Это решение можно было, пожалуй, признать даже и разумным и справедливым. Сам покойный Ярослав, если бы чудом воскрес, мог бы согласиться с таким решением. Конечно, Андрею не под силу было справиться с властью, он был правитель — жемчужная туча, и честь была как раз по нему. Александр же был энергически силен, и в силах был и держать пришедший в упадок и прекрасный прежде Киев, и бороться с Новгородом, добиваясь там самовластия…

Но все равно, посадить Андрея во Владимире означало — пусть даже и формально (а так ли?) — оттеснить Александра, настоящего правителя, сильного и беспощадного, на юг и север, отдалить от нарождающегося энергического сердца будущей великой Русской державы…

Когда глядишь с горы — видно далеко, на ровном месте много не разглядишь далекого… Когда из настоящего глядишь в прошлое, видишь много такого, чего в самом этом прошлом не разглядеть было… Но Александр был силен и прозорлив. Он уже понял игру Сартака. Да, Сартак предвидел решение Огул-Гаймиш. Но все ведь все равно достанется сильному, то есть Александру… Но власть явно придется получать из рук Орды и с Ордою же делить… Но как все будет оборачиваться, еще не было ясно в подробностях…

Но было и еще одно — мгновенные человеческие чувства. Для Александра — новая вспышка обиды, новое ощущение своей униженности. Для Андрея — внезапная радость. Стольный Владимир, украшенный и возлюбленный Андреем Боголюбским… Разве была мечта об этом?.. Такое решение Андрей воспринял как справедливое. Ему — честь, сильному Александру — власть… О чувствах Александра не подумалось. За эти дни он отвык думать об Александре…

Съехались у ворот городских, Александр — из дома Козмы, Андрей — из дворца. Подарки навьючены были на лошадей выносливых. Проводники должны были показать лучшую дорогу…

Чужие… Но Александр едва не вздрогнул, когда Андрей совершенно искренне обратился к нему:

— Нам ведь еще до того яма надо добраться, где наши кони остались и мой сокол!..

И это ребяческое обращение раздражило Александра. Но только проронил:

— Да…

А Андрей успокоился, лишь узнав, что до того яма они непременно доберутся.



Обратная дорога всегда быстрей, и легче, и менее в памяти запечатлевается. Сначала Андрей просто был в радости. Жизнь открывалась перед ним заманчивая, радостная, новая. Теперь он исполнит свое жизненное предназначение, а оно было — править с честью и блеском красивым, быть правителем — жемчужной тучей. И Андрей ехал, забыв обо всем, только радость эту ощущая. После подумал, что ведь он изведал и другую радость — от женской плоти и ласки. И теперь и эта радость будет в его жизни, и, быть может, еще много раз. Мечтания о девушке золотистой, которым он прежде боялся предаться, теперь захватили его, и он радостно верил в их исполнение, в счастье грядущее…

Но уже очень вскоре озаботило Андрея поведение Александра. Андрей понимал, что было бы нелепо ожидать от Александра добрых слов или хорошего настроения, но все мучительнее было сознавать, что возрастная, независимая его жизнь начинается с этой открытой вражды со старшим братом. Быть во вражде с кем бы то ни было оказалось мучительно.

Когда они уже выехали из города и снова увидели ту каменную черепаху, Андрею захотелось вдруг повторить то, что он сделал на пути сюда. Он спешился и взобрался на панцирь. Но закрывать глаза не хотелось. Хотелось глядеть вокруг. Осень только-только входила в монгольские степные пределы. Ветерок задувал уже холодный, но свежий, бодрящий. Андрей обогнал своих спутников и, увидев, что они подъезжают, замахал рукой. Это вышло почти неосознанно, так ребенок машет рукой любому проезжающему, уходящему, идущему навстречу… Александр подъехал близко и будто намеревался проскакать мимо, но выбросил вперед руку, сильно схватил за руку Андрея и дернул… В самое первое мгновение Андрею почудилось, что это забота о нем, чтобы не стоял на ветру, не упал с высоты, как после битвы на озере Чудском Александр тревожился о его разбитой коленке… Но в том, как сомкнулась рука Александрова — пальцы — вкруг кисти Андрея — железно, резко, — угроза была… И мгновенно Андрей понял, что никто покамест не должен эту угрозу чувствовать. И принял эти новые, возрастные отношения с братом, которые были — вражда, еще скрытая для других, но уже ясная для них обоих… Андрей соскочил вниз. Вид у него был чуть смущенный. Андрей сел на лошадь. Молча ехали. Внезапно Андрей сообразил, что упал бы и покалечился, дерни Александр посильнее…

Все-все Андрей понимал… Но если попытаться поговорить откровенно, избежать вражды… Но Александр был резко отчужден. На все попытки Андрея объясниться отвечал молчаливым презрительным отвержением и странным наигранным равнодушием… Андрей пытался завязать разговор. Ему было дано с собой кое-что для облегчения пути. Он, конечно, сразу хотел поделиться с братом; подумал, что вот такой разговор о простых предметах сблизит их сейчас. Предложил брату миндальные орехи, сказал, что насыщают они не хуже мяса, а вот отяжелевшим не чувствуешь себя, легко продолжить путь. Александр отвечал односложно — нет, ему орехов не хочется, не надобно, он предпочитает баранину и конину…

