Люди слушали в молчании. А при последних словах Андрея вновь загомонили, теперь, тут же, не отходя от крыльца, обсуждали, стоит ли бежать и куда бежать… Андрей расслышал.
— Бежать мне придется в дальние земли заморские! И нелегка участь беглеца. Вернусь ли — один Господь ведает! Помыслите, прежде чем решитесь бежать со мною…
Андрей повернулся и ушел с крыльца. Алексич и Василькович остались, их окружили, поднимались на крыльцо, говорилось о сборах и бегстве. А большая толпа медленно раздавалась, расходилась по домам своим…
Андрей подумал, что надо ведь снова заехать в Переяславль к Танасу. Надо ведь и Танасу бежать, спасать жену и детей. Дожидаться тартарского войска и Александра даже за самыми крепкими стенами — безумие, самоубийство!.. И подумав о семье Танаса, Андрей вдруг вспомнил о своей юной жене, о непростых отношениях с нею. Во все эти тревожные мучительные дни он будто забыл ее и не был у нее ни разу. Он обязан спасти ее, не подвергать опасности, в этом его долг перед ее отцом. Теперь он не думал о том, любит ли ее и что это за любовь, думал только о ее спасении, о ее безопасности. Было бы хорошо отослать ее к отцу, там она была бы под защитой верной отца и братьев, Даниил сумеет отбить ордынцев, не допустит их в свои города. Но пробраться к нему, соединить свои дружины с его войском сейчас невозможно. Сейчас открыт лишь путь на Север, и то надо спешить — Бог весть! — не закроется ли для Андрея и эта последняя дорога… Он приказал Петру позвать Константина. Пришлось ждать. Константин вошел, запыхавшись. Андрей не стал спрашивать, почему не скоро пришел, не до того сейчас. Константин с порога заговорил о сборах, о том, что набирается большое число оружных людей, но собрались люди и с женами, и с малыми детьми… И вдруг то, о чем Андрей раздумывал, как бы это сказать, сказалось просто…
— Передай Маргарите, чтоб собирала княгиню. Женщины с детьми поедут следом за оружными, как за войском едет обоз…
По выражению лица Константина он понял, что все решает верно…
…Теперь она часто ловила себя на том, что вдруг произносит про себя свое имя, и не с привычной мягкостью, как произносил отец, а как произносит он, Андрей, — Марина…
Она не знала в точности, что произошло. Общая суматоха затронула и ее покои, но она все еще не могла понять, не могла представить себе… Маргарита еще в Галиче держалась с ней почтительно, но все равно как старшая, взрослая. Маргарита была властная, но умела сдерживать себя. И теперь, когда Маргарита все ей объяснила о брате Андрея и сказала, что Андрей должен покинуть город и ей, и Маргарите, и Константину тоже придется бежать; и тогда она испугалась, она подумала, что Андрей отсылает ее к отцу… Сердце сильно забилось.
— К отцу? — как напряженно прозвучал ее голос… Она не хочет, чтобы Андрей отсылал ее. Когда он вот так, не приходит много дней, она не скучает, нет; но она не хочет, чтобы он отсылал ее к отцу. Она любит отца, но она хочет остаться здесь… или где-то… куда придется бежать… Она не совсем хорошо понимала, как это — «бежать»… Но только бы Маргарита не догадалась, как ей не хочется, не хочется…
— Я еще не знаю, — отвечала Маргарита.
И тогда она увидела озабоченность Маргариты, поняла, что Маргарита думает о своей судьбе, о своей жизни; и вовсе и не пытается Маргарита угадать, чего хочется и не хочется ее госпоже. Но это было хорошо. А плохо было то, что она поедет к отцу…
И когда Маргарита ушла, она сидела одна и думала. И сначала только обида тревожная и болезненная билась. Он отсылает ее! Но почему? Опасность? Его брат? Нет, это всего лишь предлог, а на самом деле он просто не любит ее! Он не любит ее!.. А что она скажет отцу? Отец велел ей беречь Андрея… Почему отец не поможет Андрею? Отец должен ему помочь… Или теперь, когда Андрей отсылает ее, отец тоже полагает себя свободным от всех своих обещаний и от всех договоров?..
Мысли о том, как не будет Андрея, сделались отчетливы. Не будет Андрея. Не будет неловких рук сильных, неловко обхвативших ее… тогда… Руки были твердые-твердые… все тело его было твердое, жесткое… И снова она будет жить в отцовом дворце, в своих покоях, будет вышивать, гулять в саду, раскрывать на мозаичной столешнице книги в красивых переплетах, в шахматы играть с прислужницами ближними… Теперь уже и не было обидно и больно, как будто душа ее уже умерла и ничего более не чувствовала, не могла испытать ни боли, ни обиды…
Снова пришла Маргарита, попросила дозволения сесть рядом с ней. Она позволила. Сейчас Маргарита скажет что-нибудь плохое, скажет о возвращении к отцу… Но Маргарита осторожно обняла ее, и она сразу почувствовала себя совсем худенькой. Маргарита сказала, что вести дурные и надо потому быть сильными и терпеливыми. Сказала, что земли ее отца — в тартарской осаде и не пробраться туда! И потому дорога их бегства ляжет на Север, в края совсем дальние…
Она поняла, что ее не разлучат с Андреем, Андрей не отсылает ее… И тотчас поняла, что угрожает опасность отцу, ее любимому отцу! А она даже и не сразу подумала о нем сейчас! И вот она заплакала. И Маргарита утешала ее, как маленькую девочку, и утирала ее мокрые от слез щеки тонким легким платом…
Надо было спешить. Люди из окрестных деревень уже искали убежища во Владимире. Тартарское войско двигалось вперед. Люди боялись.
Это было особенное войско. Нападая, ударяло тучей стрел, и под прикрытием этих многих стрел бросались в битву несметные пешцы с короткими мечами-ножами. Не надо было тратиться на их вооружение и легко заменить убитых живыми, такими же. Это был народ-войско, предвестник великой войсковой державы. И все были воинами — юноши, девицы, мужчины. И мужчины совокуплялись с женщинами, чтобы зачинать воинов, и женщины рожали воинов. Такое это было войско…
Андрей вновь на крыльцо вышел, к народу своего города. И сказал, что для Владимира опасности нет, потому что он, Андрей, покидает город, уступает город Александру. Александр пощадит жителей, не отдаст на разграбление стольный град, в коем сам же и сесть намерен…
И когда Андрей говорил, как покинет скоро этот город, старые женщины в толпе заплакали, будто теряли сына милого…
Ярослав-Танас увидел, сколько оружных людей следует за Андреем, не считая дружины Андреевой, и воинов Алексича и Васильковича, и тех воинов, что оставил тесть Андреев со своим человеком при зяте, с Константином…
— Эка полков с тобой! Глядишь, и одолеем!..
Андрей горячо принялся звать его с собою, доказывал, что невозможно покамест одолеть тартарские войска, ни у кого нет полков, наученных этому, разве что у тестя его, у короля Галицкого. Андрей убеждал брата, что сейчас биться с тартарами равносильно убийству своих же воинов! Ярослав спорить пытался. И тогда Андрей приводил самый сильный довод — вновь и вновь напоминал, говорил Танасу о жене и детях. Ярослав замолкал, но Андрей все равно чувствовал, что брат не оставляет мысли о борьбе с тартарами…
Андрей не хотел задерживаться в Переяславле. Танас — возрастный зрелый муж, его не потащишь с собою силком, не повлечешь. Женщины и дети Андреевых людей двигались под охраной малого числа воинов Константиновых подале от самих людей оружных. Андрей полагал, что так будет лучше, ведь отряды передовые тартарского войска могут напасть, а так выходит, будто женщины и дети никакого отношения к дружинам Андреевым и не имеют, и движутся подале, в стороне, и всегда можно их укрыть в лесу или в деревне сторонней от войскового пути. Но все-таки он тревожился. Его жена и Маргарита были среди других женщин. Константина он также отправил с обозом, хотя тому было явно не по душе такое приказание.
— Нет, иначе и быть не может, — сказал Андрей, — это мой долг перед князем Даниилом. Он тебя оставил охранять свою дочь!..
И Константин покорился и сопровождал женщин и детей вместо того, чтобы с дружинами идти, как ему бы хотелось…
И так и не уговорив Ярослава, Андрей со своими людьми покинул Переяславль. Он понимал, что теперь Александр достанет его на Руси везде, но все же мысль о том, чтобы покинуть Русь и сделаться изгнанником, безземельным, безудельным гостем при дворах чужих правителей, была ему страшна. Разумеется, Даниилов совет был верный, единственно верный совет. Но все же… А если Даниил отразит ордынцев, если сумеет прийти на помощь Андрею?.. Надо ли так торопиться бежать из русских земель? А если попытаться переждать, выждать время… хотя бы немного… Андрей посоветовался со своими ближними. Василькович и Алексич не возражали против того, чтобы переждать. Их тоже страшила участь изгнанников. Но Темер и Тимка стояли на том, чтобы двигаться в свейские земли тотчас и самой короткой дорогой. К Северному морю — и в свейские земли, к противникам Александра! И все же Андрей принял решение отправиться в Псков и попытаться переждать… Он выбрал Псков, потому что известна была супротивность Пскова Александру, уже пытались псковитяне отдаваться под покровительство немецких орденцев, но Александр тогда взял верх над немцами… Андрей потратил много очень логичных и горячих слов, доказывая Темеру и Тимке, что выждать в Пскове малое время — возможно и не помешает дальнейшему бегству за море. В конце концов упрямые старики согласились, то есть говорили Андрею откровенно, что попросту не в силах спорить с ним, что это он упрям, а вовсе не они…
Обоз двигался стороной. Иногда Андрей на самое краткое время задумывался о Марине и успокаивал себя мыслями о ее полной безопасности…
Но не удалось даже выбраться на дорогу к Пскову. Первые отряды войска Олабуги и Неврюя встали на пути. И все прибывали и прибывали несметные пешцы. И половодье это захлестывало Андреевы дружины…
Орда пошла на Андрея, о чем летописи говорили немного различно, а в сущности, одно и то же…
Ордынцы…
«…под Владимиром бродиша Клязьму… поидоша к граду Переяславлю таящеся… Встретил их великий князь Андрей со своими полками, и сразились обои поляки, и была сеча великая…»
«Иде Олександр князь Новгородская в татары и отпустиша и с честью великою, давше ему старшинство во всей братьи его. В то же лето здума Андреи с своими бояры бегати нежели царям служити и побеже на неведому землю с княгинею своею и с бояры своими и погнаша татарове в след его и постигоша и оу города Переяславля…»
Андрей понимал, что все безнадежно. И уклониться от битвы нельзя было никак. Оставалось только прорываться с боем через тартарское войско.
