Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Если бы Арбузик приземлился, может, вся история приняла бы совсем другой оборот, но Арбузик повернул назад, сделав на карте необходимые отметки: нужно было поскорее возвращаться на «Освободитель».

Что ещё остаётся — по крайней мере, от нас, от мнителей, счастливцев праздных? Наши бумажки (если не успеем сжечь) плюс бумажки про нас — насколько мы были скучней даже наших бумажек.

Теперь он опять летел над гористым островом, покрытым густыми лесами. Интересно, обитаем ли остров? Арбузик сбавил скорость и стал снижаться…

Мнения у него, видите ли, были. Чёрта ли в его мнениях. Тем более он их, говорят, переменял, как перчатки.

И вот Арбузик с удивлением разглядел возделанные поля и виноградники, а потом увидел большой город и причал, где стояли парусные корабли…

Ну или, предположим, не переменял.

Это было последнее, что запомнил Арбузик. Он даже не догадывался о том, что за ним тщательно следят враги, извещённые о полёте Эпельсиновым. Враги выпустили в ракетоплан самонаводящийся снаряд, и снаряд взорвался близко от ракетоплана. Воздушная волна поломала оба крыла, и ракетоплан стал падать в море.

Перед глазами Арбузика вспыхнуло пламя, – он потерял сознание…

Правда не волнует: мало ли правд. А справедливость лицеприятна. Изволь задобрить. Кто не виноват — должен быть хоть немного симпатичен. Ср. канон иконописи: толстых, например, мучеников не бывает; ни курносых; ни мучеников — коротышек.

Старый рыбак Каруока

Без выраженных физических недостатков, однако с какой-нибудь особой приметой (беллетристика и сыск тоже на том стоят) — разумеется, выдуманной: это такой мнемонический приём. Желаешь справедливости — будь, пожалуйста, узнаваем; будь хотя бы различаем. А мнения — они же ничьи, потому что принадлежат, кому хотят; как вообще слова; как Лаура; как деньги.

Каруока редко выходил в море. Он был болен и стар. Давно пора было ловить рыбу его сыновьям, но сыновья неволею покинули родной дом. Старшего забрали в армию короля Болдуина, иноземца, поработившего страну с помощью зеленохвостых чудовищ, средний сидел в тюрьме за то, что непочтительно отозвался о сборщиках налогов, а младший скрывался где-то в горах. Он и его товарищи не пожелали признать королём Болдуина. За это им грозила смертная казнь, вот они и прятались в горах.

Чтобы не ходить за примером далеко: году так в 250-м, при императоре Деции I (он же — Дакийский Величайший) в гарнизоне Севастии Армянской (ныне территория Турецкой Республики) начальник особого отдела полковник Марцелл накрыл подпольный кружок армянствующих, то ли жидовствующих. В кружок входили рядовые Аттик, Агапий, Евдоксий, Катерий, Истукарий, младшие офицеры Пактовий и Никтополион. Покидая под разными предлогами расположение части, эти семеро, по сообщению внедрённого агента, сходились в зелёнке в условленном месте и по очереди читали вслух сочинения, порочащие общественный и государственный строй. Впрочем, на следствии (с неизбежными юридическими формальностями: «по плечам и по чреву воловьими жилами, и затем им были сокрушены зубы») арестованные отрицали свою связь с сепаратистами, лелеющими преступную мечту отделиться от империи, создав суверенную, т. н. Великую Армению. Так, рядовой Катерий шамкал, что против царя Деция не агитировал, а только распространял тезисы «бессмертного царя Христа». Такую же позицию заняли («за что были осуждены и биты кольями») Истукарий, Пактовий и Никтополион. От Аттика же, Агапия и Евдоксия не удалось добиться ни слова. Всех семерых, естественно, приговорили к высшей мере через сожжение. Спустя семьдесят с лишним лет, при Константине Великом, — естественно, реабилитировали, но тут и встал вопрос: как их почитать. Понятно, что поимённо, но торжествующая справедливость требовала знать каждого в лицо, — а была груда золы, да и ту давно разметало ветром; мнений же все погибшие придерживались одних и тех же.

Болело сердце старого рыбака о своих детях. Будь он один на свете, он, пожалуй, лёг бы где-нибудь и умер. Но в доме оставались маленькие дети старшего сына, и старику приходилось кормить и поить их.

В тот вечер Каруока взял свою лодку и решил попытать счастья у прибрежных скал. Море было спокойным, и старик, не торопясь, наживил и поставил снасть на двадцать крючков – двадцать больших поплавков легли за кормой. Теперь можно было передохнуть.

Специальная комиссия составила на каждого фоторобот.

Внезапно старик увидел, как с крыши королевского дворца, оставляя за собой белый след, в небо взлетел снаряд и взорвался. Прежде чем звук коснулся уха старика, с неба стало падать что-то тёмное. Вот это тёмное разделилось на две части, и обе устремились прямо на него. Старик сидел в лодке, не шевелясь. «Что будет, то будет», – спокойно сказал он самому себе. Друг за другом оба предмета шлепнулись в воду – как раз туда, где стояла снасть. Желая проверить, цела ли она, старый Каруока стал наматывать бечёвку на барабан. Ему показалось, что взялась большая рыба, – бечёвка поддавалась с трудом. Но то ли увиденное подействовало на старика, то ли ему очень захотелось поймать рыбу, которую можно было бы обменять на хлеб – хлеба он не брал в рот уже целую неделю, – только он взялся за барабан с тою же сноровкой и силой, как в молодые годы. Одна за одной в лодку легли небольшие ставриды и следом за ними показалось тело мальчика-утопленника. Крючок поймал его за полу куртки.

Св. мч. Аттик: воин средних лет, греческого типа, со средней величины бородой;

Каруока был не робкого десятка. Потому не испугался и втащил необычный улов в лодку. Он тотчас же понял, что слуги короля охотились за мальчиком. Всмотревшись в его лицо, старик понял и другое: что мальчик ещё жив.

Св. мч. Агапий: воин средних лет, греческого типа, с небольшой бородой;

Не теряя времени, старик положил мальчика животом на своё колено – головой вниз, – чтобы удалить воду изо рта, желудка и дыхательных путей. Затем, очистив рот мальчика от водорослей, перевернул беднягу на спину и начал делать ему искусственное дыхание, упруго вдувая то в рот, то в нос свежие порции воздуха и одновременно опытной рукою растирая бок в области сердца. Шли долгие минуты. Но вот чуткие руки старика уловили первый слабый толчок пробудившегося сердца. Обрадованный старик, несмотря на усталость, продолжал ритмичный массаж и вдувание свежего воздуха в рот до тех пор, пока у мальчика не восстановилось дыхание…

Св. мч. Евдоксий: воин средних лет, греческого типа, с малой бородой;

Выбрав снасть, старик тотчас же погрёб к берегу. Близилась ночь, и потому никто из рыбацкого посёлка, вероятно, не приметил, как старик пронёс на плечах спасённого мальчика.

Св. мч. Катерий: воин средних лет, греческого типа, с большой бородой, с проседью;

Понимая, какая опасность ему грозит, старик спрятал Упавшего с неба в соседней полуразрушенной хижине. Хозяин хижины вместе с сыновьями совсем недавно погиб во время шторма. Жену и дочерей утонувшего рыбака слуги короля Болдуина забрали за неуплату налогов в рабство. Они же разрушили хижину, не желая, чтобы в ней поселился кто-либо из бедняков. Но селиться в доме, который постигло несчастье, и без того запрещал обычай. Так и стоял он – пустой и страшный. И все обходили его стороной, за исключением дождей и ветра.

