивость к античной грации, к античному этносу, к античной просветленности, к античной ясности замысла, лишенного всяких прикрас и подкупающего благородной и скромной простотой».
Несомненно, Рублев не был первым русским художником по времени, но еще более несомненно, что он был первым по своему значению во всем древнерусском искусстве.
Наиболее вероятно, как считают историки искусства, родился он около 1360-х или же 1370-х годов, но где и в какой семье – неизвестно. Скорее всего, воспитывался в светской среде и, вероятно, уже в довольно зрелом возрасте постригся. А вот где это произошло, мы не знаем. Искусствоведы склоняются к тому, что, по-видимому, Рублев принял постриг или в Троице-Сергиевом монастыре, или в Андрониковом монастыре.
В пользу второй точки зрения говорит то, что именно в Андрониковом монастыре находится сохранившаяся до наших дней могила Андрея Рублева.
Сведения о том, когда, где и с кем расписывал великий мастер стены храмов и создавал иконы, лишь иногда оказываются относительно точными, чаще же всего эти данные весьма приблизительны.
Искусствовед И. А. Иванова пишет:
«Мы не имеем и подписанных работ Андрея Рублева, однако история сохранила нам его имя. О Рублеве неоднократно упоминается в летописях. Правда, сведения летописцев, повествующих о его работах, скупы, но и они говорят нам о том, что слава пришла к художнику еще при жизни, что уже современники отмечали и ценили его замечательный талант.
Андрей Рублев принимал участие во всех крупнейших художественных работах того времени. О том, насколько ценились его произведения, свидетельствует случай, когда Иосиф Волоцкий, писатель-публицист конца XV – начала XVI века, желая умилостивить разгневанного удельного князя, послал ему в дар „иконы Рублева письма“.
В XVI веке, при Иване Грозном, на Стоглавом соборе 1551 года, где обсуждались различные вопросы общественной жизни Руси, было постановлено: „Писати живописцам иконы с древних образов, как греческие живописцы писали и как писал Андрей Рублев“.
Из столетия в столетие передавалось имя художника. С ним связывались легенды, предания. В XIX веке любители старины приписывали все лучшие произведения Рублеву.
Как бы ни были скудны исторические сведения о Рублеве, они служат для нас канвой, на основе которой мы воссоздаем этапы его жизни и творчества».
Познакомимся с наиболее вероятной хронологической канвой его жизни и творчества.
В 1405 году, как сообщает летопись, Рублев вместе с двумя другими иконописцами – Феофаном Греком и Прохором с Городца – расписал стены Благовещенского собора в Московском Кремле, однако эти фрески не сохранились.
В 1408 году с иконописцем Даниилом Черным и артелью других мастеров расписал Рублев стены Успенского собора во Владимире. Здесь его фрески частично сохранились и являются ценнейшей реликвией русской живописи.
Его фреска «Страшный суд» – не ужас перед неминуемой небесной карой, а светлый праздник торжества справедливости.
В 1420-1427 годах в Андрониковом монастыре был построен белокаменный Спасский собор, и Рублев с Даниилом Черным расписали его. В интерьере собора сохранились фрески, как полагают искусствоведы, принадлежащие кисти Андрея Рублева.
По мнению большинства исследователей, между 1412 и 1427 годами Андрей Рублев создал свое величайшее произведение – икону «Троица». Основная идея этой иконы, где изображены три ангела, сидящие перед чашей, – самопожертвование, которое художник воспринимал как высочайшее состояние духа, ведущего не к смерти, а к созиданию жизни и мира.
В 1425-1427 годах вместе с Даниилом Черным расписал он только что построенный белокаменный Троицкий собор в Троице-Сергиевом монастыре и создал часть иконостаса. Некоторые из этих икон сохранились.
В Третьяковской галерее хранятся и написанные Рублевым иконы «звенигородского чина», названные так потому, что были написаны Рублевым для построенного в 1399 году белокаменного Успенского собора. Это – «Спас», «Апостол Павел», «Архангел Михаил», написанные в начале XV века.
Здесь же, в Успенском соборе, сохранились фрески, которые, как полагают некоторые историки искусства, тоже принадлежат Андрею Рублеву.
Скончался он скорее всего в Андрониковом монастыре в Москве около 1430 года, там и похоронен.
В 1947 году в этом монастыре открыт Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева, а в 1985-м – памятник великому художнику (автор – О. К. Комов).