Он уже знал себя и потому не впал в панический ужас, когда битва увиделась ему хаотической страшной навалицей отчаянно дерущихся людей и храпящих коней. Да, он так и не научился понимать битву, как она складывается, выстраивается. Но только бы не растерялись Темер и Тимка! Нет, они растеряться не могут, не должны. Ведь кто-то должен понимать всю битву, как делается битва! Иначе люди будут гибнуть понапрасну, его люди, люди, которые пошли с ним… Это было бы невыносимо… И чтобы не думать об этом, надо было самому броситься в самую гущу битвы, в самую сечу… И когда под ним убили коня, его золотистого Злата, было больно душе… Но когда высвободился целый и невредимый, и ясно вдруг воскресли в сознании уроки Льва, и сознание не затмилось — действовало… тогда энергически двигался и полегчало душе… И вращал мечом, Полканом своим, как Лев учил когда-то… И уже чувствовал, как эта сила вражеских душ переходит к нему, на него… И понял, что за ним должны двигаться его воины, за ним, чтобы прорваться, спастись… И закричал отчаянно, до боли в горле саднящей:
— Держитесь меня! Держитесь меня-а!..
Пожалуй, с детства для Андрея человеческая насильственная смерть была не столько убийством, сколько простой жизненной обыденностью, просто жизнью. И сейчас — крики, отчаянные возгласы, громкие прерывистые стоны, кряхтенье, брань дикая, вопли предсмертные, хрипы, хруст страшный перерубленных костей, и все эти удары, все это разрубание, пронзание, громкое раздавливание — все это так и должно было быть…
Сейчас он был сильный. Он все делал верно, как Лев его учил. Все его существо, оно верно и умно воспроизводило уроки давнего пестуна. И сила врагов переходила к Андрею! И потому он отчаянно звал за собой Своих воинов… чтобы спасти их!..
Яркая жалость к этому множеству людей, доверившихся ему, озаряла его сознание. Жалость не за то, что были они достойны, хороши, добры, умны, достоинствами украшены, а просто потому, что их было так много и судьбы их зависели от его решений и действий… Он уже и не думал, что ведь и от Александровых решений и действий, и Ярослава, и других, имеющих власть… Нет, он брал все на себя. Это был его грех. Это он не смог разгадать намерения Александра, и потому теперь гибнут людские души — много… И мгновенно вспомнился старец Приам, умоляющий отдать мертвое тело сына… Ефросиния за книжным налоем… Его жена Марина… Даниил… подаст ли помощь?..
Людям Андрея все же удалось прорваться, хотя и потеряли многих. Константин прискакал со своими воинами и тоже участвовал в битве. И вот уже войско Неврюя и Олабуги словно бы сомкнулось за спиною Андреева войска и двинулось вперед, на Переяславль.
Оружные люди Андреевы сначала двинулись врассыпную, опасались, не кинутся ли их преследовать тартарские отряды. Но не было преследования, а то просто добили, перебили бы всех. Константин представлял себе, как тартары прошли мимо Владимира, как пошли сейчас на Переяславль… Константину было совершенно ясно, что Ярослав-Афанасий обречен и сопротивление его окажется бессмысленным и трагическим. Но Константин уже довольно понимал жизнь и потому не полагал Ярослава глупым упрямцем. Константин понимал, что смотрит на происходящее с князем Ярославом как бы со стороны, Ярослав же обретается внутри своего происходящего и потому и не может видеть далеко, видит все слишком близко и действует соответственно…
Люди Андрея подобрали раненых. Схоронить убитых не было возможности. Наконец снова соединились, сошлись вместе, в лесу. Где-то не так далеко остановились женщины и дети. Константин с несколькими воинами отправился, чтобы проводить женщин и детей к отцам, братьям и мужьям. Воины устали, раненые нуждались хотя бы в самом малом уходе. Константин досадливо думал о плаче женском и отчаянии… ведь столько убитых… Из ближних людей Андрея лишились Темера. Это была потеря, о которой сожалели непритворно. Потеряли человека истинно близкого, опытного и умного, ведающего жизнь и воинское ремесло-искусство… Тело его, разрубленное почти надвое, Константин решил похоронить как надобно. Отвезли погибшего в село, стороннее от битвы и дороги, и погребли на кладбище при церкви. Константин просил сельчан подобрать и других мертвых и похоронить в общей могиле — в скудельнице… Но было еще важное, что ему предстояло решать. С Алексичем и Васильковичем, с Тимкой он еще не успел переговорить; измученные, они крепко спали…
Константин ехал медленно и, чтобы не думать о том горестном и мучительном, что его ждало впереди, думал об участи Переяславля. Конечно, Олабуга и Неврюйі должны вознаградить своих воинов; и страшно подумать, как будут разграблены город и окрестности, я Суздальская земля, и Владимирская… Но почему, почему все так обернулось? Чего не предусмотрел князь Даниил Романович? Такого вероломства Александрова? На брата, по отцу родного, чужое войско двинуть… А чужое ли оно Александру? Да нет, если глазами Александра глядеть, это всего лишь карательное войско царя, которому и Александр подчинен, царя, у которого есть право поддержать князя, подвластного, и покарать княжеского врага… В чем упрекать Александра? В том, что он вдруг не передвинул очередную фигуру на доске игральной, а ударил противника ножом и не предупредил заранее? Но нет, не так! Игра все шла. И в ней главным был — Сартак, сын Батыя, он показал Александру свою власть и подчинил себе Александра. Но и Александру выигрыш — теперь Александр самый сильный из князей русских северо-восточных, едва ли не самодержец… Что толку во всех этих рассуждениях!.. Константин должен сейчас обдумать свои действия, должен решить! Князь оставил его во Владимире для бережения дочери своей. Константин прежде всего — человек своего князя… Подумалось об отце… Что предпринял бы отец, прославленный воевода, водитель полков Данииловых, дворский Андрей…
Женщины и дети владимирских беглецов расположились на опушке. Выпрягли лошадей, сами устроились на трех повозках и вокруг. Молодой княгине и ее ближним прислужницам отдана была заброшенная избушка, единственная здесь. Должно быть, охотники или бортники живали в этой избушке…
Только что миновала гроза, внезапно налетевшая, когда все укрывались как могли. И теперь похолодало, моросило…
Женщины сбегались к промокшим до нитки воинам Константина. Маргарита выбежала из избушки и бегом кинулась к мужу. И, несмотря на все свои тяготы и потери, Константин не мог не улыбнуться с радостью невольной, потянулся к ней с коня, быстро спешился и обнял ее. А она прижималась к нему и целовала его обветренное лицо и жесткую шею…
Марина сидела на лавке, ничем не застланной, у стола дощатого. Шум частых дождевых струй, налетевший внезапно, уже смолк. Она сидела, подпершись кулачком правой руки, а тонкая левая в большом суконном рукаве лежала на коленях, и пальчики невольно сжимались и разжимались. Константин, войдя, поклонился; Маргарита держалась за его спиной, будто робела. Молодая княгиня поднялась ему навстречу. Мгновение они смотрели друг другу в глаза. Константин проговорил быстро, что сейчас отвезет ее к Андрею, сейчас женщины и дети двинутся к воинам, к своим отцам, братьям, мужьям… Снаружи донесся плач, нестройные причитания… Константин поморщился…
Константин ехал рядом с ней. Седло было мужское, непривычное. Она молчала, ни о чем не спрашивала. Он не решался заговорить сам. Остальные двигались позади совсем, и Маргарита осталась вместе с остальными. С неба, с деревьев капало. Скользко сделалось. Копыта конские разъезжались, скользили, вязли в мокрой земле. Они двигались туда, где лес разрастался глуше, туда не пойдут преследователи, чужие в этих краях, побоятся.
А когда добрались, поднялся женский плач, запричитали, завыли жены и матери убитых, кинулись женщины и дети к своим раненым…
Для княгини прислужницы разостлали на повозке овчинную шубу. Она села на эту шубу и теперь была выше Константина, который стоял у повозки. Маргарита, жена его, стояла рядом с ним. Он понимал, что время упущено. Надо было говорить, когда вошел в избушку или пока ехали; тогда и надо было сказать, что он, Константин, и супруга его Маргарита всегда остаются верными людьми своего властителя и сумеют уберечь его дочь. И надо было сказать, что он, Константин, обдумает, куда теперь двигаться, какими путями, как доставить ее к отцу… Но время для таких речей упущено… Это все надо было говорить, когда они стояли и ехали рядом, когда он был над ней, высокий и сильный. А теперь она сидела над ним, тоненькая девочка, но княгиня, дочь и супруга князя… И в ее детском еще лице явилась некая определенность, задумчивость преобразилась в замкнутость энергическую какую-то…
Она спросила;
— Где князь? — и спросила отчужденно, без малейшей дружественности, как правитель обращается к подданному, когда правитель — правитель, а подданный — подданный…
И Константин сказал ей, что Андрея до сих пор не отыскали. Говорил и все опускал голову. Он сам не видел, но видели другие, как упал Андрей. Но после не отыскали его. Должно быть, он в плену. Тартарским военачальникам, возможно, было наказано пленить его. Отдадут его брату или повезут к Сартаку… Теперь Константин даже робел, говоря то, что еще недавно хотел говорить ей с настойчивостью. Он и теперь пытался настаивать, но робел… И все же сказал ей, решился сказать…
— Княгиня! Медлить нам нельзя. Надо уходить отсюда. Ни я, ни другой кто из ближних людей князя, мы не беремся предугадать, что решат предводители тартарские…
— Нет! — проговорила она. Громко проговорила, но было ощущение, будто выдохнула детски отчаянно и страстно.