Св. мч. Истукарий: воин средних лет, греческого типа, со средней величины бородой;

Каруока ненавидел короля Болдуина. Правда, и прежний король не отличался добротой, и прежде людям жилось трудно, но всё же законы не были такими свирепыми – рабство запрещалось, и налоги люди платили по числу взрослых мужчин в доме. Болдуин восстановил рабство и завёл огромную армию и полицию. Ему нужны были деньги, много денег, и он ввёл налоги на всех мужчин и женщин. Бедные подданные вынуждены были платить налоги даже за тех членов семьи, которые пропали без вести. Этот жестокий закон разорял пастушеские племена, терявшие людей в обрывистых горах, и рыбаков, плативших постоянную дань штормовому морю. Кто не мог показать сборщикам налогов тело погибшего, вынужден был пять лет платить за него. Если же выяснялось, что человек не погиб, а бежал, всю семью ожидало рабство.

Св. мч. Пактовий: воин греческого типа, молод, с очень малой бородой;

Св. мч. Никтополион: воин греческого типа, молод, без бороды.

Спрятав в разрушенной хижине Упавшего с неба, Каруока отправился домой. Внуки уже спали, накрывшись рваным одеялом. Старик развёл в очаге огонь, чтобы приготовить ужин. Он хотел покормить внуков рыбой, поесть сам и подкрепить силы Упавшего с неба.

Даже и при таком высокопрофессиональном подходе накладок не избежать: Истукарий, как видите, отличается от Аттика только местом в строю. Никтополиона, кажется, ни с кем не спутаешь, — но представьте, какой случай: вскоре выяснилось, что при императоре Лицинии, в 320-м, т. е. чуть ли не в последний год научного политеизма, в той же Севастии по такой же самой статье был казнён ещё один Никтополион! И отдельного лица для него уже не нашлось.

Старик торопился, предчувствуя беду. И в самом деле, едва он положил рыбу в котёл, в посёлок нагрянули солдаты короля с факелами в руках.

На что же тут надеяться какому-то Полевому. И что могу какой-то я.

– Эй, вы, чумазые, – кричали они, выгоняя людей из домов, – кто из вас видел, куда упал с неба сбитый самолёт?

Ну — десоветизировать фамилию. Отобрать её назад у героя соцтруда и сталинского дважды, хотя и второй степени, лауреата. Не вдаваясь в худ. особенности трёхчастной эпопеи («Мемуары вшивого человека» — «Повесть о настоящем человеке» — и, наконец, «Мы — советские люди»).

Перепуганные люди молчали. Никто не хотел помогать королевским солдатам.

Взяли, понимаешь, моду — стащил с мертвеца фамилию, как шинель, — и вперёд, не трепеща: в секретари правления, в члены бюро, в депутаты Верховного Совета. На ходу переменяя отчество, если жмёт. И утешаясь параллелью. Был Стукалов — стал Погодин. (Человек с ружьём! А прототип Собакевича никогда не существовал, и вали отсюдова.) Был Кампов — слишком похоже на Кампф, не говоря уже, чем занимался папа-юрист до семнадцатого года; но по-латыни, знаете ли, campo — это поле, и вот превосходный серовато-зелёный почти не псевдоним готов[30].

Попробовать как-то вывести этот въевшийся т. н. защитный цвет. Полевой цветочек, — напоминает Даль, — дикий, не лесной, не болотный, не садовый. Полевой гусь — опять же дикий. И чаще всего прилагательное полевой, особенно в сибирских говорах, значит: дикий или вольный, недомашний, недворовый. Т. е. заключает в себе идею простора и свободы. Бывает и существительным — как водяной, как домовой, — «суеверный призрак из числа нежити»: следит, надо понимать за тем, чтобы линия горизонта не приближалась; иногда подстраивает каверзы: водит и кружит по сторонам.

– Тогда отвечайте, негодники, кто из вас выходил сегодня вечером в залив? – закричал офицер, размахивая плетью.

Такое прозвище — с маревом внутри — просто так не присвоят, заслужить надо. По-видимому, самый первый Полевой сумел противопоставить себя складывающемуся коллективу земледельческой общины — наверное, в Смутное время, в лихие 90-е шестнадцатого века, воспользовавшись прозрачностью границ, подался в челноки, — благодаря чему невод крепостной зависимости его не зацепил.

Зная, что король повсюду держит шпионов, Каруока побоялся навлекать на себя лишний гнев.

– Я рыбачил в заливе, – сказал он.

Что, конечно, сказалось на га́битусе потомков. Если бы, скажем, Николай Алексеевич жил в английском романе (Булвер-Литтона или Диккенса), — как бы ни был он скромно одет, любая трактирщица моментально опознала бы в нём джентльмена, т. е. человека, никогда не занимавшегося физическим трудом и происходящего от таких же родителей. (Маменька, кстати, была, говорят, дворянка, урождённая Верховцева.) Узкий, лёгкий корпус, быстрые жесты. Пловец сильный — и гребец (детство на Ангаре), — но, несомненно, ничего обременительней весла в руках не держал.

– И ты, горелая головешка, не видел, как с неба упал самолёт?

В России больше обращали на себя внимание постановка головы и взгляд — для простолюдина, каковым ему здесь полагалось считаться, не типичные: как у человека, который в жизни ни разу не получил даже подзатыльника; который совершенно не готов к тому, что его вот прямо сейчас, просто так, за здорово живёшь, обматерят. А, наоборот, ожидает от вас каких-то интересных и весёлых сообщений.

– Я неграмотный, господин офицер, и не знаю, что такое самолёт. Что-то упало недалеко от меня, когда я вытаскивал свою снасть, но что это было, мне неизвестно.

Ну и насчёт гардероба. Ещё при Александре I люди купеческого сословия стали одеваться, как все т. н. порядочные. Но Величайший Костюмер Всех Времён, конечно, не мог это так оставить. Делегация предпринимателей явилась поздравить с воцарением, — он как напустился: не совестно ли вам забывать обычаи отцов, — и пошёл, и пошёл, прямо по монологу Чацкого. Один из делегатов до того растерялся, что осмелился оправдываться: да ведь и отец мой так ходил, — ах вот оно что? — тут уже досталось и покойнику. В мировую буржуазию полезли? Я вам покажу глобализацию.

– Негодяй! Ты немедля покажешь, куда упал самолёт!

Законом новую норму не закрепили, чтобы не переутомлять органы: на улице как разберёшь, по праву ли человек носит редингот? или, предположим, плащ, а под ним — фрак? документы, что ли, спрашивать у прохожих? а у проезжих? Это же какая должна быть численность личного состава.

И солдаты потащили старика к берегу. Он едва успел крикнуть одному из своих друзей, чтобы тот присмотрел за голодными внуками.

Но уж на официальных мероприятиях будьте любезны соблюдать дресс-код: купец да выглядит, как исполнитель роли купца на сцене Александринки (эскизы утверждены знаете кем), — штаны заправлены в сапоги; рубаха же (цветная, в полоску), напротив того, — навыпуск и подпоясана кушаком, акцентирующим выпяченный желудок; поверх рубахи — длинный негнущийся сюртук; в руке — шляпа (уступка Западу — но не без насмешки) на два размера меньше головы; в шляпе — фуляровый платок, огромный; сморкаться — громко, сапогами — скрипеть; вставая — кряхтеть; садясь — отдуваться. Чуть не забыл: стрижка — непременно под горшок. Да! и самое, самое главное: немедленно приклеить бороду! (Длина, фасон и цвет — соответственно возрасту и положению в сюжете.)

В заливе уже было тесно от лодок, наполненных солдатами. Тут же были и ловцы жемчуга, знаменитые ныряльщики.

Советский театр с удовольствием подхватил и бережно сохранил славную традицию. Усилив дворянскую спесь пролетарской злобой. Спорим, что и перед вашим умственным, как говорится, взором возникает при слове «купец» ярко раскрашенное корявое чучело. (Из школьного культпохода на пьесу Островского «Гроза». Из телефильма на канале «Культура».)