Завершая очерк о Рублеве, уместно привести оценку, данную итогам его жизни и деятельности искусствоведом Н. А. Деминой:
«Рассматривая все созданное русскими художниками далекого прошлого, художниками эпохи, предшествующей А. Рублеву и его времени, и, кроме того, мастерами южнославянских стран и греками, видим, что Рублев сумел отобрать все самое лучшее, что заключалось в их произведениях. Творчески претворив богатство этой многообразной художественной культуры, он обрел свой собственный изобразительный язык, родной и понятный всем его окружающим. Он сумел в своем творчестве отразить лучшие чаяния и устремления русского народа в решительный момент его борьбы за свое национальное бытие».
//-- Академик И. Э. Грабарь о творчестве Рублева --//
Известный художник, выдающийся реставратор и, несомненно, самый крупный историк русского искусства, академик И. Э. Грабарь (1871-1960) в книге «О древнерусском искусстве», вышедшей через шесть лет после его смерти, высказал несколько соображений, касающихся творчества Андрея Рублева и его места в мировой живописи:
«История искусства знает художников, имена которых уже вскоре после их смерти обросли легендой. К таким легендарным мастерам относится и Андрей Рублев, „русский Рафаэль“, как величали его наши деды, „русский Беато Анжелико“, как было бы правильнее назвать его в наши дни, если уж прибегать к италианским сравнениям: они не только современники, не только оба были монахами и за одним народная память сохранила прозвище „преподобного“, а за другим „блаженного“, но в самом их искусстве, в его чудесной внутренней гармонии и обаятельности, в легких линиях и нежных красках есть отдаленное духовное родство, не вполне стираемое даже глубочайшим различием италианского и русского художественного миропонимания…
К 1405 году, к сорокалетию Рублева, его искусство сложилось уже окончательно в тот стиль, который мы отныне называем рублевским. В его тогдашних работах есть все черты, отличающие и работы последних лет: исключительное, ни у кого столь ярко не выраженное чувство ритма, чувство цветовой гармонии, необычайная одухотворенность концепции. Одного из этих редких даров было бы достаточно, чтобы выделить художника среди его современников и обеспечить ему неувядаемую славу; Рублев владел всеми тремя, и оттого так единодушны восторги перед „Троицей“ археологов и художников, реалистов и стилистов, русских и иностранцев. Совершенное и прекрасное, это произведение отвечает на все запросы, удовлетворяет все желания.
Как это могло случиться? Так же, как мы это видим на примере Рафаэля: как он, так и Рублев неподражаемо использовали плоды художественных усилий нескольких поколений и, найдя наилучшую формулу для воплощения идеалов своей эпохи, сумели столь прозорливо связать их с намечавшимися чаяниями, что надолго предопределили содержание и форму искусства, шедшего им на смену…
Вбирая в себя всю сумму великого коллективного достояния, наследованного его поколением от прошлого, он медленно, но неуклонно идет по пути, ведущему к графическому стилю. Этот путь он совершает без колебаний, но и без излишней горячности, с уверенностью мастера и со спокойствием гения устраняя все неровности и достигая совершенного выражения».
Иван III и Софья Палеолог
Иван Васильевич в первые годы его жизни
При Иване III в истории Москвы произошли очень крупные изменения: из стольного города одного из русских княжеств она превратилась в столицу огромного государства, появившегося на рубеже Европы подобно сказочному исполину. Будучи сторонником той точки зрения, что история – многотомный исторический роман, автор предлагает вашему вниманию, уважаемые читатели, фрагменты биографии Великого князя Московского Ивана III.
…22 ноября 1440 года у Великого князя Московского Василия Васильевича Темного и жены его Марии Ярославны родился сын, названный Иваном.
Род Рюриковичей, по утверждению хорошо знающих свое дело, однако же изрядно льстивых и небескорыстных московских летописцев, происходил от внучатого племянника Юлия Цезаря – императора Августа, в царствование которого явлен был миру Христос. От брата Августа – Пруса – и пошли, по их писаниям, Рюриковичи.
Много было в их роду и великих законодателей, и угодных Богу праведников, среди коих блистал и один равноапостольный князь – Владимир Красное Солнышко, креститель Руси, но более всего было среди Рюриковичей воинов и героев, с младых ногтей повенчанных с мечом и копьем.
Таким же надлежало быть и юному князю Ивану Васильевичу.