И тогда ему легче стало настаивать на своем, потому что она снова перед ним явилась всего лишь пятнадцатилетней девочкой.
— Здесь оставаться нельзя, ежели задержимся — пропасть можем! — сказал решительно, по-мужски. — О людях помысли, княгиня! Люди наши пойдут против нас…
Она не шевельнулась. Молча сидела, окутавшись меховым плащом; шапочка и плат — обычный убор замужней женщины русской — скрывали ее золотистые волосы, и потому лицо казалось взрослее. Она не глядела на Константина, будто поверх его головы глядела.
— О людях неверных не печалюсь. Пусть разбегутся, пусть пропадут. Пусть! Но мы не двинемся с этого места. Не будет моего приказа, покамест не сыщут князя. Живого или мертвого!..
И выговорила это «мертвого» звонко и сильно…
И он, возрастный муж, не решился нарушить повеление княгини. В лагере заспорили. Часть людей положила двигаться на смоленские земли — там попытаться найти прибежище. Это было даже и не так худо, ведь с ними уходили женщины и дети, с которыми трудно было двигаться быстро. Но малая часть горожан со своими женами и детьми оставалась… И оставались воины, уцелевшие дружинники князя и бояр его, Алексича и Васильковича, и воины самого Константина. Снова отправились на поиски князя. Тимка отдавал распоряжения, приказывал, где искать, как идти…
Она неподвижно сидела на повозке. Даже Маргарита не решалась приблизиться к ней. Плащ распахнулся и упал с ее плеч, но будто не замечала, сидела, бросив руки на колени, поджав под себя ноги под платьем плотного сукна…
Когда Константин сказал, больно сделалось в горле— комок. Но не закричала. Она и вправду о людях не думала, не заботилась и не печалилась, даже о близких ей людях, о Константине и Маргарите. Только об одном Андрее. И она знала: он обо всех запечалился бы…
…С силой, с размаха обрушивался металл на металл. И громкий хруст, и крики — это были разрубаемые тела…
И сначала он не почувствовал боли. И не мог бы вспомнить, как это случилось… Он упал… Но кто это был, не мог бы сказать. Не мог бы описать этого человека. Еще удар на него рушился. Но он был в сознании, не упустил меча, отбился, хотя и с усилием… Тогда сделалась боль… Но все еще оставался в памяти; все время помнил, что его могут убить… Подумал, что кольчуга повреждена и что его могут просто затоптать… Уже не хватало воздуха для дыхания. Он был внизу, почти под ногами чужими, крепко обутыми, а воздух был там, наверху, уже почти недосягаемо… Он почувствовал боль в животе и слабость в руках и ногах… Усилия были мучительны, тело уже ощущалось тяжелым, и тяжело было усилием воли заставлять это тело приподыматься и тащиться по земле… Но он полз, отползал… Несколько раз темнело в глазах от приступов боли страшной… Когда голову снова приподнял, увидел овраг. Понял, что надобно туда… Дополз… В ушах шумело… Не мог понять, завершилась ли битва… Но понял, что ему нужно сделать… Прижал обе ладони к животу и покатился вниз по склону… Боль ударила, вонзилась… Кажется, вскрикнул коротко… Потерял сознание…
Когда очнулся, было темно. Шорохи слышались. Это была ночь, и звери жили. Сова загукала громко. Понял, что пусторукий теперь, безоружный, упустил меч… Вспомнился дворский, его восторженные и чуть безумные глаза навыкате… Ему тоже сделалось худо, и он едва не упустил копье… Иди все же упустил?.. Путались мысли о Марине, о князе Данииле, раскидывались перед внутренним взором, странно мерцая, горные луга, колыхались цветочные стебли в человеческий рост… Забытье сделалось… Но очнулся снова… Был день… Птицы щебетали громко… будто и не было битвы человеческой… Лес… Идет лес вглубь, вдаль… В лесу — разрушенный замок… Человек из материнского рода подносит Андрею сокола. Сокол сидит на тыльной стороне ладони, жесткой, задубелой, заскорузлой — без рукавицы ладонь… Мир и жизнь внезапно сделались огромны, и ощутилась возможность их понимания, но что-то надобно было сделать, сотворить, чтобы это понимание было…
Дождь ударил. И бил, и грохотал в этот ритм боли… Хлестало. И глаза ныли — затекала дождевая вода… Он задыхался. Каждый вдох — боль в животе… Он подумал вдруг, что ведь остались и другие неподобранные, сейчас умирающие от ран… где-то лежат… Он не хотел, как другие, не хотел этой кучной смерти… Застонал из последних сил…
Его несли. На плаще, должно быть. Сильно качало, и было больно.
— Мне очень худо? — тихо спросил. И сам подивился голосу, тонкому, будто паутинка…
Не слышал ответа…
Качание прекратилось. Лежал. Было очень больно. Лицу было холодно, в глазах — темнота…
…В повозке он очень мучился, трясло на ухабах. Тимка попытался везти раненого иначе. На переднюю луку седла приладили деревянные бруски и посредине положили плащи, уложили Андрея навзничь. Ехать надобно было быстро, и эта быстрая езда совершенно изнуряла раненого. Снова уложили его на повозку. Надо было доставить ему хотя бы малый роздых. Деревня выглядела совсем бедной. Изба топилась по-черному. Внесли его и уложили на лавку, на плащ, и покрыли плащом.
Она села у этой постели его, склонив низко голову и глядя на свои колени, сдвинутые под платьем. Слезы покатились по щекам, веки защипало… Посмотрела на его лицо, бледное, как мертвое. Вдруг раскрылись его глаза и выразили такую доброту, нежную такую благодарность… И сделалось ей неловко… Он смотрел так, будто любил ее. А она не знала еще, любит ли она его, так ли надо любить…
Он стал бредить ночью, рана сильно кровоточила, ноги похолодели. Тимка велел, чтобы сыскали круглый плоский камень. Нагрел камень, завернул в тряпку и приложил к босым подошвам раненого…
Она боялась, что он… боялась даже про себя произнести это слово — «умрет»… Он умрет, его не будет!.. Теперь было чувство, что, если это случится, и в жизни ее не будет никакого смысла…
Людей с ними оставалось все меньше. Отъезжали, находили себе прибежище. Из женщин теперь были только она и Маргарита. Теперь Константин держал его перед собой на седле. Было страшно, что он в беспамятстве не стонал… Ей хотелось прижать его к груди; казалось, тогда ему будет легче. И почему-то было стыдно открыть, обнаружить свою привязанность к нему, будто никто не должен был знать, видеть… Быстрый взгляд кинула на озлобленные лица вокруг и поняла, что им вовсе не до того… Она ехала рядом с Константином… Наверное, раненый чувствует, даже в беспамятстве чувствует, что она рядом…
Она не понимала, кто эти люди, которые дают им приют. И если погоня, будут ли эти люди покорны преследователям… В избах было угарно и пахло хлевом… От усталости она впала в какое-то отупение. И только его мучения давали ей силу думать, желать, стремиться к определенной цели. Была одна цель — спасти его…
Для нее истопили баню. Она пошла с Маргаритой, мылись низко, у самого пола, чтобы не угореть. После к нему пошла. Его уложили на лежанке, хозяева избы теснились в пристройке. Он был в памяти. Лицо его сильно осунулось, и выражение было тревожное, страдальческое, болезненное. Когда она подошла, сделалось напряженное выражение.
— Иди… — зашептал… и — чуть громче: — Иди… не делай мне больно…
— Но я не хочу уходить от тебя! — проговорила она беспомощно.
Он закрыл глаза и стонал. Ему больно было, его телу; он маялся. Она подумала, что ведь он хочет, чтобы она ушла, потому что он думает, будто ей не хочется видеть его. Ему больно от ее нелюбви к нему…
Но она стала сама ходить за ним и не боялась в этом черной работы. Он помочиться не мог, и Тимка заварил ему траву. И когда помочился, она так обрадовалась, как никогда в жизни не радовалась. К ее рукам привык, и она дивилась уверенности своих рук в уходе за ним, никогда прежде ее руки не были такими…
Андрей был силен и уже начал, хотя и медленно, выходить из болезни, которую причинила ему рана. Он уже подолгу бывал в памяти, уже все узнал о битве и о потерях. Приказал двигаться в Псков. Там дали им убежище временное в Мирожском монастыре. Но было ясно, что в Пскове им нельзя остаться. И здесь опасались Александра. Андрей сделался сумрачен и задумчив. С женой говорил мало. Он еще не мог встать и чувствовал боли. Попросил ее помолиться в соборной церкви Спаса Преображения. Сказал, какую молитву она должна говорить. Она пошла в церковь. Подняла глаза и перекрестилась на крест широкого купола. Со стен расписанных глянули на нее лица апостолов, будто живые, недавно совсем написали их. Она крестилась, творила поклоны, опускалась на колени и говорила молитву:
— Спасе, сшествуй и ныне рабом Твоим, путьшествовати хотящим, от всякого избавляя их злаго обстояния: вся бо Ты, яко Человеколюбец, можеши хотяй…
Сейчас она молилась об одном лишь Андрее. Это его должен был сохранить Бог. Ни она сама, ни другие люди не занимали ее сейчас…
Андрей был совершенно измучен, сломлен, удручен и еще очень слаб телесно. Тоска угнетала его душу. Разве не хотелось ему увидеть земли далекие, франкские, италийские?.. И видно, суждено ему быть в далеких землях. Но это не будет светлый пестрый юг, а холодный север; и не гостем явится Андрей, а беглецом гонимым…
Митрополит Кирилл возвратился во Владимир вместе с Александром. Вначале горожане были очень настороженны. Но люди своего времени, люди веков, названных позднее «средними», они привычны были к этой постоянной чехарде — смене правителей. Александр был умен, он знал, что те, кто поддерживал Андрея всерьез, теперь покинули город. И на оставшихся бояр и горожан не были им обрушены никакие кары. Это совсем успокоило людей. И лишь изредка вспоминали они своего сказочного мальчика, светлого юношу, правителя — жемчужную тучу, звездой падучей просиявшего и невозвратно исчезнувшего…
Александр попросил митрополита прочесть листы, которые нашел на столе в покоях Андрея. И вот, затворившись в крестовой, моленной своей комнате на митрополичьем подворье, Кирилл читал. Из маленьких буквиц, сплошным ковром узорным устлавших плотные пергаментные листы, складывались эти излияния горячего сердца Андреева…
Сначала он отложил в сторону листы с изложением истории неудачного похода Игоря Святославича на половцев. Изложение это явно не было довершено. Андрей излагал эту историю злосчастной битвы и поражения, будто странную какую-то сказку. Прежде так не писали на Руси. Пожалуй, сам Кирилл пытался написать так свободно, когда летописание вел в Холме, но и он не решился бы так писать, будто язычник… будто эллин Гомер воскрес в славянском обличье юного князя Андрея Ярославича…
«Се бо Готьскыя красныя девы воспеша на брезе синему морю, звоня Рускым златом, поют время Бусово, лелеют месть Шароканю…»
А это:
«Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, аркучи: «О, ветре, ветрило! Чему, господине, насильно вееши? Чему мычеши Хиновьскыя стрелкы на своею нетрудною крилцю на моея лады вой? Мало ли ти бяшет горе под облакы веяти, лелеючи корабли на сине море? Чему, господине, мое веселие по ковылию развея?..»