Каруока указал место. Солдаты опустили под воду сильный электрический фонарь, и ныряльщики принялись за дело. Офицеры торопили их, они боялись шторма, который далеко уносит или засыпает песком всё, что попадает в море.

И такие слова, как «журналист» или, того пуще, «романтик», — рядом с «купцом» не стояли: уж очень было смешно. Всё равно как вообразить еврея, занятого сочинением русской любовной лирики.

Глубина в заливе была небольшой, и вскоре ныряльщики подняли на верёвках оранжевый ракетоплан без крыльев.

– А где человек? – рассвирепел старший офицер. – Кабина пуста! Куда девался человек?

Поэтому публика интересовалась наружностью Н. А. Полевого чрезвычайно. Каждый день кто-нибудь приезжал познакомиться.

– Человек – не камень, – сказал Каруока. – Тело могло унести подводным течением. Осьминоги могли утащить его в какую-либо расселину да и крабы, как вы знаете…

«Меня здесь, — писал он жене из Петербурга, как раз накануне катастрофы “Телеграфа”, — удивительно ласкают и принимают, так что я не успеваю уже отдавать визитов и принуждён отказываться от приглашений на вечера и обеды. Молодые литераторы здешние так были обрадованы мною, что уговаривают меня списать портрет, для чего сложили подпискою деньги, чтобы после того гравировать его. Но я отказался от этого; также отказался и от обеда, который хотели дать мне многие здешние купцы, собравшись вместе».

– Молчать! – заорал офицер. По всему было видно, что король приказал ему доставить мальчика живым или мёртвым. – Оцепить посёлок, обыскать все дома!..

Два-три портрета, однако, существуют, — и на них изображён человек, одетый, выбритый и причёсанный не хуже никого. До разочарования приличный.

До утра в посёлке лютовали солдаты короля. Они обшарили все дома, только Упавшего с неба не нашли.

В обыкновенной чёрной паре: как Дэвид Копперфильд, как Пушкин, как официант, как симфонический дирижёр; белая довольно тонкая (голландского, должно быть, полотна) сорочка, галстук (вообще-то — галстух) — «бабочкой» (с размахом крыльев, как у воробья); обувь кожаная; носки тёмные (как у всех — на подвязках); в потайном кармашке — очки (оправа тоненькая, золотая).

Каруока, мысленно уже приготовившийся к смерти, недоумевал: куда мог подеваться найденный им мальчишка? Не взлетел же он на крыльях в ночное небо…

А всё-таки можно угадать, что не из правящего класса: явно никогда никого не бил по лицу и не умеет танцевать мазурку. Ни, держа обе руки слегка на отлёте, уронить подбородок на яремную вырезку рукоятки грудины — мгновенно поднять — и приветствовать присутствующих улыбкой, не разжимая, однако, губ. Не то чтобы неуклюж, а — не воспитан. Развязность вызывающе не светская. Кланяясь, кивал головой несколько раз подряд — и отчётливо нагибался! после чего руки как бы простирал. Речь — как по-печатному, — однако без малейшего стеснения выговаривал словоерс («виноват-с», «такая у меня привычка-с»), чуть ли не с вызовом, точно чеховский какой-нибудь деклассированный интель. Нельзя поручиться, что не был способен и на вполне постыдную выходку. Как Надеждин на вечеринке у Погодина осрамился, помните, в 30 году? Пушкин выронил платок, а Надеждин — наклонился! поднял! подал![31] Гадость какая! Вот и доктор наук, а всё одно попович. Пушкин его, конечно, заклеймил:

Когда солдаты ушли, Каруока проник в разрушенную хижину. На полу сидел Упавший с неба. Он был чёрен как сажа. Очнувшись, он вышел из хижины, увидел разъярённых солдат и спрятался в трубу дымохода.

— Он показался мне весьма простонародным, vulgar, скучен, заносчив и безо всякого приличия. Например, он поднял платок, мною уроненный.

Нет, будем надеяться, Полевой не поднял бы.

– Молодец, – сказал ему Каруока. – А я-то уж думал, что злодеи схватят тебя.

Рост средний. Телосложение худощавое. Лоб высокий, нос крупный, прямой, уши большие, губы полные. Глаза — сказал бы — умные, но лучше скажу: как у человека, которому приходилось задумываться, и не только насчёт трёх Д. Ну или (будем недоверчивы) художники полагали, что перед ними лицо не из тех, которые, если им придать задумчивое выражение, сделаются, наоборот, забавны.

Накормив Арбузика рыбой, старик рассказал, как он спас его.

Выключаю сепаратор прилагательных. За остальными обращайтесь в музей словесных фигур.

– Видно, ты, Упавший с неба, и впрямь очень опасный враг нашего короля, если солдаты искали тебя всю ночь. Говорят, офицера, который командовал поисками, уже повесили за ноги, а всех солдат подвергли жестокой порке.

Человеческое лицо говорит всё сразу, говорит сразу всё. Излучает весь смысл человека каждым сантиметром (пускай — квадратным) своей поверхности, своего (тогда — кубическим) объёма. Однако мягкие ткани имеют весьма ограниченный срок годности. Чёрный, тяжёлый, холодный, мокрый огонь сдирает всё случайное, всё персональное, выявляя стандартный минеральный каркас.

– Спасибо вам за приют и помощь, дедушка, – сказал Арбузик. – Никогда не забуду, что вы спасли мне жизнь… Расскажите теперь о короле и его слугах. Как я понял, это не только мои, но и ваши враги, дедушка. Мы победим их, если вы поможете мне!

И если украсть из аэропорта сканер — или как называется этот прибор, которым просвечивают багаж, — установить его над одним из жерл вечности — например, на линии диаметра, называемой Литераторскими мостками, — включить экран, — чего доброго, расплачешься, как Герцен в Александринке на «Гамлете»:

– Конечно, – сказал старик, – если ты хочешь прогнать Болдуина с нашего острова, мы все поможем тебе… От старшего сына, который служит во дворце, я узнал, что король Болдуин собирается захватить соседний остров, якобы принадлежавший его отцу… Всё уже готово, они ожидают только корабль, который ведёт сюда их человек по прозвищу Рыжая Обезьяна.

— Поверишь ли, не токмо слёзы лились из глаз моих; но я рыдал… Я воротился домой весь взволнованный… Теперь вижу тёмную ночь, и бледный Гамлет показывает на конце шпаги череп и говорит: «Тут были губы, а теперь ха-ха!..» Ты сделаешься больна после этой пьесы.

Арбузик, понятно, сразу обо всём догадался. Рыжая Обезьяна – это Эпельсинов. «Как жаль, что мы вовремя не разоблачили его!» – подумал Арбузик. И ещё подумал о том, как трудно, должно быть, приходится команде «Освободителя»…

Положим, такой фразы там нет, — разве что Каратыгин сымпровизировал. В тексте Полевого:

– Послушайте, Каруока, – волнуясь, сказал Арбузик, – мне необходимо поскорее повидать вашего сына, того, что служит во дворце! Как думаете, он не выдаст меня королю?

— Тут были губы, которые целовали меня. Где теперь твои шуточки, твои остроты, твои песенки, всё, что так громко заставляло хохотать других? Неужели не осталось ни одной, хоть посмеяться над самим собою, какую глупую рожу ты делаешь?

– Мой сын? Разумеется, не выдаст, – с гордостью ответил старик. – Он ненавидит проходимцев, навязавших свою власть нашему народу! На всякий случай даю тебе пуговицу от моей единственной куртки. По этой пуговице сын узнает, что ты послан мною!..