Вот что пишет об этом сибирский историк Н. Г. Алексеев в книге «Государь Всея Руси», вышедшей в Новосибирске в 1991 году:
«Уже на двенадцатом году жизни он участвовал в большом походе московских войск. Это был последний поход против мятежного Шемяки. 1 января 1452 года великий князь Василий двинулся к Ярославлю, а „из Ярославля же отпусти сына своего князя великого Иоанна на Кокшенгу, противу князя Дмитрия“. Позже из Костромы Василий отправил на помощь сыну отряд татарских вассалов царевича Ягупа. Но еще ранее лучшие воеводы, князь Семен Иванович Оболенский и Федор Басенок, а с ними серпуховской князь Василий Ярославич с „двором“ великого князя – лучшими, отборными войсками, – двинулись прямо к Устюгу, где, по московским данным, находился Шемяка. Тот, узнав о прибытии Ивана Васильевича в Галич, сжег устюжский посад, оставил Устюг с наместником своим Иваном Киселевым и побежал на Двину. Московские воеводы, пройдя мимо Устюга („под городом не стояли ничего, ни единого дни“), бросились за ним в погоню. А сам великий князь Иван с царевичем Ягупом двинулся наперерез ему, через Кокшенгу на Вагу. Спасаясь от преследования, Шемяка побежал с Двины к Новгороду. С его политической ролью было покончено.
Зимний поход 1452 года должен был многому научить молодого великого князя. Он дошел с войсками до устья Ваги, а потом вернулся с ними в Вологду, пройдя за поход около полутора тысяч километров. В суровых условиях северного края войска стремительно передвигались на большие расстояния, преследуя противника. Опытные московские воеводы хотели окружить Шемяку, отрезать ему пути отступления на Новгород. Великий князь Иван впервые мог увидеть своими глазами жестокие сцены феодального способа ведения войны, привычные средневековому человеку. Проходя через Кокшенгу, край, населенный „кокшарами“, еще не принявшими христианства, войска предавали его огню, мечу и полону. „И градки их поимаша, и землю ту всю плениша и в полон поведоша“, – повествует московский летописец. „А городок Кокшенский взял, а кокшаров секл множество“, – с удовлетворением вторит ему устюжский».
Василий Васильевич рано стал думать о продлении своего рода и о женитьбе наследника московского трона. Он знал из летописей, что в стародавние времена лестно было европейским государям породниться с Рюриковичами. И потому сидела прапрабабка его – о чем вы, уважаемые читатели, уже знаете из очерка «Анна Ярославна – королева Франции» – на троне в Париже, а кроме нее были киевские и новгородские княжны женами ярлов и королей в Норвегии, в Чехии, в Венгрии и в других государствах. Однако же было так до пленения Руси золотоордынскими ханами, ибо кому из европейских владык было лестно иметь женою дочь, сестру или племянницу татарского раба, хотя бы носил на себе этот раб жемчуга и алмазы и имел титул Великого князя? И потому не выдавали своих дочерей и сестер в Московию неподвластные Орде европейские правители.
Теперь следовало искать невесту среди своих – тех же Рюриковичей.
Перебрав немногих, с кем Василий Васильевич хотел бы породниться, остановился он на тверском княжеском доме. И этот выбор следовало считать прекрасным, потому что тверские великие князья были потомками родного брата Александра Невского – Ярослава Ярославича, ставшего вскоре и Великим князем Владимирским. Однако в политике не только происхождение играло первую роль. Дело было в том, что к середине XV столетия Великий Тверской князь Борис Александрович был самым верным и надежным союзником Москвы.
Борис Александрович был женат на можайской княжне Анастасии Андреевне, от которой имел дочь Марию. Эта Мария и была помолвлена с сыном Василия Васильевича Иваном.
Жениху было тогда семь лет, а невесте – пять, а еще через пять лет – 4 июля 1452 года – двенадцатилетний Иван Васильевич и десятилетняя Мария Борисовна были повенчаны и стали мужем и женой.
А вот и то, чего вы, уважаемые читатели, еще не знаете: их супружество продлилось пятнадцать лет. Мария Борисовна через шесть лет после свадьбы, когда пошел ей семнадцатый год, родила сына. Первенца, как и отца, назвали Иваном. Однако мальчику не исполнилось и десяти лет, как остался он сиротой – Мария Борисовна умерла не то от колдовства, не то от яда.
Иван Васильевич и Софья Фоминична
Овдовев в 1467 году, двадцатисемилетний Иван Васильевич решил жениться еще раз. Выбор его остановился на греческой принцессе Зое Палеолог – племяннице последнего византийского императора Константина XI Драгаса, погибшего в бою с турками при штурме Константинополя 29 мая 1453 года.