Но это было красиво. Кирилл решил сохранить эти листы. Он сам не станет ни дописывать, ни переписывать подобное писание языческое, но если кому на ум придет… Кирилл не супротивник… И решил сохранить…
И на отдельном листе запись была совсем короткая. Но что это было? Недовершенное послание Александру? Но тогда Кирилл по праву мог прочесть, ведь Александр не знал грамоте и все равно доверил бы чтение Кириллу.
Кирилл был человеком Александра, но он был одаренным человеком и свои понятия о справедливости имел. Он знал, что Александр потребует, чтобы в летописании об Андрее было записано дурное. И знал, что дурное это придется записать. Но для себя твердо положил непременно вписать в летопись и Андреевы слова. И суждено было остаться словам Андрея, горячим и страстным, жить во всем летописании русском…
«Господи, что есть, доколе нам межь собою бранитися и наводити друг на друга татар, лутчи ми есть бежати в чюжую землю, неже дружитися и служити татаром!»
«Господи! что се есть, доколе нам меж собою бранитися и наводити друг на друга Татар, лутчи ми есть бежати в чюжую землю, неже дружитися и служити Татаром!»
«Господи! Доколе нам ссориться между собою и наводить друг на друга татар? Лучше мне бежать в чужую землю, чем дружиться с татарами и служить им!»
И многие летописцы переписывали слова Андреевы и почитали его страдательным лицом…
«…приде Неврюи и прогна князя Андрея за море…»
И сам Кирилл, прежде чем разбранить князя Андрея Ярославича за «младоумных советников» и неправильное правление, не преминул заметить, что юный князь «преудобрен бе благородием и храбростию».
Митрополит прочел князю Александру все Андреевы записи, и тот нашел их ребяческими и пустословными и сказал митрополиту, что никакой опасности в них для себя не видит. И все так же показывая всеми своими интонациями и словами, что записи эти нисколько не тревожат его и никак не ценны, повелел уничтожить их. И это было единственное повеление Александра, не исполненное Кириллом.
Что же до Андрея, то внезапная лихорадка писания, охватившая его, когда жизнь его была на переломе, более не возвращалась, не повторялась. В дальнейшем он чувствовал себя все более измученным, придавленным жизнью, и уже не возникало желание определить и предать писанию мысли свои и чувства…
Александр не заговаривал об Андрее, но умный Кирилл хорошо понимал, что новый великий князь Владимирский все еще полагает младшего брата опасным для себя. И сам Кирилл молчал об Андрее в беседах с Александром, но все более уверялся в том, что случится нечто страшное с Андреем и сотворит это страшное Александр.
Кирилл размышлял об Андрее, о его великодушии, ведь Андрей не действовал потайно, благороден был. Думал Кирилл и о странном столкновении стремлений Андрея и Александра. Один стремился к союзу равных благородных, другой же — к самовластию. И разве могли быть сомнения в том, что другой победит?
И о Данииле, прежнем своем повелителе, думал митрополит Владимирский. Кирилл уже знал, какую помощь обрел ордынский военачальник Куремса в зловещем гнезде Болоховцев. Кирилл полагал, что сейчас Даниил справится с ордынцами и мятежными боярами. Но сможет ли и далее противостоять натиску Орды, подстрекаемой Александром? И ясно было, что идея союза южнорусского, поддерживаемого государями Запада, против Александра и Орды погублена. Кирилл видел победу Александра. И для себя Кирилл полагал быть на стороне победителя…
Андрею и его спутникам открыто предложили покинуть Псков. Андрей понимал, что ни Константин, ни Василькович и Алексич, ни Тимка не желают более нигде задерживаться, не видят в подобных задержках смысла. Надо было как можно скорее бежать на Север, покамест не протянулись, не дотянулись до них страшные руки Александра. Но Андрей не мог, не в силах был заставить себя, ведь это означало разом лишиться всего. И в отчаянии тихом и глубоком он готов был уцепиться за любую, малейшую возможность. Тем более и повод находился для задержки — рана все не закрывалась, не затягивалась; дороги плохие были и еще усугубляли болезненное состояние Андрея, подолгу оставался он в тяжком забытье, не в силах был ни есть, ни пить. И неожиданно для Марины Андрей, почти с ней не говоривший, вдруг заговорил моляще, слабым голосом просил ее настоять на том, чтобы они добрались до Новгорода и задержались там.
— Иначе я, должно быть, не вынесу этого пути, умру…
И Андрей, и она сама теперь опасались приказывать, слишком зависимы сделались от своих спутников. Она поговорила с Маргаритой, и обе женщины почти упрашивали Константина, указывали ему на болезнь Андрееву.
— Ведь он близко смерти!..
Константин и сам это видел, но видел и то, что вовсе не обязательно было двигаться на Север через Новгород… Но если эта последняя, тонкая, как паутинка, надежда Андреева сбудется все же? Александр уже во Владимире, занят устройством на новом месте. А если новогородцы сделают выбор в пользу шведов или тевтонцев? Тогда Андрею помогут… А затем… Но не стоит загадывать. Двинулись в Новгород…
А там не забыли еще мальчика-князя, встретили его хорошо, отвели ему и его спутникам подворье и дали людей для услуги. Константин привел нескольких человек, слывших сведущими в лечении ран. Они занялись раной Андрея. Тимка поглядывал и ворчал потихоньку, что мог бы и сам лечить не хуже, да и лечил ведь, разве без помощи оставлял Андрея…
Но вот когда Андрей осознал ясно, что такое для правителя быть совершенно беспомощным, прикованным к постели. Город кипел. Страсти накаляла борьба двух партий горожан — одни были за Александра, другие — решительно против. И Андрей, совершенно изнуренный болезнью, истерзанный слабостью, плакал, всхлипывал, как маленький мальчик. Он не мог, не был в состоянии вмешаться в эту борьбу, не в силах был даже показаться людям, говорить с ними. И он знал, что никто не заменит его, ни Константин, ни Алексич и Василькович; только он сам, князь, правитель природный, пусть изгнанный, может говорить с народом, что-то обещать, звать за собою… Но сейчас он ничего не мог…
Однажды, серым, хмурым днем, жена сидела в ногах его постели. Но ему было все равно, она не могла утешить его, и он даже не был благодарен ей за то, что она понимала его и не произносила ни слова. Вошел Константин, и она поспешно поднялась навстречу вошедшему и пошла к нему, будто хотела оттеснить, не допустить его к раненому… Они заговорили. Марина говорила тихо, чтобы не тревожить Андрея, но Константин уже не полагал нужным сдерживаться. Андрей слышал его слова: «Он должен знать… какой смысл скрывать от него!.. В конце концов он должен принять решение!.. Нет, я не предаю его и никогда не предам, но это право принимать решения остается за ним…»
Андрей попытался приподняться. Марина, стоявшая к нему спиной, почувствовала его усилие, обернулась, бросилась к нему, помогла…
— Что произошло? — спросил Андрей. — Я должен знать и принять решение…
Но оказалось, что принять решение сейчас невозможно. В Новгород прибыли воины Александра, возглавляемые одним из его воевод. Подворье, где остановились Андрей и его спутники, уже было оцеплено. По дошедшим слухам, приказ Александров был — доставить Андрея во Владимир…
— Какое может быть здесь решение! — тихо и сумрачно заговорил Андрей. — Спасайте свои жизни, как можете. Я уже ничего не могу… Просите, чтобы вас отпустили… И я буду просить о пощаде вам…
— Какие речи, Андрей! — Константин порывисто кинулся к его постели.
Марина замерла поодаль, прижав ладони к груди.
— Ну-ка ложись, ты еще слаб, тебе нельзя долго сидеть… — Константин бережно уложил Андрея. Теперь это не был подданный, рассуждающий о выгоде или невыгоде своего положения. Не было теперь здесь правителя и подданного, были двое юношей-друзей. — Никто не оставит тебя, никто из наших! — сказал Константин решительно. — Что бы там ни было, мы разделим твою судьбу. Дмитр и Андрей тоже так решили. — Он имел в виду Андрея Васильковича и Дмитра Алексича. — О Тимке я и не говорю! — Константин невольно засмеялся, ему показалось смешным подвергать сомнению преданность старого охотника.
Андрей посмотрел искоса на замершую Марину и сделал Константину знак наклониться.
— Я не вынесу дороги, когда повезут меня во Владимир, — прошептал Андрей. — Но прошу тебя позаботиться о ней, я знаю, ты и Маргарита, вы все сделаете для нее. И если сможешь, окажи помощь Андрею, Дмитру и Тимке, я в большом долгу перед ними. И пусть Даниил Романович не поминает меня лихом…
— Оставь эти речи, Андрей! — Константин заговорил даже сердито. — Покамест не думай ни о чем плохом. Думай только о своем выздоровлении. Сейчас усни, тебе надо больше спать, сон для недужного — лучше всяких снадобий. И помни твердо: ты не один здесь. Мы не оставим тебя. Будем изыскивать возможность бежать, спасем тебя!..