Но при чём тут текст. В тексте можно, если очень повезёт, оставить тень голоса. Свечение лица невозобновимо.

Как принц Болдуин стал королём острова Голубых Туманов

– Прошлой осенью, – начал старик свой рассказ, – прилетел к нам на остров невиданный воздушный корабль. Из него вышли четверо: толстый и пузатый принц Болдуин и три свирепых чудовища, похожие на крокодилов… Ты называешь их «зеленохвостые»? Что ж, пусть будет так.

Вот, медленно увлекаемая во тьму, дрожит на экране слепленная из хрупкого трикальцийфосфата кисть руки — возможно, правой, волшебной. Сколько раз выручала! Когда в голове ни одной мысли, — ещё хуже: когда обрывки предложений со страшной скоростью бегут по внутренней поверхности лба, и ничего не понимаешь, и сам бы убежал куда глаза глядят, но они глядят на бумажный лист, — да, который чист (вот уже и до комической рифмы докатились), но не позже завтрашнего утра должен быть кругом исписан, и за ним ещё тридцать такого же формата (как А-4, но длинней), — скажешь правой руке: ну хватит медлить, что нам стоит проиграть лишнюю партию при таком всё равно абсолютно непоправимом счёте, — ну давай же! И рука медленно выводит первую букву, а второе, третье слово — побыстрей, а с пятого предложения уже чуть ли не летит по бумаге, причем сама, ничего не спрашивая у головы, которая, можно сказать, отдыхает, поскольку думает совершенно о другом.

Наш король испугался могущественного Болдуина. Он прямо-таки затрясся от страха, когда зеленохвостые на его глазах разорвали и съели здоровенного быка. Он тут же отдал Болдуину и его слугам роскошный дворец и велел доставлять туда ежедневно уток, гусей, лягушек, короче, всё, что ни попросит прожорливый Болдуин.

Так бы и прожил Болдуин во дворце до конца своих дней, если бы не появился вскоре на небольшой тарахтелке негодяй по имени… О, ты знаком с ним? Да, да, его зовут Фабрео! Этот подлец и перевернул всё вверх тормашками!

Удивительней всего, что когда утром исписанную бумагу увозили в типографию, а днём привозили обратно текст уже набранный, — он не оказывался, как должно было бы ожидать, несусветимой чепухой. Подлежащие на своих местах, сказуемые вращаются, сцепления худо-бедно держат, за цитаты вообще не стыдно, а то и шутка — откуда она тут взялась? — мимолётно блеснёт.

«Дайте нам войска, чтобы мы могли поскорее очистить от врагов своё королевство!» – потребовал он у нашего короля.

Семь лет Полевой работал только так — одной правой. Необыкновенная была рука. Практически ни разу не подвела. Совсем плохо у неё просто не получалось. (Но, правда, и по-настоящему хорошо — почти никогда.) Служила до последнего, а уж как болела. Отказала за две недели до конца, и вот ха-ха.

«Если я отдам свои войска, меня побьют палками приближённые и прогонит народ», – ответил наш король.

Теперь-то, естественно, ха-ха: видите слёзную кость, вплотную к скуловой? А был самый начитанный человек в России, да ещё и помнил всё, что прочитал на разных языках. Каким-то образом всё сохранял в этой когда-то голове, чуть повыше. Также там помещался ум, работавший наподобие того, как использовался при зрелом социализме пылесос для побелки потолка. По истинному-то призванию Полевой был университетский профессор истории. Как Грановский, только говорил хуже, а писал лучше.

Тогда Фабрео явился к королю с тремя зеленохвостыми, говоря, что принёс подарки от Болдуина. В присутствии королевской свиты зеленохвостые подняли свирепый вой, схватили нашего короля, бросили его в мешок и куда-то утащили. Страх у продажных королевских слуг был так велик, что они тотчас согласились присягнуть Болдуину.

С тех пор как королём острова провозглашён Болдуин, всеми делами в королевстве заправляет Фабрео. Говорят, он летал в какую-то страну, чтобы привезти сюда сотню зеленохвостых, но, к счастью, там уже повымерли эти хвостатые твари. Зато он привёз бомбу чудовищной силы – если её взорвать, наш остров опустится в море и перестанет существовать. И зачем, скажи на милость, такая сила попала в руки злодею? – покачал головой старый Каруока. – Жестокий и подлый Фабрео способен не моргнув глазом погубить весь народ!..

Впрочем, и на этой стезе догнали бы и задушили. Поскольку разногласия с партией у него были как раз чисто научные: не так понимал Провидение, т. е. геополитику Бога.





Ну вы же в курсе: исторический процесс организован так разумно. Каждое событие B случается из-за какого-то события A, случившегося когда-то прежде. Либо же для того, чтобы когда-нибудь после случилось событие C.

Упавший с неба призывает к борьбе

Выбрав первый вариант, мы говорим: причинность, детерминизм, судьба, рок, фатум, эволюция, прогресс, историческая необходимость, фуё-моё. Выбрав второй — целесообразность, историческая необходимость, судьба, рок, фатум, эволюция, прогресс, провидение.

Всё, что услышал Арбузик от Каруоки, было очень важно. Но многое оставалось неясным. Необходимо было подробно разузнать об «Освободителе», о судьбе Чиха, о проделках Эпельсинова и дальнейших планах Фабрео – в том, что король Болдуин лишь пешка в его руках, Арбузик не сомневался.

– Медлить больше нельзя, – сказал он на следующий день старику. – Под лежачий камень вода не течёт. Нужно действовать. Сведите меня со своим младшим сыном!

Но всерьёз и окончательно никто не выбирает. Играющий в эту игру всегда находится в точке B, свободно устремляясь умом к обеим другим. И видит то в точке A свою необходимую причину, то в точке C — неизбежную, хотя и неизвестную цель.

Едва стемнело, старик повёл Арбузика в горы. Как он находил тропинку в темноте, было загадкой. Но Арбузик уже хорошо знал, что каждый человек способен делать непостижимое, если очень хочет…

При этом на оси времени цель работает именно и в точности как причина, только с другой стороны. Я же говорю: исключительно разумное устройство. Не уступающее застёжке «молния». Хотя возможно, что она его-то и копирует; неумышленный такой, бессознательный плагиат.

Шли долго. Наконец, перейдя вброд широкий ручей, остановились у леса. Старик стукнул посохом три раза по стволу дерева. И тотчас что-то зашуршало в его ветвях, а потом с дерева спустился человек.

– Это ты, мой сын? – спросил старик.

Термин Провидение (Providence) обозначал одновременно и Того, Чья рука тянет за петлю, укреплённую на подвижном замке, и — зачем тянет. Застегнуть, расстегнуть, или, скажем (а вернее, с ужасом вообразим), это чисто нервное.

– Это я, отец, – ответил человек.

В официозную моду термин вошёл благодаря, вероятно, некоторым особенностям православия у начальников и вообще привилегированного слоя. Оттого ли, что с Евангелием они знакомились кто в немецком (как Семья или, допустим, как Жуковский) переводе, кто во французском (как Уваров или Вяземский), — ощущалась необходимость некоторых поправок на здешнюю самобытность. Компенсирующих явную недооценку роли монарха. То же самое и с догматикой (краткий курс), даром что-по-русски: в троичности вертикаль не просматривалась совершенно. (Хотя, например, очевидно, что курировать Генштаб и МЧС — это одно, а сельское хозяйство, собес и здравоохранение — совсем другое.) По аналогии с политической практикой, в подсознание назойливо просилась — и выходила на первый план — ипостась как бы дополнительная, реально же ключевая: координатор, генеральный секретарь, бог земной.

– Я привёл к тебе друга, – сказал старик. – Зовут его Упавший с неба. Помоги ему, насколько это в твоих силах!

