Зинаида Шишова
I
«Потом, потом! – Профессор тотчас же свернул рукопись. – Я сперва сам разберусь в его лжеучении… О-о, не будь он племянником вармийского владыки, он давно бы отведал, чем пахнет дымок святой инквизиции!»
Разговор этот происходил неделю назад.
– Ты там что ни говори, мой милый, – заплетающимся языком ораторствовал Коко Вельяшев, видимо усердно вкусивший от яств и в особенности питей, остатками которых в изобилии был уставлен стол отдельного кабинета одного из шикарных французских ресторанов, обращаясь к находившемуся тоже в сильном подпитии Сержу Бетрищеву, – а тебе до меня, Поля и Пьера далеко, ты перед нами, извини… младенец, далеко не знающей жизни… Жизнь… это запутанная, трудная книга, для изучения ее необходимо время, ты в свои двадцать два, двадцать три года, еще только начал читать ее и дочел едва до пятой главы, а Поль, Пьер и я, нам уж под сорок, мы уже дочитываем двадцатую главу… и, увы, скоро, пожалуй, увидим короткое слово: «конец».
Имя Коперника было тогда для Каспера таким же высокочтимым, но и чужим, как имена Аристотеля,[5] Птолемея или Филолая….[6] Ученый человек, и ничего больше!.. И вот – подумать только! – Вуек едет к этому самому Копернику!
– Эх, была не была, – махнул юноша рукой, – выпьем, панове, за здоровье и успехи каноника Миколая Коперника!
Серж Бетрищев стал горячо возражать. К чему же в таком случае служат ему его деньги, которые он швыряет направо и налево, его кутежи, если ценой этого он не приобрел опытности. Он не пожелал окончить курса, он бросился в жизнь, в самый омут петербургской жизни, и ему кажется, что едва ли они, более зрелые, чем он, летами, могут научить его чему-нибудь новому, им не испытанному…
Збигнев как ужаленный привскочил с места.
– Кричи громче! – прошипел он. – Сейчас же все дойдет до ушей Ланге! Сказано же тебе было: профессор сам сначала все проштудирует, а затем сообщит нам выводы… И ведь правду говорил Ланге: Коперник хитер, вместо того чтобы издать свои труды в Германии или Италии, как и подобало бы истинному ученому, он распространяет их вот такими подметными тетрадками. Читают их неопытные люди, вот и бродит по Польше слава о некоем новом Птолемее… Я думаю, было бы уместно пригласить этого Коперника к нам на диспут.
Но Поль и Пьер, пьяными голосами, грузно облокотившись на стол, сквозь зубы, в которых держали дорогие сигары, выразили свое полное согласие с Коко Вельяшевым и забросали Сержа далеко не лестными для него эпитетами:
– А кто примет участие в этом диспуте? – сердито отозвался Генрих Адлер. – Выступит кто против Коперника – епископ Ваценрод со света его сжить постарается… Выступит кто за него – опять же профессор Ланге ваш злобой изойдет, а у него, у Ланге, говорят, сильная рука у отцов инквизиторов есть…
– Мальчишка!
– Не болтай глупостей, Щука, – произнес Збигнев спокойно. – Истинно верующему нечего опасаться учения Коперника.
Генрих Адлер вскинул было свою белокурую голову, но промолчал. Вместо него отозвался Сташек:
– Щенок!
– Паны дерутся, а у холопов чубы болят. Да что тебе за дело, Генрих, до Коперника этого и до Ланге? Другая у нас забота. Вон у батьки твоего корове всю соломенную крышу скормили… Пускай ясновельможные морочат себе голову всякими спорами да диспутами!
Бетрищев вскочил, обиженный, уничтоженный…
– Не понимаю я тебя, Жбан… Уж верно, что «жбан» – тебе бы только пиво хлебать! – сказал Каспер с сердцем. – И нечего тебе придираться к ясновельможным: и Збигнев, и Каспер, и Станислав, и Генрих здесь, в этой каморке, равны… А о диспуте скажу так: сам его святейшество, наместник бога на земле, папа Юлий Второй повелел проводить ученые диспуты для утверждения людей в истинной вере и в противодействие ересям. Почему бы действительно не пригласить нашему ректору каноника Коперника? Пусть изложит суть своей теории об устройстве Вселенной, потому что мы до сих пор не знаем, в чем она заключается… Стыдно сказать – это мы-то, студенты, изучающие ход небесных светил! Прошлым летом в Гданьске я услышал о Копернике впервые не от профессора и не от студента, а от капитана…
– Коперник, говорят, имеет звание доктора церковного права. А вот Ланге убежден, что и звание это куплено за деньги Вармийского капитула, – сказал Збигнев. – Словом, надо думать, что каноник сей не получил образования, достаточного для того, чтобы пускаться в рассуждения об устройстве Вселенной. И вот такой-то неуч собирается пересмотреть всю науку астрономии наново!..
Вельяшев положил ему руку на плечо, усадил снова и начал говорить авторитетным тонем:
Каспер остановил товарища движением руки.
– Летосчисление Юлианское тоже было в свое время одобрено и принято отцами церкви, – сказал он, – однако ты слышал, Збышек, сейчас в Риме папа, сверившись с учеными-астрономами, счел возможным признать его устаревшим. Сейчас в папской курии собираются приступить к исправлению календаря.