Отец Зои – Фома Палеолог – был родным братом погибшего. Убегая от турок, сначала он поселился на острове Корфу вместе с двумя сыновьями и дочерью. Через некоторое время, оставив детей на Корфу, Фома уплыл в Рим, надеясь найти защиту у римского папы Николая V. Добравшись до Рима, он преподнес папе бесценную христианскую святыню – голову апостола Андрея Первозванного. Голову апостола при необычайном стечении народа положили в храме Святого Петра – главном святилище католического мира, а Фома Палеолог удостоился папского покровительства, почета и, что весьма немаловажно, – ежегодной пенсии в шесть тысяч золотых экю.
Фома Палеолог скончался через три года, так и не дождавшись детей, которые незадолго перед тем похоронили на Корфу свою мать и уже плыли на корабле в Италию.
Когда Андрей, Мануил и Зоя Палеологи появились в Риме, к ним перешла пенсия отца и вместе с нею благорасположение нового папы – Павла II, занявшего ватиканский престол в 1464 году.
Зое предложил свою руку кипрский король Яков II, однако судьбе было угодно распорядиться иначе: Зоей заинтересовался Иван III, и выбор был сделан ею в пользу Великого князя Московского.
Случилось же это так.
В Москве, на Монетном дворе, работал итальянец Джованни Баттиста делла Вольпе. Он был знаком с Зоей и однажды рассказал Ивану Васильевичу о прелестной племяннице последнего императора Византии.
Иван Васильевич тут же послал мастера в Рим, чтобы получить «парсуну» – так на Руси называли портрет, изменяя на свой лад слово «персона».
Вольпе поручение выполнил, привез и портрет, и, главное, согласие на брак, после чего снова уехал в Рим за невестой.
Новый папа Сикст IV, надеявшийся на содействие Зои – без пяти минут «королевы русской» – в борьбе с турками-османами, дал ей на дорогу шесть тысяч дукатов, многочисленную свиту и обоз из ста лошадей и нескольких десятков телег.
Весело и торжественно проехав по Италии, перевалив затем через Альпы, прибыла Зоя в Нюрнберг, а потом в Любек – главный город купеческого союза Ганзы.
Отсюда «королева русская» со свитой ушла в море, и вскоре ее эскадра бросила якоря в Ревеле – нынешнем Таллине. Это был на пути в Москву последний нерусский город. Рядом был Псков. 11 октября 1472 года свою будущую повелительницу встречали лучшие граждане-псковичи и бояре, приславшие ей навстречу шесть больших насадов – речных судов с насаженными, то есть высоко поднятыми, бортами. Палубы насадов были покрыты большими коврами, а сами корабли наполнены подарками.
Встретив Зою на восточном берегу реки Эмбах, псковичи поднесли ей «кубки и роги злащённые с медом и вином, и пришедши к ней челом ударили», – сообщает Псковская летопись.
Переплыв озеро Пейпус и Псковское озеро, насады поднялись по реке Великой и оказались во Пскове.
Здесь с воспитанницей пап и кардиналов произошла мгновенная и глубокая перемена – царьградская принцесса истово отстояла долгий молебен в Троицком соборе Псковского кремля, вызвав восторг своих будущих подданных искренним православным благочестием.
Затем, проследовав через Новгород Великий, Зоя 12 ноября въехала в Москву, где все уже было приготовлено к обряду венчания.
Зое бросился в глаза странный парадокс: встречавшие ее князья и бояре были усыпаны золотом и драгоценными камнями, а церковь Успения в Кремле – первый по значению храм Московской Руси, где служил митрополит и происходило венчание на царство, – была деревянной, как и все строения внутри Кремля.
Митрополит Геронтий при встрече с Софьей Фоминичной (так прозвали Зою на Руси) благословил ее и православных греков, сопровождавших царевну, а затем отправил невесту к матери Великого князя, где она впервые и увидела своего будущего мужа.
Там молодых обручили и в тот же день обвенчали.
Софья приехала из страны, залитой солнцем, в слякоть и морозы засыпанной снегом Московии. Оливковые рощи и виноградники сменились болотами и заснеженными, голыми и мокрыми лесами. Вместо камня и мрамора дворцов и замков Европы встретила ее тысячеверстная избяная Русь, где от деревни до деревни ехала она порой по многу часов, а то и несколько дней.