И старик, распрощавшись, отправился в обратный путь.

Ведь не объяснять же мир должна гос. доктрина, а поддерживать его в желательном состоянии. Ленинизм — это марксизм в действии. Сталин — это Ленин сегодня. Наша, тоже двояковыпуклая, модель — уточнений не просит: вот (нигде и всегда) — Провидение, а вот (здесь и теперь) — Его чрезвычайный и полномочный и. о.

– Меня тоже зовут Каруока, – сказал человек, – Каруока-младший. Мы все, беглецы, живём на деревьях, потому что местность часто прочёсывают полицейские с собаками…

Утром Арбузик попросил Каруоку-младшего:

Для порядка замечу в скобках, что хотя религия основной массы населения тоже отличалась от единственно верной теории, причём резко[32], но совсем в другую сторону; разговоров же о провидении не любила; терпеть не могла; например, матушка студента Белинского так прямо и предупреждала его (письменно), что ничего он в жизни не добьётся, пока не научится веровать не в фортуну и не в провидение, а просто в Бога.

Тёмная старушка ошибалась. А Николай Полевой, как и все просвещённые люди первой трети XIX века, уже и представить себе не мог мироздание без Провидения. Проработав (сейчас выйдет плеоназм!) труды Нибура, Тьерри, Мишле, Кузена, Баранта, он научился узнавать следы Его руки уж получше какого-нибудь пошляка Кукольника. По историческим фактам, а не к нац. праздникам.

– Собери всех беглецов, я хочу поговорить с ними.

Собственно, вся его «История Русского Народа» — про это. Там на каждом шагу: «Есть Провидение, есть судьбы, Им предначертанные! Кого в сём не убеждает История, — тот недостоин её великих уроков».

В лесу собрались десятка три молодых людей.

Из-за чего он и повёл её на таран — деревянным носом прямо в бронированный борт «Истории Государства Российского».

– Вы прячетесь, как совы или как черви. А ведь земля принадлежит вам. Вы по рождению имеете право на свободу, правду и достоинство. Поднимайтесь на борьбу против короля Болдуина и его прихвостней!

Потому что у Карамзина событие B наступает вслед за событием A даже не всегда неизбежно. А уж о силе притяжения, исходящего от события C, — часто вообще ни слова. События идут себе друг за дружкой — и идут; подразделяясь на хорошие и плохие. Роль Провидения в целом не отрицается, но применительно к конкретным случаям смазана обывательскими формулировками типа: к счастью; к несчастью; Бог попустил; Бог спас; и т. п.

– Мы не станем бороться, – ответил Арбузику один из беглецов, – хотя и ненавидим угнетателей. У короля многочисленная армия и повсюду сыщики. Они мучают и убивают всех, кто не желает им подчиниться.

– И так будет до тех пор, пока не найдутся храбрые и благородные люди, для которых судьба народа и справедливость дороже своей собственной судьбы!

Скажем, если какой-нибудь удельный князь, согласно свидетельству летописей, отравил родного брата, изнасиловал его жену, а всю оставшуюся жизнь потратил на вооружённую борьбу с племянником, — то Карамзин напишет: княгиня, на свою беду, была красавица, но узурпатора это не извиняет нисколько; его злодейство вскоре было отомщено, и т. д.

– Храбрые и благородные люди если и появятся, то через сотню лет, – отвечали Арбузику, – так что уходи прочь, Упавший с неба, и не искушай нас!..

А Полевой: какое счастье для России, что этот князь был зло- и прелюбодей! Ведь не увязни он по шею в семейной драме, — чего доброго, мог дать волю врожденному внешнеполитическому инстинкту: захватил бы несколько соседних городов — обстановка позволяла, — и значительно усилился бы, — а при таком раскладе становление централизованной вертикали завершилось бы, глядишь, ещё полстолетием поздней. Но Провидение веников не вяжет (а пишет нолики), и т. д.

– Что же всё-таки делать? – спросил Арбузик Каруоку-младшего, когда они остались вдвоём. – Смелыми не рождаются, смелыми становятся обычные люди, которые не позволяют топтать свою честь и совесть!

Как, знаете, шахматный аналитик, разбирая выигранную чемпионом партию, ставит восклик (!) чуть не после каждого хода: обратите внимание, до чего гениально эта пешка не ест коня!

– У нас нет надежды, – грустно сказал Каруока-младший. – Жестокость врагов вселила в сердца страх, а страх подавил волю… Я советую тебе уйти отсюда: и тут есть осведомители, они донесут на тебя…

Обе истории крайне утомительно читать: абзацы, экономии бумаги ради, невозможно длинны. Полевой ужасен ещё тем, что примечания — бесчисленные и бесконечные — ставит внизу страниц. (Представляете: чтобы перейти, предположим, на с. 100 от фразы, снабжённой примечанием, — к фразе следующей, вам надо спуститься и пройти по подвалам сс. 101, 102, 103, после чего вернуться назад и наверх!) Карамзин хоть сообразил печатать примечания отдельно от основного текста, и на том спасибо.

Под носом у полицейских

А слог — ну что слог: периоды Карамзина — плавные до легкой тошноты, Полевого — отрывистые до изжоги.

Обменявшись одеждой с Каруокой-младшим, иначе говоря, напялив на себя его тряпьё, Арбузик отправился в столицу короля Болдуина. В городе было полно нищих, и Арбузик легко затерялся среди них. Как существовали эти несчастные? Милостыня была запрещена, а на работу нищих не брали, потому что в стране было достаточно рабов.

Карамзин писал для полных невежд — в сущности, для детей. Полевой — для невежд (и детей), прочитавших Карамзина.

Ноги привели голодного Арбузика на базар. Он долго ходил по рядам, любуясь лепёшками, пирожками с луком и с мясом, душистыми дынями и нежными персиками, но, понятное дело, голод его только обострился и сделался совсем невыносимым.

Есть основания думать, что реально, от корки до корки, не одолел никто. Ни всех двенадцати томов ИГР, ни шести изданных томов (ещё два остались в рукописи и ушли в макулатуру) — неоконченной ИРН.

– Послушай, любезный, – обратился он к оборванцу, который рылся в куче мусора, – не подскажешь ли ты мне, как утолить голод? Вот уже два дня у меня во рту не было даже маковой росинки.

Никто — кроме идеологов и специалистов.

– Ха-ха-ха, – засмеялся оборванец, – ты, видно, совсем недавно стал «богачом», если не знаешь, как нужно промышлять, чтобы не помереть с голоду! Так и быть, открою секрет, только обещай мне за это лепёшку!

Ну и родственников Карамзина — у которых (якобы у всех, в том числе и Вяземского) было святое правило: вместе прочитывать несколько страниц ИГР каждый день.

– Обещаю.

ИРН для них, само собой, не существовала.

– Смотри же, если не принесёшь, я тебя так отделаю, что понадобятся костыли!.. Итак, слушай меня: ты никогда не набьёшь себе брюха, если не научишься обманывать людей!

Но идеологи (хотите верьте, хотите нет) отнеслись к ней гораздо мягче. (А из специалистов — как всегда бывает — только те, кто ещё не защитил докторской.) Да, опять пытался подорвать — по счастью, безуспешно — авторитет классика, и это жирный минус. Но зато в популярной форме, в издании, доступном по цене, убедительно показал, что РИ — приоритетный проект Провидения. Чем укрепил авторитет вертикали (хотя она не нуждалась и его не просила) даже в её собственных глазах, — а это, что ни говорите, бесспорный плюс.

Допиши он ИРН до конца — недоразумение рассеялось бы, как дым. Хотя не факт, что и в четырнадцати томах он успел бы выговорить вторую половину своей мысли.

– Но я привык к правде! Всякий обманщик обманывает прежде всего самого себя!