– Не сердись, дружище, ты очень милый, хороший товарищ, богат, великодушен и щедр, мы очень любим тебя… но все-таки тебе нельзя тягаться с нами в знании жизни… Ты вот претендуешь на это знание, говоришь, что испытал в жизни все… тогда ответь мне на следующий вопрос… чтобы быть совершенно опытным в жизни человеком, прошедшим, как говорится, огонь и воду и медные трубы, надо иметь в своем прошлом известное количество совершенных подлостей… это неизбежно… Так, у Поля – его женитьба… у Пьера – его любовь к старушкам… у меня сплошь вся моя жизнь…
– Вот и натворят бед, – с полным ртом пробормотал Сташек. – В городах, конечно, народ просвещенный, а ты бы по деревням поездил! Как начнут бедные сельские ксендзы пасху с Зеленым праздником[7] путать, проклянут они и папу, и астрономов его ученых… Вот хотя бы Вармию взять: еще от одной напасти не спаслись (тяжелая рука у епископа Ваценрода – десятину церковную он вместе со шкурой сдирает), а тут на их головы исправление календаря! И без того путаница у бедных ксендзов с ведением церковных книг… Ну ладно, детки, нам пора на боковую…
– Хотя неплохо было бы, – добавил Жбан, лукаво косясь на Каспера и Збышка, – чтобы отец ректор и впрямь пригласил к нам Коперника, только не на диспут, а просто взамен вашего уважаемого профессора Ланге… А тот пускай себе составляет гороскопы. Из-за гороскопов он, видно, и окрысился на Коперника.
Вельяшев остановился, в его голосе звучала пьяная откровенность.
– А Ланге к тому же еще и с кшижаками знается, – заметил Генрих. – В прошлом году ездил к магистру Ордена гороскоп составлять…
Никто из студентов не заметил, как дверь чуть приоткрылась, в нее просунулась лисья мордочка педеля Кристофора и тотчас же исчезла. Збигнев обернулся было на скрип, но ничего подозрительного не заметил.
– А у тебя? – после некоторой паузы уставился он на Сержа своими осоловелыми глазами.
– Я не заступаюсь за профессора Ланге, – заметил он горячо, – да и не нам, неучам, за него заступаться: в своем деле он человек сведущий. Это только Жбан может думать, что людьми руководят одни корыстные помыслы…
– У меня… – пробормотал последний, совершенно пьяный и совершенно смущенный, – у меня… Я не знаю… за собой ничего такого…
Каспер хотел что-то возразить, но Збышек круто повернулся в его сторону:
– Вот видишь ли… – вставил слово Пьер… – значит, еще ты не дорос… но не беспокойся… это придет само собой…
– А ты, Рыжий, ни богословием, ни астрономией по-настоящему не интересуешься… Задаст тебе профессор задачу – ты ее выполнишь, да и астрономия нужна тебе только для того, чтобы по звездам точнее определять положение корабля. А для меня наука – подкрепление веры! Прошла пора, когда смиренным прихожанам можно было проповедовать христианское учение и подкреплять свои проповеди только ссылками на священное писание. Теперь, как вы сами знаете, развелось столько еретиков и хулителей веры, что возражать им нужно в полном всеоружии науки! Да что я толкую; все вы отлично знаете, о чем я мечтаю…
– О борьбе с еретиками? Ступай тогда к отцам инквизиторам! – сказал Генрих гневно.
– И очень скоро… – воскликнул Бетрищев… – и в доказательство этого я прошу у вас сроку только три дня… Я сообщу вам о моей совершенно свежей первой подлости…
– Да что ты, Щука, – примирительно возразил Каспер, – не к чему тебе поминать инквизиторов. Збигнев под руководством отцов доминиканцев отправится проповедовать христианство диким язычникам…
Но Генриха не так просто было унять.
Все три прихлебателя расхохотались…
– Крестом и мечом насаждать веру? – весь вспыхнул он. – Чем же тогда он лучше кшижаков?!
Збигнев поднялся с места и изо всех сил ударил по столу кулаком.
– Когда?
– Кшижаки под прикрытием веры шли завоевывать исконные славянские земли! Они и сейчас на наше Приморье зарятся… Стыдно сказать, но даже здесь, в Кракове, я слышу иной раз, как нашу Вармию иные называют на немецкий лад – «Эрмлянд»!
– Где?
– В старину поляки знали название «Лаба», а нынче ее Эльбой стали звать, – заметил Каспер.
– Сегодня четверг… Итак, в понедельник… мы пообедаем у Фелисьена… в шесть часов… Первый явившийся выберет кушанья и вина…
– А Хелмно – Кульмом! – вспомнил Збигнев Жердь.
Даже пан Конопка сказал свое веское слово:
– Это буду я… – заметил уверенно Поль.
– Про Хелмно я не знаю, но, когда при мне наш Гданьск переиначивают по-немецки на «Данциг», у меня просто руки чешутся!