Ослабевшая от болезни, исхудалая рука Андреева легла на руку друга. Андрей устало закрыл глаза…
Но эта неожиданная весть о том, что они, в сущности, в плену, все же воздействовала на раненого, измученного, тяжело. Не в силах бороться с нарастающей слабостью, он лежал в полузабытье. Изредка приоткрывал глаза и смутно различал руки и лица кругом себя. В рот ему вливали осторожно, помалу, жидкое кушанье и укрепляющие травяные отвары, перевязывали рану, обмывали его…
Странный шум вдруг пробудил его. Андрей широко раскрыл глаза, почувствовав совсем близко чей-то внимательный взгляд…
К нему склонилось молодое лицо. Голова была непокрыта, светлые волосы падали вдоль щек… Это лицо, узкое, подобное светлому клинку, эти глаза, высветленные холодным северным небом, все это было Андрею странно знакомо… И, как это часто бывает, он ощущал сейчас, что может, должен легко вспомнить, и не мог вспомнить…
Неведомый знакомец увидел, что Андрей раскрыл глаза. Андрей увидел темный кожаный нагрудник, пальцы сильной руки ушли за ворот, и вот уже закачались перед глазами Андрея на темном шнурке нательный крест этого человека и еще какой-то маленький предмет, побольше колечка…
— Андерс! — сказал человек. И заговорил. Слова были похожи на что-то знакомое, но непривычны. Он понял по выражению Андреева лица, что Андрей не может понять его. С улыбкой приложил кончики пальцев правой руки ко лбу, тотчас опустил руку и заговорил с Андреем на латыни. От слабости крайней сделалось у Андрея головокружение. Он едва разбирал отдельные слова. — Андреас… Хенрикус… кольцо… серьга… — Человек взял его руку и указывал на колечко железное…
И тогда Андрей вдруг вспомнил!..
— Да… Хенрикус… Хайнрих… я помню… как… ты здесь?.. Как ты здесь?.. Что это?.. — Андрею трудно было говорить связно.
И было странно видеть ту давнюю детскую свою, первую серьгу, которую он отдал пленнику своему, когда отпускал его на свободу…
Обрадованный тем, что Андрей узнал его, Хайнрих заговорил оживленно и быстро, снова вмешивая в свою латынь шведские и немецкие слова и фразы. Они приплыли в Новгород на двух кораблях, он, Хайнрих, и Олав Якобсон. Олав — старше и опытнее, и ярл доверил под его начало дружину большую. Но и под началом Хайнриха немалая дружина. Они возвращаются из далеких земель, которые зовутся Серкланд
[3], везут рабов для продажи и много других редкостных товаров. Остановились в Новгороде и начали торговлю. И вскоре Хайнрих узнал, что в городе нашел убежище конунг Андерс из Владимира, бежавший от войска тартаров… Это «бежавший» расслышал Андрей, и больно сделалось. Неужели слух пойдет о его трусости?..
— Я бился до последнего… — проговорил он едва слышным голосом.
— Не тревожься, всем ведома твоя храбрость, — отозвался Хайнрих и продолжил свой рассказ.
Хайнрих узнал о том, что Андрей ранен и тяжело болен; и о том, что прибывшие в город Александровы люди теперь держат Андрея и его спутников в плену; узнал и о спорах в городе. Он решил во что бы то ни стало помочь Андрею и уговорил Олава, причем главными доводами послужило то, что Александр — давний противник ярла Биргера, правителя шведов, и потому Биргер несомненно одобрит спасение ими Александрова противника. Новгородцы, впрочем, побоялись участвовать в деле спасения Андрея, решили не трогать присланных Александровых дружинников, держать нейтралитет. Люди Олава Якобсона и Хайнриха налетели на подворье, окруженное дружинниками Александра. Те вступили в бой и были разбиты…
— Но медлить нельзя, Андерс! На шнеках
[4] наших паруса подняты! Спутники твои готовы!..
Андрей ничего не мог сказать, оставалось только подчиниться нежданному спасителю. Хайнрих закутал его в меховой плащ и поднял на руки…
Резкий, пронизанный ветровитой свежестью воздух и тряский ход коня заставили Андрея вновь потерять сознание. А очнувшись, увидел перед собой корабль свейский, тот, из детства своего, из того давнего детства, где остались отец, Лев, Анка; свейский корабль, на котором поплыть мечтал, — корабль дубовый, резной весь и стройный, вперед вытянутый, а парус прямой в клетку косую…
Хайнрих понес Андрея на корабль, вверх, по мосткам…
И снова Андрею немного полегчало. И снова он мучительно цеплялся за малейшую, тончайшую паутинку надежды. Впереди были владения Тевтонского ордена, земли, населенные эстами, летами и ливами. Александр — давний противник тевтонцев. Не поддержат ли они Андрея воинской силой? Впрочем, кажется, никто, кроме самого Андрея, в это не верил.
— А ежели поддержат, после чем расплачиваться будем? — спросил осторожно Василькович…
Корабль качало на волнах, Андрей полулежал, опираясь на подушку, его мутило… Чем расплачиваться? По всем раскладам выходило, что не чем иным, как вольностью Новгорода. Но разве этого Андрей хотел? Разве он собирался лишать новгородцев республиканского их правления? Разве сам не осуждал за подобные намерения Александра? И что же теперь? Отдать, пообещать Новгород тевтонцам в обмен на эту помощь воинскую? Это было бы подло! Нет, он не будет, не может давать таких обещаний…
— Там… поглядим… — отвечал Андрей. Кто станет поддерживать его, безземельного, раненного, окруженного всего лишь горсткой преданных спутников и… ничего не обещающего?.. — Попытаем хоть… глядишь… — В сущности, Андрей не настаивал, не приказывал — просил.
И ему уступили, его просьбу исполнили, как исполняют последнее желание умирающего.
Корабль Олава Якобсона поплыл вперед. Корабль Хайнриха Изинбиргира пристал в гавани Риги, крестоносной крепости. Андрея снесли на берег. Уже задували холодные ветра. Острый шпиль Домской церкви проглядывал сквозь темные тучи… В Риге задержались недолго. Андрей мучился слабостью, говорить не мог. От его имени говорили Константин и Хайнрих. На прямой вопрос, поддержит ли Андрея свейский правитель ярл Биргер, Хайнрих отвечал, что этого знать не может, он всего лишь воин, решения ярла неведомы ему и никакие полномочия в этом деле не даны ему ярлом… Вскоре после этой беседы им откровенно намекнули на то, что лучше всего им будет продолжить свой путь в свейские земли…
В Ревеле, называемом еще Колыванью, принудило их остановиться тяжелое состояние раненого. Андрей совершенно утратил надежду, пал духом, и ему вновь сделалось хуже. Им позволили какое-то время оставаться в городе, но время это ограничили. Жилище, отведенное им, было совсем бедным. Содержание им отпускали настолько скудное, что женщины, княгиня и Маргарита, вынуждены были отдавать торговцам свои украшения за свежее мясо и мягкий хлеб. Лекарственных снадобий, так необходимых Андрею, не находилось в этом городе. Никакого почета им не оказывали. Константина очень все это насторожило. Он решился поговорить с Хайнрихом. Что все это значит? Быть может, сюда дошли слухи о нежелании Биргера не только поддерживать Андрея в дальнейшем, но даже и вовсе принимать его… Хайнрих выслушал Андреева ближнего, хмурясь.
— Даже если это и так, — сказал Хайнрих, — что с того! Мир велик. Андрей не пропадет, он воин. Достало бы ему только сил оправиться от раны. Когда-то он подарил мне свободу, теперь я не оставлю его в беде. Но я не верю в то, чтобы дошли подобные слухи. У ярла Биргера нет оснований не принять Андрея, Александрова врага…
Эсты, давние насельники этих мест, звали Ревель Даллином — «Датским городом», некогда город основали даны, воздвигнув для себя крепость. Крепость эта и сейчас высилась на скалистой возвышенности, вокруг нее расположились кварталы Верхнего города. Лет шесть назад король датский Вольдемар II продал Ревель-Даллин Ливонскому ордену. Город не был особенно большим, жилища теснились вокруг замка магистра и соборной церкви Святого Олая с высоким шпилем.
Еще рано было Андрею пускаться в путь, но их торопили. Часть дружинников порешила остаться и примкнуть к орденцам. Теперь и вправду оставалась с Андреем горстка людей. На корабль несли его на носилках деревянных, подостлав плащи. Он увидел, как подходят Маргарита и его молодая жена, которой еще не минуло шестнадцати. Он подумал, как плохо должно быть ей, привычной к роскоши, а теперь у нее в услужении одна лишь Маргарита. Жена его подошла к носилкам и пошла рядом, оправляя плащ, которым он был покрыт. Она тоже была закутана в плащ и казалась совсем худенькой, хрупкой. Но теперь она шла близко, и он не видел ее, видел только руки, как она оправляла его покров…
Его морем везли, труднобольного. Холодно было на море. Приступы озноба изнуряли его. Он бредил на непонятном языке. И никто не понимал его слов. Это был язык его дальнего детства, мордовский диалект. Андрей застудился, разболелся совсем. Пришлось причалить к острову Готланд, название которого означало — Божья земля. Приют нашли в городе Висбю, это был город Ганзейского торгового союза. Хайнрих обрадовался встрече с единоплеменниками, возможности говорить на родном языке своего отца и деда, которому выучился от них. После холодного Варяжского моря казалось тепло в городе, окруженном башенными стенами, на извилистых улицах, среди высоких домов с каменными резными арками и белокаменных храмов, островерхих, с розетками. Это был многолюдный торговый город, было здесь торжище не хуже новгородского. Власти городские отвели Андрею и его спутникам хороший каменный дом и дали в услужение людей. Здесь нашлись и лечители, и нужные снадобья. Никто не торопил, не гнал беглецов. Но задержаться пришлось надолго, Андрей был очень болен. Лечители советовали поить его виноградным соком и давать ему виноградные ягоды. Никто из спутников Андрея никогда прежде не видел винограда; они даже не знали, что из виноградного сока изготовляют заморское вино, самое вкусное и сладкое. И были они удивлены, разглядывая тонкие-тонкие ветки, переплетение узорных листьев, гроздья нежно-прозрачных округлых плодов. За городскими стенами, внутри, у самых ворот, были виноградники. И вправду виноградный сок оказал целительное действие, Андрей стал поправляться быстро.