Зато факт — только какой-то уж слишком неизвестный, — что он всё-таки сделал это. Т. е. не историю дописал, а договорил мысль.

Публично заявил, что не считает укрепление обороноспособности РИ, округление ее границ и поддержание внутренней стабильности — единственной заботой Провидения. Что это лишь один из важнейших аспектов Его деятельности. Которая вообще-то ведётся в интересах якобы всех народов и в конечном счёте направлена на реализацию великой идеи Человечества! (С этой идеей, кстати, носился и «Телеграф», почему и рухнул.)

– Э, какой ты глупый! Правдой тут ничего не добьёшься. И что будет со всеми, никого не интересует!.. Думаешь, наш король прожил бы, если бы не обманывал народ?.. Ты что-нибудь умеешь?.. Ну, петь, плясать, показывать фокусы?

Что по его, Николая Полевого, крайнему разумению, всю последнюю тысячу лет Провидение только тем и занималось, что создавало и здесь, и на Западе необходимые и достаточные предпосылки для присоединения России к остальной Европе.

И что текущий момент — якобы наиболее благоприятный.

– Нет, не умею.

Не шучу, не упрощаю, не преувеличиваю, сейчас удостоверитесь. Вам будет предъявлен — как это говорится? — выдающийся памятник русской политической мысли. Не упоминаемый никогда. Опубликованный в 1835-м, через полтора года после запрещения «Телеграфа».

– Жаль. Тогда промышляй как знаешь, только чтоб сегодня была мне лепёшка. А не будет, я вздую тебя ради науки!..

А вы говорите: не выдержал рокового удара, струсил, поник. Нет-с: тот удар пришёлся главным образом по финансам. А к журналу он давно охладел: писал ИРН и прозу, переживал кризис среднего возраста (ах! я же не поставил таймер: г. р. 1796, — тремя годами старее Пушкина, — скоро сорок) и, само собой, трагические шуры-муры с femme fatale (в особо тяжёлой — бесконтактной — форме); короче — не до того! — и «Телеграфом» уже года три рулил Ксенофонт.

Так вот. В упомянутом «Живописном обозрении» — аккурат между заметками: «Дерево Анчар, или Упас» и «Строфокамил» («который Строус») — находится пространный текст о Медном всаднике. Не о поэме (не напечатанной: Пушкин перерабатывал её, пытаясь учесть замечания государя), а про памятник Фальконе.

«Бедные люди, – в отчаянии думал Арбузик. – В стране, где царит произвол и несправедливость, все привыкают к обману и насилию, потому что иначе человек погибает. Честному человеку нет места в такой стране. И если он сохраняет всё же, вопреки всему, честность, жизнь его горька… И как трудно доказать, что общее спасение только в том, чтобы положить конец произволу!..»

Хотя первый же абзац должен был Пушкина жутко разозлить.

Однако хотелось есть и очень не хотелось получать тумаки от уличного оборванца.

«…Ошибочное мнение, что славнейшему тогдашнего времени писателю долженствовало быть историком Петра Великого, заставило отнестись к Вольтеру с просьбою написать историю нашего Петра.

Беден был памятник, воздвигнутый Вольтером, гением своего века, но историком жалким».

И тут Арбузик услыхал громкий спор. У лавки, где продавались ковры, спорили два человека – их плотной стеной обступали зеваки.

Дальше — больше:

«Не знаем, настало ли время для такого сочинения, сомневаемся даже в том, есть ли между современниками нашими кто-нибудь, которому было бы дано от Бога призвание на такой подвиг.

– Ты высокий, а я низкий, – наскакивал один спорщик на другого, держа под мышкой петуха, – стало быть, петух принадлежит мне!

Но много раз, стоя на берегу Невы, среди громад созданного Петром великолепного города и смотря на памятник его, мечтали мы о том, какой памятник мог бы воздвигнуть ему истинно вдохновенный художник и как создал бы Историю его гений-Историк, соединивший в душе своей глубокую философию с пламенною поэзиею сердца, обладающий пером Тацита, Русский по душе, по уму, по сердцу — Европеец по взгляду, по идее, по понятиям.

– Сегодня пятница, а завтра суббота, – наступал на него другой, – стало быть, петух мой!

Явись, счастливец, если ты уже существуешь в этом мире, воссоздай нам жизнь Петра…»

Зеваки весело хохотали, перемигиваясь и подталкивая друг друга локтями.

Наглость, и притом не без расчёта (в следующем параграфе разоблачу), литературные дрязги. А зато — вот ещё одна альтернативная концепция вашего царствования, Sire. Я укоротил цитаты, насколько сумел. Но всё равно придётся потерпеть.

– Ты умный или дурак? – кричал первый. – Если умный, так уступи мне, а если дурак, то съешь ты петуха или не съешь, всё равно не поумнеешь! Стало быть, петух должен быть отдан мне!

«Я буду действительно глуп, если не сорву чего-нибудь с этих проходимцев!» – подумал Арбузик.

«Государство, обхватившее собою значительную часть земного шара, местностью своею поставленное между Азиею и Европою, касающееся льдов севера и полуденных стран средней Азии, столько же могущее быть грозным своими войсками, сколько и флотами, населённое народом крепким, умным, соединившим в себе воображение Востока с умом Запада, с твёрдостью Северного характера. Вот Россия и Русские.

– Эй вы, – закричал он, протискиваясь сквозь толпу. – Вы будете спорить, – пока петух не снесёт яйцо! Не пора ли рассудить вас третьему человеку?

– Послушайте, послушайте его! – закричали зеваки.

– Представьте себе, что каждый из вас съел по половине петуха, – сказал Арбузик спорщикам. – Ты половину и ты половину… Представили? Вот и прекрасно! Тогда остаток я забираю себе!

Если прибавим к тому, что это государство, этот народ образовались из Нордманнов и Славян, отличаются от всех других народов своею верою, своим языком, своим внутренним образованием, что они составились не из обломков Древнего мира, но выросли на диких, самопроизводящих степях Востока и в лесах Севера; что начавшись в одно время с западными народами Средних времён, они имели свою отдельную Историю в течение восьми столетий, а потом, когда Запад совершил все свои периоды, Русь и Русские сблизились с ним, самобытны, дики, своенравны, перенимали у Запада, но чувствовали и чувствуют несродность Запада со своим северо-восточным началом, — что из этого следует?»

С этими словами Арбузик выхватил петуха и под ликующие крики толпы пошёл прочь.

Хороший вопрос. Из разряда т. н. вечных. К ним прилагаются таковые же ответы. Например: «Что делать?» — «Снять штаны и бегать»; или: «Что же теперь будет?» — «Пиво холодное будет», — и т. п. Так что там из этого следует?

Самое удивительное – его никто не догонял и никто не отнимал у него петуха. «Что ж, полакомлюсь петушатинкой, – решил Арбузик, направляясь к свалке, – и петушатинкой рассчитаюсь с оборванцем, который научил меня уму-разуму».

«Бесспорно — то, что России определена в будущем великая роль в Истории Европы; что Россия, конечно, должна внести новую стихию в мир западный, и, следственно, что доныне вся её История была только приготовлением к Истории будущей.

Эта история будущего только что началась с XIX века. До того времени вся История России состояла в двух отделениях: Россия составила свою независимую от Запада самобытность и потом сблизилась с Западом.

Каково же было удивление Арбузика, когда он увидел возле свалки обоих спорщиков в окружении бродяг с какими-то сонными лицами.

Первое сделано было в семьсот лет Нордманнами, Греками, Славянами, Монголами, Поляками, Шведами, Тевтонскими Рыцарями, Турками, Уделами, Самодержавием, Религиею, рядом Государей, от Владимира до Андрея Боголюбского, от Иоанна Калиты до Иоанна III, Михаила и Алексия.