– И как это можно отцов доминиканцев приравнивать к кшижакам! – с обидой в голосе продолжал Збигнев. – Я говорю: кшижаки под прикрытием веры шли завоевывать чужие земли, а отцы доминиканцы идут проповедовать слово божье к темным язычникам! А кшижаки! Натолкнулись они на язычников-славян, так вместо того, чтобы обратить их в нашу святую веру, они сперва огнем и мечом прошли по их земле… А я готовлюсь проповедовать имя Христово в далеких диких странах…
– Человек… счет… – обратился Серж к явившемуся на звонок лакею и по обыкновению заплатил за ужин.
Сташек прищурился и покачал головой.
Собутыльники расстались.
– Когда этих ревнителей веры – рыцарей-крестоносцев – поперли со святой земли, они тоже считали Польшу далекой дикой страной… Да вот, на их беду, нас уже до этого обратили в христианство…
– Да выслушай же меня, Жбан, до конца! – сказал Збигнев сердито. – Кшижаки шли завоевывать земли, а нам (я имею в виду отцов доминиканцев) земля не нужна… Однако вернемся к Копернику. Ну что ж, может быть, Рыжий и прав. Хорошо, чтобы у нас и впрямь устроили диспут. Пускай Коперник этот поспорит с Ланге. Был уже один такой прыткий, да еще в самой Сорбонне, так наш профессор не испугался – в Париж к нему на диспут поехал! И что же? Верх над ученым французом взял! Говорят, у них там чуть до рукопашной не дошло, таблицами светил да чертежами швырялись… Еле-еле их растащили…
II
– Ну, тут их не растащили бы, – деловито заметил Сташек. – Тут либо каноник профессора со всеми его Пурбахами[8] да Региомонтанами[9] сглотнул бы, либо Ланге его в темницу засадил бы… Простите уж, панове, – обратился он к Касперу и Збигневу, – что я осмеливаюсь так о вашем досточтимом профессоре говорить!
– О досточтимом папаше прекрасной Митты, – ввернул Генрих Адлер, зло щурясь.
На другой день Серж Бетрищев проснулся часов в двенадцать с совершенно свежей головой. Сон молодости уничтожил последствия бурно проведенной ночи.
Каспер чуть было тоже не хватил по столу кулаком, но, глянув на красивое и гневное лицо Збигнева, воздержался. И опять пришла ему на ум та же мысль, что мучила его постоянно: «Вот я, рыжий неотесанный гданьщанин, куда уж мне, казалось бы, тягаться с красивым, тонким и воспитанным краковяком Збигневом? А вот… – Он на минуту закрыл глаза и явственно представил себе тонкие пальцы Митты, перебирающие его буйные рыжие кудри. „Каспер, подсолнушек ты мой!“… „Пьян я все-таки или не пьян?“ – открывая глаза, подумал юноша.
Это всегда бывает с теми, кто в книге жизни читает еще только пятую главу. Его сотоварищи, дочитывающие, по их собственным словам, двадцатую, чувствовали себя, вероятно, на другой день далеко не так хорошо.
Спорить не хотелось. Есть и пить тоже не хотелось. Полежать бы сейчас тихонечко и помечтать о Митте…
Дверь бесшумно отворилась, в комнату проскользнул содержатель общежития педель Кристофор.
Проснувшись, Бетрищев тотчас вспомнил о подлости, которую он должен был совершить в эти четыре дня, под страхом уронить себя окончательно во мнении опытных прожигателей жизни; Коко, Пьера и Поля.
– Добрый вечер, Панове студенты! – протянул он тоненьким голоском. – Э, да у вас гости? – Педель быстрым взглядом окинул стол, залитый вишневкой, остатки еды и прикорнувшего у печки пана Конопку. – Я зашел осведомиться, не нужно ли вам чего. Сейчас пришлю Яна сменить свечи, эти вон как оплыли! А господа студенты долго еще собираются спорить?
Вот тут-то и выяснилось, что Каспер пьян. Подымая со стола тяжелую голову, он с нескрываемым презрением уставился на педеля.
Он глубоко задумался, и начало интрижки, которую он намеревался закончить до понедельника, восстало в его памяти.
– Коллеги, отцу Кристофору охота спать! – сказал он вызывающе. – Жаль мне его. Что у него за жизнь! Стой в сенцах, да подслушивай, да мерзни… Коллеги, надо выручать отца Кристофора, а то…
На прошлой неделе он случайно встретился на улице с своим другом детства и товарищем по гимназии – Урбановым, которого в течение десяти лет он совершенно потерял из виду…
– Спасибо, домине Кристофор, – тут же перебил Каспера Жбан, – ничего нам уже не нужно. И свечи уже не нужны, мы собираемся ложиться. Завтра с утра – на занятия, а отец декан не терпит опозданий. И вам, отец Кристофор, пожелаем доброй ночи…
– Доброй ночи, дети мои, – отозвался педель и исчез так же бесшумно, как и появился.
Радость встречи была сердечная и взаимная… Урбанов два года уже как женился… Это был брак по любви, а не по расчету… Он усердно работал для своей маленькой женушки – Лизы… совершенной куколки, хорошенькой, изящной… В их квартире раздавались чаще звуки поцелуев, чем шелест ассигнаций… но… они еще успеют разбогатеть… под старость…
– Ну, и чего вы мне не дали договорить! – с пьяным упорством бормотал Каспер. – Ведь подслушивал же он, пся крев!
– Это его хлеб, – махнул рукою Генрих. – Хорошо, однако, что все так и обошлось… Он как будто не очень был зол… А что, коллеги, не пора ли нам и вправду на боковую?