С Софьей Фоминичной приехали в Москву наученные грамоте и разным языкам слуги. Они привезли привычные для них, но неизвестные в Москве порядки и нравы далекого и таинственного Царьграда.
С появлением в Кремле греков рассыпались тонкие интриги, двусмысленные словеса, хитрые улыбки, загадочные взоры. Софья Фоминична недооценила новой, варварской, как она считала, страны, ибо эта страна и этот двор были не менее коварны и лукавы, чем Царьград и Рим, и где с первых же дней завязались вокруг нее нити интриг не менее опасные, чем в Византии или Италии, ибо в ней видели опасную соперницу, способную разделить власть и, главное, передать ее возможному будущему наследнику, которого она должна была родить своему венценосному мужу.
Однако же пока это были не более чем пустые мечтания, ибо между ее будущим сыном, которого пока не было и в помине, видела Софья Фоминична несокрушимого соперника – сына Ивана Васильевича и покойной Марии Борисовны, Ивана Ивановича.
Иван Молодой – второй великий князь Московский
В 1467 году, когда умерла Мария Борисовна, ее сыну Ивану, прозванному Молодым, в отличие от его отца, тоже Ивана, было всего девять лет. Когда же в Кремле появилась царьградская царевна, объявленная новой женой его отца и, стало быть, его мачехой, Ивану Молодому сравнялось уже четырнадцать.
Вроде бы и немного, да все же и не девять. К тому же за время, прошедшее после смерти матери, отец сделал его своим полноправным преемником и несомненным вторым человеком в Московском царстве, как уже тогда называли подвластные Москве земли.
Отец с самого юного возраста стал вводить сына в сферу сначала военных, а потом и государственных дел.
Мальчик был передан в руки суровых воевод, с удовольствием обучался ратному делу, на первых порах присматриваясь ко всему, что происходило вокруг него, а потом все с большим интересом шаг за шагом входил в эту увлекательную и интересную игру, в которой участвовали тысячи взрослых и даже старых мужчин.
Через год после смерти матери, когда исполнилось ему десять лет, отец отправил его в поход на казанского царя Ибрагима, и хотя поход этот не был доведен до конца, мальчик понял, что ратные дела – не простые забавы, а трудное и очень опасное дело.
И за год до приезда в Москву Софьи Фоминичны ходил он в поход еще раз. Это был знаменитый поход 1471 года на Новгород, который возглавлял князь Даниил Дмитриевич Холмский, лучший из московских воевод, родом из Тверской земли.
Перед тем как пойти на Новгород, Иван Молодой уже знал, что новгородские бояре захотели перейти под власть великого князя Литовского Казимира и пригласили на княжение в Новгород литовского князя Михаила Олельковича. Знал он и то, что меньшие люди не захотели видеть литвина в своем городе и просили Москву защитить их от иноземного князя и его пособников.
К этому времени Иван Молодой был уже соправителем своего отца и довольно хорошо разбирался не только в военных делах, но и в вопросах административных и международных.
Отец делал все, чтобы утвердить в народе мысль о нем как о своем преемнике. Да и сам Иван Молодой старался, как мог, лучше играть эту роль, тем более что она ему нравилась.
Весной 1471 года пятитысячная московская рать двинулась на север – к Новгороду. 14 июля в 30 верстах от озера Ильмень москвичи неожиданно наткнулись на новгородское войско, превосходящее их в четыре раза. Но инициатива была на стороне москвичей – они знали, что до Новгорода 50 верст, они наступали, и, главное, новгородцы не ждали их появления.
Холмский, не теряя ни минуты, ударил по неприятелю, за спиной которого была река Шелонь, прижал смятенную новгородскую рать к берегу и через два часа разгромил ее.
Более десяти тысяч новгородцев пало в битве и было побито, когда московская конница гнала побежденных к Новгороду, а две тысячи их попало в плен.
«Господин Великий Новгород» открыл ворота и принял победителей с покорностью и миром.
И князь Холмский, и Иван Молодой вернулись в Москву героями и победителями. Конечно же и в Кремле, и в городе понимали, кто добыл эту победу, но и Иван Молодой в глазах всех выглядел удальцом и человеком вполне достойным трона.
С этих пор все те, кто думал о делах в Кремле, совершенно уверовали в то, что отныне Иван Молодой – второй Великий князь Московский.
Вскоре, кстати, так это и произошло: сыну Ивана Васильевича стали отдавать великокняжеские почести, рядом с троном отца поставили еще один трон, а иноземные послы на приемах били челом обоим Великим государям.