Второе сделано Петром Великим, только одним Петром, и с тех пор Россия живёт уже около 150 лет только тою новою жизнию, какую он вдохнул в неё».

– Ты прекрасно завершил дело, – похвалил Арбузика один из спорщиков. – Так возбудить глупых зевак способен только настоящий вор! Отдавай петуха и получай свои денежки!

И он насыпал оторопевшему Арбузику целую горсть серебряных монет.

«…Дело не в том было, чтобы ссылаться иногда с Европейскими Государями, вызывать из Европы медикусов и географикусов, перенимать мушкетную стрельбу Немецкую: речь шла об участи Азиятского образования России, к которому мы были направлены Славянским происхождением, Византийским влиянием, Татарским игом, реформою Иоанна III.

– Эти мастера, – указал другой спорщик на бродяг с сонными лицами, – сумели очистить карманы у зевак именно тогда, когда ты взялся рассудить нас!..

Вопрос о совершенствовании человека был решён в Греции, Риме, на Западе, и решён тем, что до неизвестного будущего переворота Истории человеку для движения вперёд надлежит быть Европейцем, таким, каким он был на Западе.

Что было делать? Поблагодарив мошенников, смущённый Арбузик удалился. А затем накупил всякой еды и хорошенько поел. Не забыл и о лепёшке для знакомого оборванца.

– Молодец, – сказал оборванец, – сразу видно, из тебя выйдет толк, если с первого раза зарабатываешь не синяки и шишки, а вкусные лепёшки!

Местность каждого народа должна была сделать одного Немцем, другого Англичанином, третьего Французом, четвёртого Испанцем, по действию Истории и Географии каждой земли; но главное — все они долженствовали быть Европейцами.

Русский был Русским после Иоанна, но не был Европейцем до Петра. И тут ничего не значило, если Иоанн женился на Софии Палеолог, Фиоравенти построил собор в Москве, Олеария звали в Россию, в Преображенском играли комедию, в Москве завели Греко-Латинскую Академию. Русский не был Европейцем.

– Пожалуй, я дам тебе серебряную монету, если ты продолжишь свою науку, – сказал Арбузик.

Они зашли в харчевню, взяли чаю и сушёного винограда, и оборванец сказал:

И при дворе Монгольских Ханов живали художники и учёные; и в Китае миссионеры сочиняли календарь. <…> Борода и кафтан, значение слова: Немец как синонима еретику; Азиятская недоступность Кремля, местничество бояр — всё это было потому неуместно, что было наружным признаком внутреннего, и всё это надобно было уничтожить потому, что всё это была Азия, а России надлежало вступить в Европу…»

– Главное, не доводить дело до суда. Самые большие жулики – судьи. Тот, кто попадает к ним в лапы, выбирается на свободу только голым… Сторонись полицейских и осведомителей. Не доверяйся случайным знакомым. Не соблазняйся лёгким заработком… По базару ходят слухи, что человек со сбитого самолёта не погиб, он объявился в нашем городе и зовут его Упавший с неба. Власти обещают за его голову тысячу баранов, но я думаю, такая голова, как у него, должна стоить намного дороже. Нам в это дело встревать не следует.

Ещё раз (хотя за такую внятность и в дни т. н. наши можно запросто схлопотать и даже огрести):

– Пожалуй, – кивнул Арбузик. – Но чего хочет Упавший с неба, как ты считаешь?

– Наверное, добра людям, если королевские прихвостни так встревожились!

«Пётр увидел, что не Европу звать в Россию, но России надобно было вступить в Европу; что должно не частные прививки присовокуплять, но вырвать дерево России из почвы Азии и пересадить его в Европу, что необходимо разломать Китайскую стену со стороны Запада и пересоздать природу.

– Ты знаешь много интересного, – сказал Арбузик оборванцу. – Откуда?

Говорят, что такие перевороты неестественны, что они даже противны природному ходу вещей.

– Базар знает обо всём на свете. Даже о тайнах короля Болдуина. Если о тайне известно одному вельможе, он, конечно, держит язык за зубами, боясь, как бы его не вырвали. Но если в тайну посвящают двух вельмож, никто уже не боится, что его изобличат. Вельможа шепнет на ушко другу, тот – жене, жена – молочнице или зеленщику, и вот уже обглоданная тайна попадает на стол бродягам… Знаешь ли ты, например, чем занимаются вельможи во дворце?.. Так вот: кто считает на стенах мух, кто по виду облаков определяет будущее, кто языком пытается лизнуть нос, а иные – целыми днями пишут указы. Спросят такого: «О чём ты пишешь?» – «Не знаю, – отвечает, – я только пишу и ещё сам не читал!..»

Но что же такое означают в природе бури, наводнения, волканы, землетрясения?

Арбузик от души посмеялся, и это раззадорило оборванца:

Местность потом возьмёт своё, не заботьтесь об ней — Запад будет западом, Восток будет востоком, Француз останется Французом, Англичанин Англичанином; но Ришельё и Людовик XIV были необходимы, чтобы из Франка и Феодала сделать Француза, а Реформация и переворот 1645 года необходимы, чтобы из Нордманна-Саксона сотворить Англичанина…»

– Я знаю секреты и почище. Первый министр двора Фабрео ездил недавно за море. И привёз оттуда бочонок со страшным ядом. Говорят, капля этого яда может убить всех жителей нашей страны!

Арбузик насторожился: «Что ещё за бочонок с ядом?»

«…Вы боитесь, что Русь утратила свой характер, потому что теперь литература наша не имеет самобытности, что образованность у нас представляет яркие противоположности, что мы выписываем моды из Парижа? Не бойтесь! Вчитайтесь получше в Историю, вглядитесь пристальнее в настоящее, подумайте о будущем. Ошибки и уклонения частные необходимы, но целое верно цели своей».

– Я слышал, – сказал он, – что Фабрео привёз также бомбу, которая способна уничтожить остров.

Уф. Но вот и кода — Николай Алексеевич обращается непосредственно к Петру I:

– Это старая новость, – скривился оборванец, – и бомбу, и бочонок с ядом Фабрео спрятал в королевской сокровищнице. Всё это видел Али, когда забрался туда через подземный ход. Если бы он не пожадничал, стража ни за что не схватила бы его. Но он нагрёб в мешок слишком много золота, и мешок застрял в узком проходе. Пока Али догадался отсыпать часть золота, солдаты оцепили дворец и взяли Али тёпленького.

«Утешься, тень великая! <…> Ныне, когда внешнее образование России кончено, когда мы постигаем, в чём должна состоять наша Европейская Русская народность, основанная на условиях Истории и Географии нашей, мы видим и необходимость всех произведённых тобою преобразований, постигаем, что ты один провидел судьбу России, что ты был посланником Провидения…»

Сердце Арбузика забилось. Кажется, сам собою складывался план действий…

Каков хитрец? Или: каков храбрец? Или совсем-совсем не понимал, что происходит?

– А кто такой этот Али?

Бенкендорф, наверное, тоже не понимал. По прибытии (осенью 35-го, в свите императора) в Москву какой устроил ради этого текста цирк! Чистый Станиславский. В Кремле, на оперативном совещании с руководителями местных подразделений, вдруг поворачивается к представителю Горлита:

– Ты, верно, с луны свалился! – удивился оборванец. – Да самый знаменитый вор на острове! В ловкости и находчивости он не знает себе равных. Теперь доброго и смелого человека ожидает смертная казнь. Весь народ в печали, потому что Али похищал золото у богачей и раздавал его беднякам.

— А что поделывает Полевой? Как живёт он?

– Ловкость и находчивость – прекрасные качества, – сказал Арбузик. – Признаюсь тебе, однако, я больше ценю самостоятельность и упорство.