Урбанов затащил Бетрищева к себе обедать, главным образом, чтобы познакомить его с своей женой, Елизаветой Андреевной, как представил он ее.
– Только допьем на прощанье вишневочку! – взмолился Жбан-Сташек. – Последнюю – разгонную, коллеги!
Та приняла старого друга своего мужа с распростертыми объятиями и, хотя обед был очень скверный, Бетрищев не соскучился… Как-то особенно легко дышалось в их маленькой квартирке на пятом этаже, казалось, какое-то внутреннее солнце освещало ее далеко не изящные стены.
На следующее утро Каспер Бернат проснулся позже всех. Ни Вуйка, ни товарищей в комнате уже не было. «Молодцы хлопцы – дали мне выспаться!» – подумал он, потягиваясь. Касперу сегодня не нужно было спешить на лекции: профессор Ланге прислал вчера со служанкой распоряжение, чтобы студент Бернат завтра явился к нему на дом для составления астрономических таблиц.
«В лесу что-то сдохло, что ли? – размышлял студент, так и не подымаясь со своего узкого ложа. – Позвал не Збигнева, а меня… А впрочем, вернее всего, Ланге зовет меня потому, что я напутал чего-нибудь при вычислении азимута…»
Молодая женщина с нескрываемым наивным восторгом рассматривала Сержа, этого богатого юношу, изящно одетого, цвет его галстука, драгоценные камни, блестевшие в его булавке и в кольцах, на выхоленных породистых руках…
Надо признать, что за последнее время Каспер больше занимался сочинением латинских стихов в честь Митты и несколько отстал от занятий.
Сейчас, перед посещением профессора, необходимо проштудировать «Новую теорию планет» Пурбаха.
Несколько раз не ее светлые глазки набегало какое-то облачко грусти… и она особенно пристально, с какой-то затаенной мыслью смотрела на друга своего мужа. Урбанов веселый и счастливый, не замечал ничего…
Углубившись в главу об определении орбит Солнца и Луны, Каспер и не заметил, как около двух часов провел за книгой.
Внезапный стук в дверь оторвал его от занятий.
Когда Бетрищев стал прощаться, Елизавета Андреевна в передней нервно пожала ему руку и проговорила чуть слышно:
Прежде чем Каспер успел сказать «войдите», на пороге появился педель Кристофор. Каспер с удивлением проводил его глазами от двери до стола: никогда еще у педеля не было такого важного вида, да и стучаться к «нахлебникам» у него не было в привычке.
«Ох, сболтнул я, кажется, ему вчера лишнее! – вспомнил юноша с раскаянием. – Ничего, сейчас мы все это загладим! Не в первый раз!»
– О… если бы вы только пожелали…
– Добрый день, домине Кристофор! – сказал Каспер как можно приветливее. – Не угодно ли вам отведать нашей гданьской колбасы? Вишневку мы, к сожалению, уже закончили…
– Заходи… почаще… ты теперь знаешь дорогу… – крикнул ему вслед Урбанов, перегнувшись через перила лестницы.
– И вам также добрый день, – неохотно буркнул педель и, не поблагодарив за приглашение к столу, добавил громко: – Студент Каспер Бернат, отец ректор достославной Краковской академии повелел вам немедленно явиться к нему!
«Зачем я понадобился ректору? – с легкой тревогой подумал Каспер. – Уж не наябедничал ли ему чего Кристофор? Да нет, не успел еще… А так я как будто за последние дни ничего недозволенного не совершал… Это, наверно, все из-за Пурбаха… А впрочем, к ректору вызывают студентов не только для того, чтобы отчитать за проступки», – тут же успокоил он себя.
Об этой-то Елизавете Андреевне и вспомнил Серж, возымев «благое намерение» совершить первую подлость. Он ей понравился, это несомненно. Да и что же в этом удивительного? Он… красив… богат… Остальное пойдет как по маслу… Обмануть своего старого товарища… совратить с истинного пути эту женщину – полуребенка… до сих пор такую любящую, такую верную… разбить его счастье… убить эту любовь… разве это не будет подлостью высшей пробы… приятной и шикарной?..
Глава вторая
– Я начну с сегодняшнего дня… – пробормотал Бетрищев. – Днем… Урбанов на службе… мы будем вдвоем… Это так просто…
РЕФЕРЕНДУМ
Ректор достохвальной Краковской академии в окружении профессоров и членов совета восседал за огромным столом. По правую его руку сидел декан факультета семи свободных искусств. Каспер с облегчением отметил про себя, что Ланге не было, – значит, дело не в Пурбахе, за которого Ланге строго отчитал Каспера на прошлой неделе. Студента поразило строгое, даже суровое выражение лиц присутствующих. Только декан отец Фаустин ласково глянул на своего любимца. Остановившись в дверях кабинета, Каспер отвесил низкий поклон.
Оказалось, впрочем, что это не совсем просто, так как, когда наступил час, он отложил свой визит на завтра, завтра на следующий день и так далее… Наконец наступил понедельник… откладывать было более нельзя… если только он желал вечером заслужить одобрение своих «почтенных» руководителей Коко, Поля и Пьера.