Византийцы и иные иноземцы в Москве
На кого могла рассчитывать Софья Фоминична как на верных слуг и помощников, оказавшись в Кремле? Прежде всего на своих попутчиков, приехавших с нею. Это были Траханиоты, Ховрины, Ралевы, бывшие самыми доверенными ее слугами. Однако же и многие другие греки, приехавшие с нею из Рима, быстро заняли ключевые посты и в дворцовой администрации, и в окружении митрополита, а позднее и приглашенные в Москву итальянцы, для которых Москва стала второй родиной. Это были выдающиеся зодчие, преобразившие к концу века Кремль, воздвигнувшие белокаменные Успенский, Архангельский и Благовещенский соборы. Грановитую палату и Каменный государев дворец и все те стены и башни Кремля, что стоят и сегодня.
В 1475-1479 годах Аристотель Фиораванти возвел Успенский собор – усыпальницу русских митрополитов и патриархов, место, где происходило венчание на царство великих князей, а затем царей и императоров.
В 1487-1491 годах два итальянских архитектора – Марк Фрязин и Пьетро Антонио Соляри – построили парадный приемный зал великокняжеского дворца – Грановитую палату.
После этого в 1505-1508 годах Алевиз Фрязин Новый построил Архангельский собор, и одновременно с этим в центре образовавшейся Соборной площади произошло строительство самой высокой башни в Кремле – колокольни Ивана Великого высотой в 81 метр. Архитектором этого сооружения, в основании которого располагалась церковь Иоанна Лествичника, был итальянский зодчий Бон Фрязин.
Опорой Софьи были и ученые монахи-греки, замещавшие в московской епархии немало важных мест. Были среди них и переписчики книг, и купцы, и мастера – литейщики, ювелиры, лекари.
Софья привезла с собою книги, которых в Москве было очень мало, и это заставило считать ее просвещенной государыней. А так как сочинения эти были главным образом церковными, то к ее репутации прибавилось и то, что стала она слыть велемудрой и благочестивой.
Греки очень скоро почувствовали себя в Москве лучше, чем дома, став повсюду своими людьми. Православные – они были желанными собеседниками московских священников, видевших в них носителей древлего благочестия, почитавших в них свет афонской благодати. Держали их в почете и у торговых людей, не бывавших дальше Сурожа в Крыму да Казани на Волге. Книгочеи и грамотеи, стали они толмачами и писцами у думных государевых дьяков, вершивших дела с иноземцами. Цифирные и численные, знали они лучше многих русских ремесло денежных менял, искусство сбора податей, дела мытные да ростовщические.
Следует иметь в виду, что иноземная колония в Москве была тогда очень невелика. Если не считать служилых татар и выходцев из Литвы и Польши, несших чаще всего военную службу, то представителей других народов можно было перечесть по пальцам.
Приезжавшие и уезжавшие купцы оказывались в Москве ненадолго и, распродав привезенный товар, а затем купив новый, отправлялись каждый своей дорогой.
При дворе великого князя оставались служить мастера Монетного двора и Оружейной палаты – чаще всего немцы и итальянцы, врачи и аптекари – немцы и евреи, переводчики-толмачи – люди разных наций, и государевы зодчие – чаще всего «фрязи», выходцы из «Фряжской страны» – Италии.
Все эти люди, кроме евреев, были католиками, и русские, называя их «латыне», хотя и видели на них крест, христианами их не признавали, ибо кроме православных греков и южных славян не было для русских истинных христиан.
А греки – и из Византии, и с Пелопонесса – оказались мастерами на все руки и потому стали своими среди всех: и русских и иноземцев.
Софья Фоминична вскоре после приезда стала недужить близорукостью и худо слышать, и они, ее слуги, стали для своей госпожи и глазами ее и ушами. И благодаря им никто во всем государстве Московском не знал больше, чем она.
Вскоре всезнающие и вездесущие слуги стали рассказывать Софье Фоминичне о приближенных великого князя, о первых сановниках государства – администраторах и воеводах.
И почти сразу отметила она среди московских бояр знатных, богатых и многочисленных потомков тогда уже легендарного вельможи Андрея Ивановича Кобылы, появившегося в Москве за два века до нее, и коих звали теперь Захарьиными или же по-старому – Кошкиными.