Он от отца слыхал о виноградниках, много их было в Картлийском царстве, куда забросила прихотливая судьба незадачливого князя Георгия, Юрия Андреевича, сына Андрея Боголюбского. И думал Андрей Ярославич о судьбе своей. Никогда не увидать ему теплых заморских краев, его судьба — холодный Север…
Андрей начал вставать, после и ходить. Но ходил еще скорчившись, как-то перегибаясь набок. Марина умоляла его прилечь, не утомляться, поберечь себя. Но он, всем своим существом сосредоточенный на том, чтобы перемочь слабость, не был внимателен к молодой жене. Он очень боялся так и остаться кривобоким калекой, он скоро уставал, но все равно заставлял себя вставать и ходить. Константин тихо и немногословно поддерживал его в этом желании, ободрял. Также и лекарь-иудей говорил, что выздоравливающий уже должен побольше двигаться. Но Марина видела это болезненное выражение на лице своего Андрея, как прикусывал верхнюю губу, сдерживался — не стонал… и она плакала тихомолком, чтобы он не слышал и не видел, плакала от жалости к нему…
Поплыли дальше. Теперь уже напрямик в свейские земли. Теперь, когда Андрей поправился, путешествие в море Северном начало занимать Марину. Холодное бурное море, синее и свинцовое, было красиво. Кроме нее и Маргариты, на корабле были еще женщины, уже немолодые, низкородные. Они были взяты в дальний поход нарочно, чтобы воины могли удовлетворять свою нужду в совокуплении, эти женщины и пищу готовили. Хайнрих рассказал, что когда-то правители брали в дальнее плавание своих жен и наложниц, о тех временах жива еще была память.
Хайнрих теперь много рассказывал. Андрей, способней к овладению чужеземными наречиями, уже выучился понимать по-свейски и по-немецки, и теперь им была легче говорить. Вместе со здоровьем возвращалась к Андрею и жадность к новым познаниям, он расспрашивал Хайнриха, слушал его внимательно, хотел знать о той земле, где придется ему жить.
Ярла Биргера Хайнрих назвал человеком сильным и непростым, и это вышло несколько уклончиво. И Андрей понял, что, если не строить иллюзий, эти определения — «сильный», «непростой» — будут означать интриганство и беспощадность, как у Александра; и еще — Биргер поможет Андрею, если сочтет подобную помощь выгодной для себя… Тоскливо было думать обо всем этом. Но Андрей сейчас был здоров, силы возвращались к нему, хотелось надеяться; и в глубине души он и надеялся уже на какое-то радужное чудо, которое свершится вопреки логике. И ведь уже свершались в ею Жизни такие чудеса…
Хайнрих сказал, что хорошо, что с Андреем нет большой дружины, ярл Биргер не захотел бы допустить в слои владения опального правителя из чужих земель с многими воинами. И снова Андрей с грустью и странным удивлением осознал, насколько беден сейчас, всего лишен — горстка верхних людей — и ни земель, ни богатства… И никого, кто бы поддержал… Танас? Жив ли? Даниил Романович? Далеко, и если и позаботится, то не об Андрее, не оправдавшем его надежд, но лишь о своей дочери, просто может забрать ее; такое случалось; кажется, Мстислав Удалой забирал свою Феодосию от Ярослава… Но Даниил Романович далеко…
Хайнрих рассказывал о землях, куда они плыли, населенных свеями и йотами. Ярл Биргер знатного рода, но род этот не свейский, а йотский. Отсюда и распря Биргера с Фолькунгами, знатным свейским родом…
— Королевская власть не передается по наследству, короли избираются горожанами и свободным крестьянским сословием…
Андрей удивился, заинтересовался и подумал, что это, пожалуй, похоже на Новгород…
— Ярл — это правитель при короле, он осуществляет, претворяет в жизнь королевскую власть. Биргер был ярлом еще при Эрике Эриксоне Шепелявом, с которым не ладил. А когда выбирали нового короля, Биргер полагал, что на этот раз выберут его самого. Но его сила пугает; если он сделается королем, то уже будет править самовластно. Однако совсем устранить Биргера от власти — это невозможно, он умен и силен и умеет принимать решения верные. И потому королем избрали его сына, четырнадцатилетнего Вольдемара, и при нем Биргер и состоит ярлом — правителем. Года два тому назад Биргер совершил крестовый поход на земли финнов, называемых на Руси «чюдью», и расширил королевские владения…
Андрей едва сдержал улыбку. На эти земли ведь и Александр зарится. И он, Андрей, сейчас добирается к противнику, к врагу своего старшего брата. Быть может, придется и в походах участвовать, если и не против самого Александра, то уж, во всяком случае, нарушая его выгоду. Но эти «чюдские земли» Андрей бы отдал Биргеру, не стал бы за них держаться. Если — права на эти земли в обмен на помощь — Андрей согласится. Что-то подсказывает сознанию: Руси чудью не владеть. А даром людей класть в походах напрасных на чудь, зачем оно! Своих подданных!.. Ах, если теперь снова сядет Андрей на владимирский стол, уж будет знать, как править, люди будут за него!.. Но внезапно пробудившееся холодное чутье подсказывало исподтишка, что людям вовсе не тот правитель по сердцу, который заботится об их благе, людям сильный люб; и пусть этой своей силой давит их, терзает, а все люб!..
Хайнрих говорил, что прежде главным городом королевства был город Упсала на реке Фюрис, на озере Мелар, там, где скалистые лесистые острова, там были города Старая Упсала и Эстра-Арос. Но племена эстов то и дело совершали набеги на земли вокруг Мелара, сожгли портовый город Сигтуну; и вот ярл Биргер сказал, что «на ворота Мелара повесит он замок». И теперь превращает он крепость Стокгольм в укрепленный город, заключает торговые договоры с Ганзой, немецким купеческим союзом. Однако жить в Стокгольме Биргер не хочет, до его замка и крепости еще предстоит добираться…
Пристали к скалистому острову малому. Здесь водилось много кабанов, снарядили охоту. Впервые после тяжелой болезни Андрей решил отправиться на охоту. Близкие еще находили его слабым и тревожились за него. Но отговаривать побоялись, он мог бы оскорбиться, зачем они полагают его немощным!.. Молодая княгиня велела Константину не спускать с Андрея глаз… Но, слава Богу, охота прошла удачно, и среди копий, пробивших щетинистую шкуру большого зверя, оказалось и Андреево копье. Он был весел и не чувствовал себя усталым. Разожгли костры, кабана разделали, жарили мясо.
Андрей увидел, как воины с корабля громко произнесли непонятные слова и бросили в огонь куски мяса. Андрей вопросительно посмотрел на Хайнриха.
— Совершают жертвоприношение, — тот усмехнулся.
— Разве они язычники? — удивился Андрей; он слыхал, что насельники свейских земель — христиане.
Оказалось, четыреста лет назад прибыл из Германии на озеро Мелар апостол Севера, святой Ансгиарий. Но разбойники напали на его жилище и сожгли все его скудное имущество, кроме не имевших для них цены Библии и рукописей. Тогда король созвал тинг — вече, но в спорах победили те, которые не желали изгонять проповедников Христова учения. А еще через двести лет появился первый король-христианин, Олав, признанный святым, он долгое время прожил в Киеве, при дворе Ярослава Мудрого; говорили, он был влюблен в Ингигерд, супругу Ярослава, и она отвечала Олаву взаимностью, они ведь с юности любили друг друга, но отец предпочел выдать ее замуж за русского конунга. Известны случаи, когда по молитве святому Олаву исцелялись от болезней. Но лишь недавно христианство внедрилось широко в свейских и йотских землях. И имеете с Христовым учением пришла и латинская письменность; прежде здесь высекали особые знаки — руны — на камнях…
— Но этот обряд, который мы видим сейчас, вовсе не говорит об особой приверженности христианству, — заметил Андрей.
Хайнрих с улыбкой отвечал, что особой приверженности, конечно, и нет, люди помнят своих старых богов и приносят им жертвы и рассказывают о ш. х красивые предания. Рассказывают о боге грома и молний, имя которому — Тор, и о Локе — злом боге; и о небесном светлом царстве, именуемом — Валгала, где вечный пир длится для погибших в битвах воинов храбрых, они пьют сладкие крепкие меды, и валькирии — прекрасные небесные девы — ублажают их. Рассказывают о борьбе добра и зла; о том, как устроили боги шутейное игрище, и слепой бог Гедер, бог тьмы, ударил ветвью Бальдера, бога добра и света, и пронзил его; а Нанна, прекрасная богиня, супруга Бальдера, сожгла останки мужа, натерлась пеплом, и зачала его вновь, и родила на свет…
Андрей сам не знал отчего, но вдруг представилось, как его жена Марина у костра потухшего, совсем нагая, натирается пеплом; и отчего-то показалось это очень смешно, и он стал смеяться, звонко, молодо и прерывисто… Он оглянулся и заметил, что все его спутники собрались у одного костра, только он не остался с ними. Константин увидел, как обернулся Андрей, быстро подошел и с поклоном передал, что княгиня зовет князя, трапеза готова. Андрей почувствовал раздражение. Да, он благодарен ей за то, что она не покидает его, хотя ведь это всего лишь исполнение долга супруги; и это вовсе не означает, что она обрела право распоряжаться им!..
— Скажи княгине, что я буду есть с моим другом Хайнрихом!..
Константин снова поклонился и отошел. Хайнрих молчал. Принялись за еду.
— А ты женат? — Андрей только сейчас надумал задать Хайнриху этот вопрос.
Хайнрих отвечал, что покамест еще не женился, это не так просто, за хорошую жену из богатого рода нужно платить выкуп немалый. Да и всякое может быть. Вот Олав Якобсон, с которым Хайнрих в Серкланд ходил и был в Новгороде; племянник Олава взял в жены младшую сестру Хайнриха, но совсем скоро этого юношу нашли убитым. Говорили, будто бы это дело рук Рагнарсонов, девушку из их рода племянник Олава прежде обещался взять в жены…
— И что же ты, — спросил Андрей, не задумавшись, — отомстил?