– Студент Каспер Бернат из Гданьска, подойди, – обратился к нему ректор по-латыни, как и требовали обычаи университета. – Догадываешься ли ты, для чего мы тебя вызвали?
– Реверендиссиме![10] – обратился к ректору декан. – Разреши задать студенту один вопрос! – И только сейчас, разглядев пятна румянца, выступившие на скулах брата Фаустина, и легкую дрожь в пальцах, которыми декан машинально постукивал по столу, Каспер почувствовал тревогу.
III
– Сын мой, – ласково обратился к нему декан, – если бы ты шел по дремучему лесу… Впрочем, я приведу пример, более понятный для сына прославленного капитана… Каспер Бернат, если бы ты, плывя на корабле по морю или по быстрой реке, вдруг заметил в волнах лодку, в которой сидели бы твои коллеги и друзья… Если бы тебе с высоты твоей палубы видно было то, чего не могли рассмотреть несчастные – ветер и течение неумолимо влекли их в водоворот пучины, – как ты поступил бы в этом случае, сын мой?
– Это вы!.. – радостно воскликнула Елизавета Андреевна, увидав входящего Бетрищева, – но мужа нет дома…
Как и все студенты, Каспер хорошо знал манеру декана помогать неуспевающим, наводя их на правильный ответ примерами из священного писания, истории или из своего собственного житейского опыта. Однако чего сейчас добивался отец Фаустин, Касперу было неясно.
– Мы призвали тебя на референдум, – ласково продолжал декан, – для того, чтобы побудить тебя спасти твоих товарищей, не дать им погибнуть, отвратить их суденышко от бездны…
– Очень жаль… но я этого ожидал… – отвечал он веселым тоном, затворяя дверь. – Я и пришел побеседовать с вами… только с вами…
Каспер в недоумении глядел на него.
– Вот как…
– Довольно, отец Фаустин, – вмешался ректор. – Студент Каспер Бернат! Вчера за пирушкой, устроенной противу правил общежития, выпивши вина или старки…
Она посмотрела на него удивленно – любопытным взглядом, застигнутая в врасплох в своих занятиях по хозяйству, одетая в простенькое домашнее платье, но все-таки прелестная, молодая, свежая, грациозная.
– Вишневки, – испуганно пробормотал Каспер.
– Я говорю: упившись, вы вели разговоры, недостойные студентов нашей прославленной академии, толковали об учении достославного каноника Коперника, о коем вы по недостатку знаний и судить не вправе, говорили о том, что следует его призвать на кафедру астрономии взамен достойного профессора вашего Ланге, глумились над готовящимся исправлением календаря, предпринимаемым по повелению святого отца нашего, наместника господа на земле папы Юлия Второго… Глумились – страшно сказать – над нашей святой католической церковью!
– Да, я хотел попросить у вас одно объяснение…
– Это ложь! – горячо возразил Каспер. – Простите меня, святые отцы, но это навет на меня и на моих товарищей… Я понимаю, эта хитрая лиса педель Кристофор…
– В таком случае садитесь… здесь… около меня… и я вас слушаю…
– Никто не дал тебе права порочить честного и старательного помощника твоих учителей и наставников – отца Кристофора, – укоризненно заметил декан. – Шла ли вчера у вас речь о том, что следует устроить диспут между досточтимым профессором Ланге и каноником Коперником?
Каспер так сильно сжал кулаки, что ногти его впились в ладони.
Тогда без всяких предисловий Бетрищев спросил ее, что значила произнесенная ею при прощании с ним в последний раз фраза: «Если бы вы только желали»…
– Шла, – ответил он коротко.
– Говорил ли кто из твоих товарищей, что Коперник несомненно победит на диспуте профессора Ланге?
Она опустила голову, покрасневшая, сконфуженная… и, наконец, печально тихо произнесла:
– Нет, – с облегчением вскинув голову, промолвил Каспер. – Мы говорили только, что спор между уважаемым профессором Ланге и каноником Коперником будет очень горячим.
– Я виновата… забудьте… об этом…
– Следует ли из этого, что ты присоединяешься к мнению твоих товарищей о том, что каноника Коперника следует призвать на кафедру взамен твоего профессора и наставника Георга Ланге?
Но Бетрищев уже обнял ее за талию и привлек к себе.
Каспер молчал. Что ему следует сказать? «Присоединяюсь»? Но ведь это будет неверно. Интересно, что успел подслушать проклятый педель? Если Сташек и заговорил о замене Ланге Коперником, то исключительно для того, чтобы поддразнить его со Збигневом.
Она вырвалась и встала:
– Молчание – знак согласия, – прозвучал холодный, точно мертвенный голос ректора. – Теперь ответь мне: говорилось ли вчера на попойке о том, что деревенские ксендзы проклянут святое имя папы Юлия Второго, повелевшего приступить к исправлению календаря? Опять молчишь? Следовательно, и это правда!
– Реверендиссиме! – с мольбой воздевая коротенькие ручки к ректору, вмешался отец Фаустин. – Обрати внимание на то, что студент Каспер Бернат родом гданьщанин, шляхтич, сын прославленного капитана, в деревнях не живал, о том, будут ли клясть деревенские ксендзы папу, судить не может. Следует ли его, одного из лучших учеников профессора Ланге, делать ответственным за пьяные речи неотесанных деревенских парней? Я имею в виду студентов Станислава Когута и Генриха Адлера. Они хоть и прошли курс в подготовительной школе, находящейся под наблюдением академии, но должного уважения к наукам не проявляют…
– Милостивый государь!..