Знакомство с Захарьиными-Юрьевыми – будущими Романовыми
А когда Софья перезнакомилась со всеми важнейшими сановниками, узнала она и то, что, по семейному преданию, были они выходцами из «прусской земли», откуда вели свою родословную многие знатные русские фамилии. Чаще это было чистым баснословием, иногда же – полуправдой и крайне редко – истиной.
Захарьины-Кошкины считали основателем своего рода Андрея Ивановича, прозванного Кобылой, откуда и потомки его в стародавние времена стали известны как Кобылины. Андрей Иванович Кобыла оставил пять сыновей, младший из которых – Федор носил прозвище Кошка, его же дети назывались Кошкиными. Почему? Потому что у Чудского озера стояли два городка и один из них назывался Кобылин, а второй – Кошкин. И тогда имена Кобылы и Кошки следует производить не от прозвищ, а от названий принадлежащих им городов, так же как и в случае с князьями Шуйскими – из Шуи, Воротынскими – из Воротынска, Ярославскими – из Ярославля, Вяземскими – из Вязьмы и т. п.
Не менее правдоподобно истолкование прозвища Кобыла от имени отца Андрея, которого до приезда в Россию звали Гланда-Камбила Дивонович. Он был князем одного из литовских или прусских племен и бежал из своих владений не то из-за нападений Тевтонского ордена, не то из-за междуусобных распрей, вспыхнувших в литовских землях после смерти Великого Литовского князя Миндовга, когда в Новгороде и Пскове оказалось до трехсот семей вынужденных изгнанников, так что даже одна из улиц Новгорода стала называться Прусской.
Тогда по созвучию с именем отца Андрея – Камбила – русские могли прозвать и сына Кобылой, а отчество «Иванович» он получил после того, как Гланда-Камбила Дивонович обратился в православие и при крещении получил имя Иван.
Позднее Романовы утверждали, что их предок возведен в сан боярина чуть ли не самим родоначальником московских князей – Даниилом Александровичем, родным сыном Александра Невского. Имя этого предка было Федор Кошка, и он был ближайшим сподвижником Дмитрия Донского, который, отправившись на Куликово поле, оставил боярина Федора Андреевича «блюсти град Москву и охранять великую княгиню и все семейство его».
А через одиннадцать лет выдал Федор Кошка одну из своих дочерей, Анну, за сына Великого князя Тверского Михаила Александровича – Рюриковича, одного из могущественнейших русских князей. Сына Михаила Александровича звали Федором, который по принадлежавшему ему городу Микулину, расположенному в сорока верстах от Твери, назывался князем Микулинским.
Следующим знаменитым государственным мужем из потомства Андрея Кобылы был Иван Федорович Кошкин – наместник Новгорода Великого, боярин и казначей Великого князя Московского Василия Дмитриевича, сына Дмитрия Донского.
Каждое новое поколение Романовых все теснее роднилось с Рюриковичами: внучка Федора Кошки, Мария, стала женой князя Ярослава Владимировича Боровского – прямого потомка Ивана Даниловича Калиты, дочь Марии и Ярослава Боровских была великой Московской княгиней – женой Василия Темного. А их сыном и был муж Софьи Палеолог – великий князь Московский Иван III Васильевич.
Обо всем этом не сразу, но зато с возможно полною достоверностью и узнала Софья Фоминична.
Родство было наиболее верным средством занять при дворе видное положение, и потомки Федора Кошки использовали это благоприятное обстоятельство как могли.
При Василии Васильевиче Темном, коего числили уже по монаршему счету Василием II, был боярином и родственник Великой княгини, доводившийся Федору Кошке внуком, Захарий Иванович Кошкин. А когда Софья Палеолог приехала в Москву, боярами ее мужа были сыновья Захария Ивановича, коих именовали уже не Кошкиными, а звали по имени их отца – Захарьиными.
Сыновей Захария Ивановича звали Юрием и Яковом, и они стали родоначальниками двух ветвей родословного древа Захарьиных – Захарьиных-Юрьевых и Захарьиных-Яковля. Именно Захарьины-Юрьевы впоследствии подарили России новую правящую династию – Романовых.