— Заведывает редакцией небольшого периодического издания, ваше сиятельство, и пишет там прекрасные статьи! — рапортует горлитовский.

– Ну, этого Али тоже не занимать! Хотя он вырос без отца и матери, он всё же научился читать и писать. Это немалая заслуга. Наш народ почти весь безграмотный, и даже вельможи не всегда умеют расписаться.

– И что же, в городе не найдётся никого, кто попытался бы спасти Али от смерти?

— Тихо живёт, — подтверждает жирный баритон (не чей-нибудь, а Цынского, генерала свиты, начальника ГУВД), — замечаний нет. Всё трудится, а в обществе показывается редко.

– А как его спасёшь?

– Вот и давай подумаем об этом вместе.

— А что же это за журнал, которого редактором Полевой? — вяло так любопытствует граф.

– О, это было бы здорово – спасти Али! Но это пустое желание. Завтра на площади ему отрубят голову. Вся площадь будет усеяна стражей и переодетыми полицейскими, так что и пальцем нельзя будет пошевелить.

Конечно, в портфеле у горлитовского (вот вы уверены, что это я так бездарно сочиняю; неправда-с! тут почти ни слова моего) случайно находится тот самый номер «Живописного обозрения».

– Где держат Али?

— Прошу ваше сиятельство обратить внимание на статью: «Памятник Петра Великого», — дерзит горлитовский, — и вы согласитесь со мною (ну ничего себе!), что нельзя писать благонамереннее и лучше.

Бенкендорф перелистывает несколько страниц и вдруг восклицает:

– В камере смертников. Это возле тюрьмы, только там и стены потолще, и стражников побольше.

— Я сейчас же представлю это государю императору!

– Ты знаешь кого-либо из стражников?

И с журналом в руке поспешно уходит во внутренние комнаты дворца. Возвращается минут через пятнадцать, сияя, как аксельбант. Говорит в зал, обращаясь как бы к горлитовскому (который всё это и зафиксировал):

– Кто же их не знает? Каждый, кто побывал в тюрьме, знает их. Бессердечные псы! – И оборванец стал перечислять стражников по именам. Когда он назвал Каруоку, Арбузик переспросил:

— Государь император чрезвычайно доволен статьёю о Петре Великом и поручил мне изъявить свое благоволение за неё автору. Отправьте же сейчас фельдъегеря с приказанием к Полевому, чтобы он немедленно приехал ко мне. Надобно порадовать его!

– Это тот Каруока, брат которого сидит в тюрьме за неуплату налогов?

А теперь ха-ха.

– Именно тот. Он хочет выслужиться перед начальниками и потому очень строг.

«Иногда люди плохи не потому, что плохи сами по себе, а потому, что не знают, как защитить добро. И ещё потому, что боятся», – подумал Арбузик.

§ 17. Нечто о будущем. Скоростные характеристики птицы тройки. Попытка перехвата

– А скажи, среди тех, кто сидит в тюрьме, есть полицейские осведомители?

– Ещё сколько!

— О, нет! Только не это! Jamais! — вдруг возражает горлитовский чуть не навзрыд. (И вообще ведёт свою роль изрядно: типа тоже поспешает делать добро и нагл единственно от лихорадки умиления.) — Не надо фельдъегеря, ваше сиятельство. Нервная система у литераторов так хрупка. Чего доброго, Николай Алексеевич вообразит, что опять допустил идеологическую ошибку. На почве внезапного испуга возможен стресс. А супруга, а детки? В каком томительном и тревожном ожидании останутся они, когда за главой семейства закроется дверь и замрёт вдалеке перестук копыт и дребезжащий грохот казённого экипажа! Позвольте, ваше сиятельство, мне самому отправиться к Полевому и предупредить его, что он явится к вам для счастливой вести.

– Не боятся ли стражники осведомителей?

– Ещё как боятся!

Бенкендорф мельком оглядывает зал. Сочувствующие такие, понимающие лица. Растроганные улыбки. Словно не рабочее совещание, а заговор великодушных. Булгарин как-то ляпнул: Третье Отделение, по-настоящему, следовало бы переименовать в Союз Благоденствия, — о, если бы нелепый хитрец был прав! Но лучшие не выдерживают напряжения — гибнут на посту, — Фон-Фока нет, вот и Волкова не стало: расплавился мозг, и однажды утром попритчилось генералу, что он не генерал Волков, а польский король, — ну и всё, см. книгу Н. Гоголя «Арабески», часть вторая, а в ней — «Клочки из записок сумасшедшего», — и нынче московским округом корпуса жандармов заправляет этот тупой Лесовский — ишь как скалится гуманно, — что ж, слушай и запоминай (дальше из вторых рук, но по первоисточнику):

«— Спасибо вам, что вы вздумали об этом, — отвечал граф Бенкендорф. — С Богом, отправляйтесь.

Это было давним изобретением господ – натравливать одних людей на других, чтобы держать всех их в повиновении. Осведомители доносили не только на заключённых, но и на стражников, и стражники, чтобы не попасть в тюрьму, вынуждены были постоянно доказывать свою верность королю тем, что жестоко обращались с заключёнными. Круг подлости замыкался. Но он не был вечным, этот круг подлости.

Арбузик сунул руку в карман – нащупал заветную пуговицу, подаренную ему на прощанье стариком Каруокой. По этой пуговице стражник должен был догадаться, что перед ним друг его отца.

…Действия доброго его чиновника[33] не нуждаются в похвалах и говорят сами за себя. Он с радостным лицом (простите, не могу не вставить: Н. А. П. в это время уже переселился из центра на окраину, почти за город — в Кудрино, что под Новинским, — радость на лице надо было держать неподвижно с четверть часа или даже дольше) приехал к Николаю Алексеевичу, намекнул ему о доброй вести и привёз его к графу Бенкендорфу, который (внимание!) объявил ему высочайшее благоволение и объяснил (наедине, — но добрый чиновник, убрав с лица радость, несомненно, подслушивал, и последнюю фразу Бенкендорф отчеканил так, чтобы она обязательно попала в отчёт), —

– Как мне увидеть стражника Каруоку? Мне нужно сказать ему одно слово, всего только одно слово!

Оборванец задумался.

что Государь готов поощрять его во всех полезных трудах».

– Это очень сложно, – наконец сказал он. – Чтобы стражники были свирепее, их, как цепных собак, держат в казарме… Впрочем, можно попытаться… Каждое утро и каждый вечер стражники проходят по мосту. Мы можем затеять драку как раз тогда, когда Каруока поравняется с нами. Если он задержится, чтобы разогнать нас плёткой, ты успеешь сказать ему своё слово. Завтра утром казнь. Единственная возможность увидеть стражника – только теперь!..

Арбузик и оборванец побежали на мост. Этот длинный каменный мост связывал королевский дворец и тюрьму с главной городской площадью и казармами, где размещались солдаты, полицейские и стража.

Ударение, конечно, на «полезных». Так что сама по себе фраза эта ничего не значила.

Едва они подбежали к мосту, показались стражники со щитами и копьями. Они шли строем, тяжело ступая, и люди разбегались перед ними в стороны.

Когда стражник Каруока был уже совсем рядом, оборванец с громкими криками набросился на Арбузика. Арбузик, как было условлено, стал призывать на помощь.

И очень много — как охранная грамота. Прекратите, дескать, дорогие доброжелатели отечества, беспокоить органы запросами типа: quousque tandem, Catilina? когда же, наконец, оборзевшего купчишку высекут на съезжей или / и забреют ему лоб? Проспитесь. И в следующий раз хорошенько подумайте, прежде чем со своим суконным рылом критиковать политику партии в области литературы.

Рослый Каруока, нахмурившись, шагнул к ним и ударил плёткой оборванца.