«Ой, ой, – подумал Каспер, – плохо дело! Как бы Сташек и Генрих не вылетели из университета!»
О себе юноша не беспокоился: Ланге несомненно за него заступится. Каспер обвел глазами лица отцов референдариев. Вот и отец декан – за него, и профессор изящных искусств…
Тон ее изменился. В нем прозвучали ноты оскорбленного самолюбия честной женщины, вполне искренние ноты.
Юноша шагнул к самому столу.
– Что с вами? Что же тут такого? – изумился он.
– Вы, святой отец, – сказал он, глядя прямо в лицо декана отца Фаустина, – спросили меня, что предпринял бы я, видя, что лодку моих товарищей уносит в бездну. Каких товарищей имели вы в виду и что разумели под бездной?
– Здесь тебе не положено задавать вопросы, – прозвучал голос ректора. – Продолжим же допрос, отцы референдарии!
Она медленно заговорила. Она бы должна его выгнать тотчас же, но ее муж говорил ей… что он в гимназии был его единственным другом, почти братом… И он, красивый, богатый, который имеет свободный выбор между множеством женщин, которому стоит лишь протянуть руку, чтобы все желания его исполнились, он вознамерился обворовать ее мужа, ее бедного мужа, у которого единственное сокровище – она!..
«Допрос! – ужаснулся Каспер. – Езус-Мария, что же все-таки успел подслушать проклятый педель?»
Ответ он получил немедленно.
Бетрищев встал.
– Каспер Бернат, – продолжал отец Фаустин, – кто из твоих товарищей осуждал защитников веры – отцов инквизиторов, а также деятельность проповедников слова божьего – отцов доминиканцев? – Подняв на него суровый взор, декан в смущении снова опустил глаза. – Почему в пьяных своих разговорах вы разрешали себе обсуждать действия ваших наставников – отцов академиков и решения, принятые папской курией, а также установление церковной десятины? Кто из твоих товарищей заявил, что у его преосвященства епископа Ваценрода тяжелая рука и что десятину церковную он сдирает вместе со шкурой? Помни, Каспер Бернат, что при вступлении в нашу достославную Краковскую академию ты на кресте поклялся блюсти установления нашего университета и с должным вниманием и послушанием относиться к волеизъявлению твоих наставников… Пришло время, Каспер Бернат, сдержать эту клятву и помочь нам очистить поле от плевел. Кто из твоих товарищей высказывал такие еретические мысли, Каспер Бернат? – Голос отца декана звучал почти умоляюще. – Если юношам даже придется понести заслуженную кару, пойми, твое признание только поможет им как следует осознать свою вину и спасет их от дальнейших пагубных шагов по стезе неверия! Отвечай же, Каспер Бернат, как и подобает дворянину и сыну славного капитана.
Каспер внимательно оглядел сидящего одесную[11] отца ректора – неряшливого, небритого доминиканца, профессора церковного права. Слева от ректора сидел, постукивая пальцами по столу, смуглый отец Джироламо Бенвини.
– Это верно… – подтвердил он… – я подлый, низкий скот… Но если бы вы знали!..
Поговаривали, что итальянец прислан святой инквизицией для наблюдения за университетом.
И он последовательно рассказал ей свою жизнь, обрисовал своих приятелей Коко, Поля и Пьера, их гнусную философию жизни, свое пари на подлость, доведшее его до этого поступка.
«Плохо дело, плохо дело, если при нем говорятся такие вещи. Значит, обо всем, что произошло, педель доложил не одному ректору, иначе тот постарался бы замять эту историю».
Она слушала его с широко открытыми глазами и по временам произносила:
Каспер понял, что ему следует делать. Пусть ни отличная аттестация, которую даст ему профессор Ланге, ни заступничество отца Фаустина ему не помогут, но его положение в тысячу раз лучше, чем положение Сташека или Генриха. Изгнание из академии для них означало бы голодную смерть! А ректору, хотя бы ради того же отца Джироламо, необходимо разыскать и покарать виновных… Навряд ли доносчик – педель, который давно уже ненавидит студента Берната, станет сейчас опровергать его слова… Святые отцы взывают к его, Каспера, достоинству шляхтича, напоминают о заслугах его отца – капитана? Отлично, он поступит так, как подсказывают ему честь и любовь к отцу!
– Доносчик, на основании слов коего вы обо всем происшедшем судите, мог слышать только обрывки речей, которые велись за столом, следовательно, вы, святые отцы… – начал Каспер.
– Так вот каковы… эти богатые… Тогда я бы предпочла остаться бедной…
– Молодые люди безусловно выпили лишнее, – пробормотал отец декан, – и безусловно понесут за это наказание, но, принимая во внимание…
– Святые отцы недостаточно осведомлены о том, что происходило: если и был кто опьянен, то это я, Каспер Бернат. Но опьянел я не от вина, и не от старки, и не от вишневки, а от того… – Тут молодой студент запнулся.