— Я чужак, наемник, за мною род не стоит, — отвечал Хайнрих суховато, уже и сам сожалея о своей откровенности; он вовсе не хотел, чтобы Андрей полагал его трусом…
Подошла Марина и села на большом камне, чуть поодаль от них. Андрей искоса глянул, увидел ее склоненную низко голову и тонкие пальцы, охватившие колени поверх платья суконного. Андрей подумал, что ведь, наверное, нелегко смиряться и терпеть лишения дочери гордого короля Даниила. И прежде она казалась Андрею сказочной девочкой-птицей, песенной королевной, а теперь что же — докучная жена?.. Он устыдился, поднялся, подошел к ней, протянул дружески хороший кусок жареного мяса. Она взяла и, не поднимая глаз, начала есть. Андрей видел ее белые зубы. Должно быть, она проголодалась, но вот без него не хотела есть. Он сел рядом с ней.
— Дай и мне, — сказал он.
Она молча отдала ему надкусанное. Он оторвал себе, громко прикусив, и снова отдал ей мясо. Она еще откусила и отдала ему. Смеясь, как дети, они рвали жесткое мясо руками и зубами, передавая друг другу. От костров поглядывали на них с улыбками веселыми и дружелюбными…
«Полночное солнце»
вот желание почти мучительное душу охватывает; мучительное желание, чтобы все эти люди — без лиц, порою даже и без имен — и не люди вовсе, а всего лишь слова скупые путаные, писанные и переписанные писцами и переписчиками многими, — и чтобы ожили, показались нам!..
И вот они, хранилища древних документов, — государственные архивы Осло — столицы Норвегии, богатейшая библиотека Стокгольма, университетские библиотеки в Упсале и Лунде.
Вот в «Королевских сагах» норвежских мы раскрываем «Сагу о Хаконе Хаконарсоне» и читаем о «конунге Андерсе». И в Государственном архиве Стокгольма среди тринадцати тысяч уцелевших от средневековья записей и свидетельств мы ищем нужное нам. С конца XV века документы хранились у епископов стрегнесских, в течение долгого времени занимавших должность государственных канцлеров. Страшный пожар 1697 года уничтожил большую часть королевского замка, и много подлинных документов погибло. Но, к счастью, остались копии…
И мы поднимаемся на второй этаж архива. Четыре комнаты вдоль фасада — здесь можно заниматься. В глухих шкафах — пергамента, карты, старинные книги, письма королей. Вот один из самых старых документов — 1160 года — за сто лет до прибытия Андрея Ярославича — «конунга Андерса» — в свейские земли — письмо архиепископа Стефана Упсальского — писано по-латыни. А вот самый старый документ уже на шведском языке — 1333 год, на Руси уже почти пятьсот лет пишут кирилицей по-славянски… Вот прибытие святого Ансгиария — апостола Севера — можно датировать с большей или меньшей точностью — IX век, 830 год, вероятно… К началу второй половины XIII века свеев и йотов уже можно полагать христианами, хотя и памятующими твердо свои языческие корни; такими их и застает Андрей Ярославич… Вот «Эрикова хроника», повествующая о ярле Биргере… Вот все датировки, такие точные на вид и такие приблизительные на самом деле… Ярл Биргер — основатель династии Биргерсонов — время рождения —? — вопросительный знак, умер в 1266 году — наверное, пережил немного своего гостя Андрея Ярославича; с 1247 года правил при Эрике Эриксоне Шепелявом, с 1250-го — при короле Вольдемаре I, своем родном сыне; с 1248 по 1250 год воевал финские земли, с 1252 года начал превращать Стокгольм в укрепленный город; первые упоминания в шведских источниках о Стокгольме, будущей многовековой столице, и о прибытии Андрея Ярославича приходятся на один год — примерно 1252-й. А что дальше? 1397 год — Кальмарская уния — норвежские, шведские и датские земли объединены в одно государство… XVII век — распад Ганзейского торгового союза… Но нет, это нам сейчас не нужно. И потому остановимся с благодарностью на трудах шведских ученых, историка Сэмюэля Ульвинга и архивиста Артура Кетиля, собравших все скандинавские сведения о том, как жилось Андрею Ярославичу в королевстве, управляемом ярлом Биргером…
…Сошли с корабля и двинулись к резиденции ярла Биргера. Сначала ехали на конях берегом морским. Волны перекатывались округло, устремлялись к берегу. Внезапно Андрей не смог сдержать изумленного возгласа. Все оборотились к нему. Вытянутой рукой указывал он на море. Ближние Андреевы также были изумлены. Далеко в волнах мелькнули женские фигуры, полнотелые, с обнаженными грудями. Хайнрих Изинбиргир и его воины усмехались. Хайнрих подъехал к Андрею.
— Неужели это и есть морские девы? — спрашивал Андрей взволнованно, искренне. — Я слыхал, твои дружинники говорили о них…
— Это всего лишь тюлени, животные моря, — пояснил Хайнрих. — В море много чудес. Как-нибудь снова пойдем с тобой на корабле, я покажу тебе китов — это преогромные зубастые рыбы, воду они выпускают из пастей высокими фонтанами…
Над берегом нависали темные скалы, и тучи птиц вились над ними, громко крича. Это были гаги, выстилавшие свои гнезда мягчайшим пухом. Люди лазили на высокие скалы — добывать гагачий пух, но это было не так легко, можно было и сорваться вниз.
Долго ехали пустынным берегом, после встретили рыбаков, которые ловили треску. На крепкие длинные бечевы прикреплены были лесы с крючками, на каждой бечеве — более тысячи лес. Такие сети забрасывали в море почти на полдня. А вытянув сети, тотчас принимались потрошить рыбу, распарывая быстрыми движениями ножей до самого хвоста. Отрезанные головы кидали в бочки, после они пойдут на корм скоту. Особые бочки наполняли икрой. Хайнрих отозвал в сторону главу рыбаков и говорил с ним. Андрей загадывал: если местные встречные жители будут принимать его и его ближних хорошо, стало быть, и Биргер не окажет ему дурного приема… Поодаль на жердях вялилась распластанная рыба. Хайнрих сказал, что можно спешиться и отдохнуть. Глава рыбаков повел их под навес. Угостили их икрой, вяленой рыбой и соленой — из бочки — треской, которая называлась «лабардан». Рыбаки подошли к навесу и смотрели, тихо переговариваясь. Дивились тому, что Маргарита и Марина прикрывали лица концами головных платков, смущенные пристальными взглядами чужих мужчин. Здесь, в этих северных краях, женщины никогда не прикрывали лица…
Двинулись от моря в глубь земель ярла Биргера. Древесные заросли — сосны, ели, северные березы — напомнили Андрею родные места. Хайнрих сказал, что дальше— южнее — растут и дубы и буки. После выехали вновь на равнину. Обломки скальные поросли мхом седым и низкорослыми деревцами. Андрей уже знал от Хейнриха, что еще дальше — но уже на севере — пасутся бескрайние стада северных оленей. А здесь камни и скалы будто нагромождены были руками сказочного великана, и называли такие нагромождения «скугами», и трудно было здесь обрабатывать землю.
Упсала — прежний стольный город — увиделась почти безлюдной, заброшенной. Проехали мимо городских стен туда, где стеной высились вечнозеленые сосны и пенился водопад, пленительный высотой, силой и красотой.
— Трольгетта — Шапка Великана, — показал на ниспадающий водный поток один из дружинников Хайнриха…
«Должно быть, того самого великана, который нагромоздил скуги…» — подумалось Андрею.
Спешились и глядели на водопад. Андрей почувствовал, что жена его печалится. Может быть, под этим северным небом ей сейчас вспомнилось невольно высокое голубое небо над Карпатскими горами, звонкое течение южных вод… Андрей взял ее за руку и подвел к своему коню. Взобрался в седло и протянул ей руку. Посадил ее на седло перед собой, и она прижалась лицом к его груди… Мерный стук его сердца, исходящее тепло его тела наполнили Вселенную…
— Возьми и ты меня… — сказала Маргарита мужу — тихо и грустно.
И Константин, ни на кого не глядя, поцеловал ее в губы и взял на свое седло.
Два свободных коня шли в поводу…
Речки вытекали из озер и в озера вливались. Потянулся озерный край — Зюдерманландия. Самые большие озера в землях Биргера — Веттерн, Мелар и Венерн, из которого вытекает Гота — самая большая река. Встречались в пути и другие водопады. Солнце не заходило, и ночи были светлые. И солнце полночное зыбкую дорогу высвечивало в озере.
— Сейчас не заходит солнце, — говорил Хайнрих, — а зимою оно не будет восходить, и сделаются ночные морозы — «железные ночи»…
А после им снова пришлось подняться в горы. Склон был пологий, и по-прежнему было так странно светло — полночное солнце… И внизу оставались луга, леса, голые камни и море, где плещут волны да кричат хищные чайки…
Тимка осторожно тронул Андрея за рукав, похвалил местных лошадей — отважные, умные лошади переступали по острым шатающимся камням, словно бы сознательно рассчитывая каждый шаг…
Широкий луг, поросший сочной зеленой травой, простерся. Хайнрих приметно обрадовался.
— Вот уже и наше пастбище, Андерс! Худо-бедно, а пятнадцать коров мы выслужили у ярла своей кровью!
Ирония его была чуть злой, и непонятно было, посмеивается он с горечью над собой или хочет о чем-то предупредить Андрея…
Большие коровы разбрелись по лужайке. Иные легли. Хайнрих досадливо показал на них Андрею:
— Нельзя позволять коровам так залеживаться, плохо доиться будут! — Он приложил ко рту ладони и закричал: — Эге-эй!..