В. О. Ключевский о Софье Фоминичне
«Иван был женат два раза. Первая жена его была сестра его соседа, великого князя тверского, Марья Борисовна. По смерти ее (1467 г.) Иван стал искать другой жены, подальше и поважнее. Тогда в Риме проживала сирота племянница последнего византийского императора Софья Фоминична Палеолог. Несмотря на то, что греки со времени флорентийской унии сильно уронили себя в русских православных глазах, несмотря на то, что Софья жила так близко к ненавистному папе, в таком подозрительном церковном обществе, Иван III, одолев в себе религиозную брезгливость, выписал царевну из Италии и женился на ней в 1472 г. Эта царевна, известная тогда в Европе своей редкой полнотой, привезла в Москву очень тонкий ум и получила здесь весьма важное значение. Бояре XVI в. приписывали ей все неприятные им нововведения, какие с того времени появились при московском дворе. Внимательный наблюдатель московской жизни барон Герберштейн, два раза приезжавший в Москву послом германского императора при Ивановом преемнике, наслушавшись боярских толков, замечает о Софье в своих записках, что это была женщина необыкновенно хитрая, имевшая большое влияние на великого князя, который по ее внушению сделал многое. Ее влиянию приписывали даже решимость Ивана III сбросить с себя татарское иго. В боярских россказнях и суждениях о царевне нелегко отделить наблюдение от подозрения или преувеличения, руководимого недоброжелательством. Софья могла внушить лишь то, чем дорожила сама и что понимали и ценили в Москве. Она могла привезти сюда предания и обычаи византийского двора, гордость своим происхождением, досаду, что идет замуж за татарского данника. В Москве ей едва ли нравилась простота обстановки и бесцеремонность отношений при дворе, где самому Ивану III приходилось выслушивать, по выражению его внука, „многие поносные и укоризненные слова“ от строптивых бояр. Но в Москве и без нее не у одного Ивана III было желание изменить все эти старые порядки, столь не соответствовавшие новому положению московского государя, а Софья с привезенными ею греками, видавшими и византийские, и римские виды, могла дать ценные указания, как и по каким образцам ввести желательные перемены. Ей нельзя отказать во влиянии на декоративную обстановку и закулисную жизнь московского двора, на придворные интриги и личные отношения; но на политические дела она могла действовать только внушениями, вторившими тайным или смутным помыслам самого Ивана. Особенно понятливо могла быть воспринята мысль, что она, царевна, своим московским замужеством делает московских государей преемниками византийских императоров со всеми интересами православного Востока, какие держались за этих императоров. Потому Софья ценилась в Москве и сама себя ценила не столько как великая княгиня московская, сколько как царевна византийская. В Троицком Сергиевом монастыре хранится шелковая пелена, шитая руками этой великой княгини, которая вышила на ней и свое имя. Пелена эта вышита в 1498 г. В 26 лет замужества Софье, кажется, пора уже было забыть про свое девичество и прежнее византийское звание; однако в подписи на пелене она все еще величает себя „царевною царегородскою“, а не великой княгиней московской. И это было недаром: Софья, как царевна, пользовалась в Москве правом принимать иноземные посольства. Таким образом, брак Ивана и Софьи получал значение политической демонстрации, которую заявляли всему свету, что царевна, как наследница павшего византийского дома, перенесла его державные права в Москву как в новый Царьград, где и разделяет их со своим супругом».
Рождение великого князя Василия
Однако Захарьины оставались Захарьиными, а Софья Фоминична, как только переступила порог Успенского собора и стала женой великого князя, начала думать о том, как укрепиться в новом положении и стать настоящей царицей. Она понимала, что для этого ей нужно поднести великому князю такой подарок, какой не мог бы сделать ему никто иной в мире: она должна была родить ему сына – наследника престола.
Вскоре после того, как их обвенчали, она почувствовала, как под сердцем сладко повернулся теплый родной комочек – ее первенец, ее чадушко. Ощутив это, она от счастья лишилась чувств. А придя в себя, подумала: «Не Рюрикович повернулся сейчас во мне. Это – Палеолог – и Византийский император, и Московский Великий князь». Однако же ее первенцем оказалась дочь, которая почти сразу же после родов и померла.
Спустя год родилась еще одна девочка, и она почти сразу же скончалась.
Софья Фоминична плакала, молила Матерь Божию дать ей наследника-сына, горстями раздавала убогим милостыню, кисами жертвовала на храмы – и услышала Пречистая ее молитвы: снова, в третий раз, в теплой тьме ее естества завязалась новая жизнь.
Кто-то беспокойный, пока не человек, а только еще неотторжимая часть ее тела, требовательно ткнул Софью Фоминичну в бок – резко, упруго, ощутимо. И похоже, это было и совсем не так, что случалось с нею уже дважды, и совсем иного порядка: сильно толкался младенец, настойчиво, часто.
«Мальчик, – уверовала она, – мальчик!»