Он на коленях стал просить у нее прощения, снова обратившись в ребенка, и главное, снова обратившись в хорошего мальчика, каким он был; он умолял ее ничего не говорить ее мужу, которого он все-таки любил. Он казался таким огорченным, таким искренним, что она простила и улыбнулась.
Он хотел объяснить, как был он взбудоражен известием о том, что Вуек знает каноника Коперника. Однако не следует припутывать сюда еще и славного боцмана… И никого не следует припутывать! Он, Каспер, восстановил против себя этого чертова педеля, иначе тот, может, и не побежал бы наушничать! Он, Каспер, начал разговор о Копернике, и он, Каспер, должен быть за все в ответе!
В сущности женщина всегда польщена, в какой бы форме за ней не ухаживали… в особенности честная женщина.
– Чем же ты был опьянен, Каспер Бернат, если не вином, не старкой и не вишневкой? – прозвучал вопрос отца ректора.
– Но эта фраза? – снова начал он, – эта фраза: «если бы вы только пожелали»?.. Что она значит?
Каспер так упрямо мотнул головой, что рыжий чуб упал ему на глаза. Да оно и к лучшему: не придется встречаться взглядом с отцом деканом.
– Одна мысль о возможности присутствовать на ученом споре таких прославленных космографов, как профессор Ланге и каноник Коперник, опьянила меня! – сказал он вызывающе. – И мне именно, а никому другому пришла в голову такая мысль. И я же высказал пожелание, чтобы в нашу академию был приглашен астроном Коперник. И о бедных деревенских ксендзах говорил я же, но это, да простят мне святые отцы, было сказано в шутку… А что касается отцов доминиканцев и отцов инквизиторов, то ничего порочащего о их сказано не было. Педелю Кристофору явно изменила память! И относительно церковной десятины…
– Ничего! – отвечала она снова взволнованная. – Мой муж бранил меня… я была виновата… я вам повторяю… вдвойне виновата… вы теперь это видите сами.
Декан отец Фаустин был рад, что в эту минуту ректор привстал, с грохотом уронив кресло. Неизвестно, до чего мог договориться молодой студент со зла или от отчаяния. Если верить этому безумному, то он один и разговаривал вчера за столом!
Он продолжал настаивать на объяснении…
– Вот вам и плоды вашего всепрощения, отец Фаустин! – произнес ректор холодно. – Не шляхетскую гордость должны мы воспитывать в наших питомцах, не любомудрие и не пагубную страсть к оспариванию завещанных нам святым писанием истин. Студенты Когут и Адлер, говорите вы, – простые деревенские парни? А ведь именно такие простачки, как Когут, Адлер да еще Ян Склембинский, и нужны нам сейчас! Стремление к пагубным еретическим философствованиям все больше и больше охватывает ученый мир… Вот вам и результаты!.. Так чем же мы покараем студента Каспера Берната, отцы референдарии?
– Принимая во внимание его чистосердечное раскаяние. – начал было отец декан, но его слабый голос потонул в потоке негодующих возгласов: «Изгнать недостойного!», «Лишить его святого причастия!», «Изгнать из Кракова!», «Предать суду святой инквизиции!»
Мало-помалу она высказывалась, видя, что он так богат, слыша, что он говорит так легко о суммах, для нее баснословных, о пари в несколько тысяч рублей, безумно брошенных без всякой надежды возврата, она подумала, что ее муж и она с двумя или тремя тысячами рублей, которые бы они после возвратили, могли бы выйти из своего бедственного положения. От друга детства, она полагала, можно, не краснея, принять эту помощь, но ее муж, с первого ее слова, разбранил ее, разбранил в первый раз в жизни, отвергнув самую мысль об этом.
И чем ближе сидели отцы референдарии к отцу инквизитору Джироламо Бенвини, тем усерднее и громче они кричали.
Каспер слушал, как стучит его сердце. Шум голосов сливался в какой-то странный рев, напоминающий рев бури.
Бетрищев слушал с нескрываемым волнением.
«Инквизиция! Боже мой, мама, как ты перенесешь эту весть!»
Ректор давно ему что-то говорил, но Каспер не слышал ни слова.
– Боже мой, не только две– три тысячи, а пять, десять, если вы хотите… Я поговорю с вашим мужем… я заставлю принять от меня их в знак моей дружбы.
– Студент Бернат! – грозно повысил голос ректор. – Ты лишил себя права на снисхождение. А посему я, облеченный властью, данной мне отцами референдариями, изгоняю тебя из Краковского университета! Ступай и не возвращайся больше в нашу семью! И да смилуется над тобой господь бог и святая дева!
– В самом деле… радостно воскликнула она… И… вы будете… всегда… умница…
Все это ректор произнес по-латыни. В заключение он сказал только одно польское слово: «Вон!» – и указал на дверь.
Каспер не помнил, как он очутился на улице. Морозный воздух и ветер несколько освежили и успокоили его.
– Клянусь вам… О, как я доволен… Не презирайте меня… я был совершенным идиотом… жизнь меня испортила… Как все это глупо…
– Вышвырнули, как собаку! – произнес он вслух и, зачерпнув горсть снега, потер им лоб.
«Пойти разве к Ланге? Надо думать, он поможет… Или хоть совет какой-нибудь даст».
Он пожал ее руку. Они расстались.
В переулке у Рыночной площади было черно от народа. Снег был затоптан и порыжел. Каспер поднял голову. На высоком шесте над Сукенницами ветер трепал петушиное перо на шапке.