Горное эхо усилило и повторило его громкий возглас. Только теперь заметил Андрей поодаль две хижины— одна против другой. Из хижины выбежала девушка и, прежде чем увидеть Хайнриха, увидела коров лежащих и кинулась к ним, размахивая веревкой на палке и громко вскрикивая, — спешила поднять их. Следом за первой показалась из хижины вторая девушка. Эта, казалось, не спешила, движения ее виделись горделивыми и оттого — замедленными, смотрела она прямо и чуть жестко, голова была гордо вскинута. На обеих девушках была почти одинаковая одежда, но эта, вторая, одета была ярче и богаче — темно-синяя юбка с широкой зеленой каймой, белая рубашка тонкого полотна и платок шейный, вышитый золотом. Шапочка маленькая, и тоже золотом шитая, не прикрывала пышных волос. Но особенно поразили Андрея видневшиеся из-под юбки ноги в красных шерстяных чулках и кожаных башмачках. Нигде прежде ему не приходилось видать подобной женской одежды, чтобы не прикрывала ноги… Вспомнилось далекое — Ефросиния за книжным налоем — нежные ступни… Но то было одеяние домашнее…
Меж тем Хайнрих и девушка увидели друг друга. Он спрыгнул с коня. Лицо ее просияло. Хайнрих ласково обнял ее, она, смеясь, целовала его шею и щеки… Он о чем-то спрашивал ее, она отвечала. Обняв ее за пояс, он повел ее к Андрею и его ближним, покамест не спешившимся. Должно быть, ей показалось, что он подвел ее слишком близко. Она отвела его руку, немного отступила и поклонилась изящно и торжественно. И странно было видеть на лугу, под открытым небом, этот изящный торжественный поклон. Хайнрих засмеялся и потянул ее за руку.
— Андерс, это моя младшая сестра Тина! — Он снова обернулся к ней. — Но как ты здесь, на пастбище, почему? Как дед? Здоров?..
Он спрашивал быстро, но она отвечала странно медленно и поглядела долгим взглядом на Андрея и его спутников…
— Дедушка здоров, заждался тебя. А я здесь, потому что уже все знают, ты едешь. Захотела встретить тебя и раньше всех взглянуть на гостей…
— Да слезайте же с коней! — Хайнрих нетерпеливо махнул всадникам. — Эй, Герута, покажи коновязь и проводи в дом!..
Подбежала девушка, подымавшая коров. Привязали коней и вошли в хижину. Андрей успел заметить, как Хайнрих отвел сестру в сторону и снова, должно быть, расспрашивал о делах домашних…
В хижине у стены громоздились ивовые обрубки — на топливо. Сенник покрыт был пестрыми домоткаными одеялами. Из посуды глаз тотчас ухватывал большой медный котел и большую же сковороду. Герута, молодая батрачка, принесла из соседней хижины, служившей кладовой, сыр, масло и молоко…
Андрея неприятно удивили его жена и Маргарита. Первая вдруг стала держаться гордо и даже высокомерно — княгиня! И Маргарита охотно принялась услуживать ей, показывая всем своим видом, что и сестра Хайнриха и молодая батрачка должны последовать ее примеру. Андрею это показалось неуместным и потому вызвало досаду, он-то настроился на дружеский лад. Вошел Хайнрих, сел рядом с ним на пеструю покривку и тихо сказал, что вести хороши: все полагают, что ярл примет Андрея с почестями, как правителя, пусть и в изгнании…
Андрей посмотрел на Тину. Брат и сестра не были похожи. Девушка могла почитаться идеалом северной красоты — лицо белое, как белый снег; волосы и брови черные, как вороново крыло; румянец алый, словно красная кровь… О подобной красоте пели на корабле воины… Черты Тининого лица были настолько правильными и четкими, что даже казались чуть жесткими… Андрей заметил, как вдруг мрачнело ее лицо, когда она отворачивалась или полагала, что на нее никто не смотрит. Это выражение внезапной печали смягчало жесткость в ее чертах. Андрей вспомнил, что ведь она вдова, молодой муж ее убит; а ей должно быть не более девятнадцати лет… Ему сделалось жаль ее, он улыбнулся ей мягко…
После короткого отдыха решили продолжить путь.
— Ты спустишься вместе с нами? — спросил Хайнрих сестру.
— Нет, — отвечала она с какою-то настороженностью и потаенностью, — я вернусь позже, надо помочь Геруте, она не справляется…
Брат и сестра еще поговорили о хозяйственных делах. Путники сели на коней, и дорога пошла вниз…
Они ехали мимо рубленых крестьянских изб, похожих на русские сельские жилища. Попадались и дома побогаче, тоже бревенчатые, но повыше, просторнее, с большими скотными дворами и хорошо улаженными хозяйственными постройками. Видел Андрей и длинные простые постройки, в которых селили рабов. В каждом поселении выделялись особые дома — девичьи и мужские, где жили парни и девки — отдельно, — покамест семью не заведут. Каменных домов не встречалось вовсе, они появятся в Швеции лишь спустя сто — двести лет, в XIV–XV веках…
Остановились на отдых в одной усадьбе. Дом был двухэтажный, с галереей на втором этаже. Сидели в горнице. Из окошка малого, против которого, на почетном месте, усадили Андрея, виден был колодец во дворе, вокруг колодца ходили люди. Вошла хозяйка, собственноручно внесла на подносе деревянном кувшины с пивом и молоком, черный хлеб, рыбу, масло. Поставила поднос на столешницу без скатерти, поклонилась, оказывала гостям почет. Юбка на ней была длиннее, чем у Тины, передник длинный в продольных полосах, и шапка остроконечная скрывала волосы. Андрей глянул мельком на ее лицо, у него уже было впечатление, что насельники Биргеровых владений сходны видом с мордвой и жителями Руси…
Хозяйка принесла еще хлеб, икру, белую сметану пышную. Поставила перед одним Андреем, с поклоном просила его отведать, не брезговать ее угощением. Он поблагодарил с вежеством кротким и величавым и начал есть. Вспомнилось, как встречали его на землях Галичины и Волыни. Кажется, он и теперь еще нравился людям, но теперь его, кажется, жалели, чего прежде не было…
«…иде в Свейскую землю, и тамо местер среше его, и прият его с великою честию…»
Резиденция Биргера была — скучившиеся деревянные постройки разной вышины. Крыши были остроконечные, и несколько башен устремляли в небо острые шпили. Андрей думал, это будет крепость, но городок Биргеров как на ладони раскрывался, вызывающе открыто… Вечер спускался, а бледное солнце все не закатывалось… Проехали между двумя высокими деревьями, словно ворота распахнутые, открывавшими путь на замковый двор широкий… К замку вела дорога, что-то вроде улочки гористой немощеной. Две небольшие темношкурые свиньи терлись о доски ограды, окружившей несколько хозяйственных строений… На дворе широком встретили путников сутолока слуг и сполохи факелов. По канату медленно шел человек в короткой рубахе, раскинув руки. Били в бубны. Игрецы пиликали визгливо на деревянных колодках с натянутыми струнами. Шныряли толстые карлики с короткими руками и ногами — Биргеровы шуты…
Андрея проводили к Биргеру. В пути отдыхали довольно, и вдруг именно теперь, поднимаясь по ступенькам внутренней деревянной лестницы, Андрей почувствовал, как далеко он от всех своих родных мест, и детских, и юношеских, и как утомил его дальний путь…
Ярл Биргер сразу показался ему на кого-то похожим… Высокий, худой, сильный… и лицо смуглое… и нос орлиный… Митус!.. Певец славутный при Данииле Романовиче… Шапка была меховая с пером орлиным — торчком. Андрей уже стоял на пороге и первым обнажил голову. Тогда снял шапку и ярл. Волосы были прямые— вдоль щек впалых и — на лоб — темные, с проседью… А почти такие ведь были у отца Андреева, у Ярослава-Феодора… А глаза Биргер имел тоже темные, живые и жестокие… На темный кожаный нагрудник свешивалась цепь золотая с ковчежцем золотым… Что в этом ковчежце было? Печать? Или частица святых мощей?.. Так и не довелось Андрею узнать…
— Вот он, маленький конунг, чья доблесть решила исход озерной битвы! — Голос Биргера жесткий был, чуть с провизгом…
Андрей почувствовал невольную гордость от этой внезапной похвалы. С возрастом он все менее верил в свою значимость в битве на Чудском озере. Но вот оказывается, в Свейской земле помнят его детскую храбрость…
Ярл сел за стол и сделал знак Андрею сесть запросто напротив. Слуга, которого Андрей не заметил, выбежал из горницы, затопотал по ступенькам вниз и тотчас возвратился с кушаньем самым простым, принес хлеб, овсяную кашу и брагу… Биргер указал гостю на угощение и сам прикусил темный ноздреватый хлебный ломоть…
Андрей взял деревянную ложку и тоже начал есть…
Ему казалось, что при взгляде на шрам на лине Биргера его будет разбирать смех ребяческий и придется этот смех глотать, подавлять… В конце-то концов, ведь этот шрам получен в честном поединке, в лицо удар — не в спину!..
Андрей поднял голову от миски деревянной…
На лице ярла не было шрама!.. Никакого, даже самого малого… И Андрей уже и не понимал, увидел он это сразу или только сейчас приметил…
Запекшиеся темные губы ярла раздвинулись в улыбке жесткой, обнажились темные желтые зубы с провалами-щербинами…
— Что глядит маленький конунг? — спросил ярл глуховато. — Или ищет мету, оставленную на лице моем братом его Александром? — Андрей смутился такому отгадыванию его мыслей, а Биргер продолжал: — Но такой воин еще не родился, который мог бы оставить мету на лице старого Биргера! И это еще не все! Знаешь ли, маленький конунг, почему не может быть Александровой меты на моем лице?
Андрей смущенно покачал головой, не решаясь говорить. Ярл перегнулся к нему через стол.
— А потому, что меня и не было в той битве. Дружины свейские вел Ульф Фаси! Но и его лицо Александр твой не метил!..
В сознании Андрея поспешно понеслись мысли о странности человеческого убеждения в истинности того, чего и вовсе не было…
— А была ли сама эта победа Александра? — вырвалось вдруг… И тотчас подумал, что Биргер может счесть подобный вопрос обидным… Но сказанного не воротишь…
— Ты не глуп и не насмешлив, ты всего лишь простодушен, — хрипло молвил ярл. — Да, победа Александра была, но я невысоко ставлю эту победу…
Андрей не мог понять, какое впечатление производит на Биргера… Простодушен? Это осуждение? Но ярл Биргер многое знает. Знает, что рассказывают с подачи Александра о Невской битве… И неужели Биргер ожидал найти в Андрее человека, изощренного в придворных кознях и хитростях? Конечно нет!.. Но не слишком Ли простодушным кажется ему Андрей?..