На улице он вспомнил:
– Шапка на шесте – значит, базарный день! – пробормотал Каспер с досадой. – Эх, неудача! Так и знай, что встретишь знакомых… Не дело студенту в такие часы шататься по городу – сейчас же пойдут расспросы: да что случилось, да почему не в университете?
– Однако, где же моя подлость?
Свернув с площади в узенький, почти занесенный снегом переулок, Каспер поднялся затем на Королевский мост, потом спустился к Клепажу – ближайшему краковскому предместью.
Однако и здесь он опасался встретиться со знакомыми и жался к оградам загородных фольварков, недавно выстроенных устремившейся в столицу шляхтой. Вот сюда же мечтала переехать ради устройства дочки и пани Суходольская, мать Збышка. Как же, девочка подрастает, а в деревне женихов не ахти как много! Однако пану Вацлаву удалось переубедить жену. «Если и переезжать, то не в Краков, а в Гданьск: в Кракове уж больно распущенный и избалованный народ. Найдется и в Гданьске для девочки жених».
Он посмотрел на часы, было пять часов вечера. Вельяшев, Поль и Пьер, вероятно, уже ждут у Фелисьена и заказали обед.
Несмотря на мрачное настроение, юноша не мог не улыбнуться, вспомнив ясные глазенки маленькой Вандзи. «Вот так невеста!»
Опомнился он, только миновав городские ворота. В низине перед ним белели занесенные снегом крыши домов, между ними чернел шпиль колокольни.
Бетрищев улыбнулся и отправился на ближайшую телеграфную станцию.
А слева к берегу тускло синевшей Вислы в беспорядке сбегали домишки огородников, рыбаков, бочаров, кузнецов и кожевенников – многочисленного небогатого трудового люда предместья.
Там он написал и отправил телеграмму:
«Эге, Стародом уже! Эдак я, пожалуй, берегом Вислы до Сандомира доберусь», – подумал Каспер и повернул обратно.
Разглядев над придорожной харчевней на раскачиваемой ветром вывеске кабанью голову, бедный изгнанник вдруг почувствовал, до чего же он голоден. Сунув руку в карман, Каспер нащупал холодные монетки и свернул уже было к трактиру, как вдруг испуганно отшатнулся.
«Ресторан Фелисьена. Вельяшеву. Эта телеграмма будет получена вами тогда, когда, вероятно, вы уже начали обедать, так как с мальчиком, подобным мне, нечего стесняться. Обед, вероятно, хорош, так как вы же его и заказали. Мне предстояло за него заплатить, но… я не приеду… Думаю, что у вас троих в карманах не найдется и пятнадцати рублей. Выпутывайтесь как знаете… Вот моя «первая подлость».
«Вуек! Этого еще не хватало! Да не один!»
Постояв за углом, Каспер дождался, пока боцман и высокий человек в богатом плаще, выйдя во двор, свернули к конюшне. До студента долетели обрывки разговора, но он прислушиваться не стал. Убедившись, что пан Конопка не может его увидеть, Каспер, подгоняемый дувшим ему в спину ветром, зашагал по дороге.
Окончательно продрогший и промерзший юноша наконец в сумерках очутился у дверей профессора Ланге. С тяжелым сердцем взялся он за бронзовый молоток.
– Да будет прославлен господь наш пан Езус! – произнес он обычную фразу приветствия.
– Во веки веков, аминь, – ответила служанка, принимая у него плащ. – Господин доктор у себя в комнате.
Справа тихо скрипнула дверь, и заплаканное девичье лицо выглянуло в сени.
– Каспер, Каспер, – зашептала Митта, – отцу уже все сообщили… Ах, зачем ты так плохо поступил с ним, Каспер!
– Митта, выслушай меня! – умоляюще глядя в голубые, полные слез глаза, сказал Каспер. – Я объясню тебе…
– Тсс! Ради бога, тише! Отец запретил мне с тобой видеться, но я никогда тебя не разлюблю и не забуду!
Хлопнула дверь. Каспер остался один.
– Панич Каспер, – огорченно сказала старая служанка, снова появляясь в прихожей, – господин профессор велел тебе сказать, что его нет дома… Что с сегодняшнего дня его никогда для тебя не будет дома!
Однако профессору Ланге это, очевидно, показалось недостаточным. Вслед за служанкой он немедленно выбежал в сени.
– И после всего, что произошло, ты еще осмеливаешься вламываться ко мне в дом? – срываясь на резкий фальцет, кричал он. – И это мой ученик Каспер, на которого я возлагал столько надежд! Ты оказался ничтожным невеждой, ничтожным и неблагодарным! И это сын доблестного капитана Берната! – Красивое лицо профессора пошло красными пятнами, и сейчас в нем нельзя было подметить и тени сходства с нежной и прекрасной Миттой.
– Но, пан доктор, разве уж такой непростительный грех – желание утвердиться в истине путем сравнения двух противоречивых учений? Сомнения, которые бродят сейчас в головах…
– Молчать! – гаркнул Ланге. – Сомневаются только выученики итальянских вольнодумцев да недоучки вроде Каспера Берната! Уважаемый отец Кристофор мне все поведал!
– Но, пан доктор…