Ветра холодные задули. Ехали по открытому. Стали коченеть руки и ноги. Сидели у костра. Притирания разогрели — надо было натереть конечности, чтобы не застыли вовсе. Андрей предложил брату оливковое масло с перцем и бобровой струей, но Александр снова отказался — нет, без этого обойдется. И, не скрываясь от Андрея, взял притирание у проводника, которого ханша с ними отправила…

Андрей понял, что действовал неверно. Зачем было предлагать Александру то, что дано было для пути одному лишь Андрею… Александру не дали — Андрей свое дает ему — ведь это оскорбительно для Александра…

И снова Андрей напряженно размышлял…

Да, решение Огул-Гаймиш он воспринимает как справедливое и никак не ущемляющее права Александровы. Но отчего он так воспринимает это решение? Андрей почувствовал, что видит себя словно бы со стороны и с насмешкой… О, конечно же оттого, что это решение, — в его, Андрееву, пользу!.. А не обманывает ли он себя?.. Он не просил ярлыка на великое княжение, не домогался, не добивался, козней не строил… Власть сама к нему пришла… А если это и есть рука судьбы? Ведь он предназначен именно к этому… Что он должен был сделать? Что он должен сделать сейчас? Отдать, уступить великое княжение Александру? Справедливость? Это? Почему? И не довольно ли ему тревожиться об Александре? Это уж на заискивание походит… Нет, верно будет лишь одно — попытаться действовать, воспользоваться сложившимися обстоятельствами…

А дорога между тем все шла вперед. И на этот раз им уже не пришлось переправляться в горах по веревкам. Проводники из Каракорума указывали им проходы и тропы. Добрались наконец и до того яма, где оставлены были кони с дружинниками и Андреев дареный сокол. И снова Андрей позабыл обо всем неприятном, обнимал за шею коня своего, любимого Злата, радостно видел его здоровым и бодрым. Вскочил в седло и — то шагом, то рысью. Все, чему когда-то от Льва, пестуна, выучился, захотелось опробовать. Поворачивался на скаку всем телом, наклонялся кругообразно, руки раскидывал. Рысью пустил коня, соскочил, бегом кинулся с левого бока, голову вскинул, плечи развернул, на прямых руках вытянулся — и вот в седле снова…

Ямские служители поглядывали одобрительно, пощелкивали языками. Александр досадовал молча. О!

Теперь он хорошо увидел Андрея. Все увидел, о чем предупреждал Рашид ад-Дин, ханский летописец. Эта ребяческая удаль, эти красивые глаза — нет, не след этим пренебрегать! Это ведь не простое теперь — об этом говорить будут… Великий князь Владимирский — красивый, юный совсем, благородный, смелый… Это будет привлекать сердца… Но покамест ничего нельзя было поделать. Уже ясно было: надо будет снова ехать в Орду, в Сарай, к Сартаку… Но не сейчас… Александр знал: не сейчас… Пождать…

На этой новой дороге, указываемой им, стали попадаться селения. Бедные совсем, в таком жалком состоянии. Жители разбегались, едва завидев всадников. Проводники из Каракорума хватали кого-нибудь с криком:

— Раис! Раис!..

Это означало — «старший». Требовали старейшин селения. Забирали корм для лошадей и припасы для людей. Никто в этих селениях не смел противиться…

И внезапно встретился им настоящий караван, такой, о каком говорил их первый проводник. Много мулов и верблюдов. Охранные воины на конях. Караван шел в Сарай. Здесь проводники распростились с братьями и повернули назад. Братья и их спутники примкнули к этому каравану, предстояло вместе проехать немалый отрезок дальнего пути. Андрей разглядывал высоких верблюдов. Горбы их были обернуты плотными покрывалами, сверху накреплены особые деревянные палки, и огромные вьюки — прежде Андрей таких не видывал — крепко привязаны были к седлам длинными веревками.

Погонщики были совершенно отчаянные, буйные парни. Но Андрей им глянулся. Они его увидели открытым и добрым, и на коне лихо скакал. Александр для себя заметил, что исчезла в его Андрее детская робость, будто совсем открылся Андрей, обрел эту внутреннюю, еще не осознанную, должно быть, уверенность в своем обаянии… Но Александру уже было все ясно, и потому душа была спокойна…

Так ехали… Александр держался рядом с предводителем каравана. Андрея окружали погонщики, он им показывал разные приемы скачки, те, что от пестуна своего перенял… Дружинники Андрея и Александра тоже свое поняли и теперь держались не вместе, поодаль одна малая дружина от другой…

Внезапно великий крик разнесся. Топот разгласился. Погонщики плотнее окружили Андрея. С криком великим проскакали мимо каравана всадники, они были на кобылицах. Андрей едва удерживал Злата. Нескольких хороших коней так отогнали от каравана и увели. Андрей полюбопытствовал, кто эти ловкие разбойники. Ему отвечали, что эти похитители коней зовутся «казак-алаар» — «белые гуси», у них свои разбойничьи становища; а мирные кочевые поселения зовутся «караказ-алаар» — «черные гуси»…

Это происшествие не прервало пути, но зато следующее — едва не оказалось последним в жизни Андрея приключением. Сначала он вдруг увидел, как Александр надевает стеганую длиннополую одежду, взятую у предводителя каравана, а на голову — шапку белую войлочную. Впрочем, Александр не таился от Андрея. Однако и объяснять ничего не намеревался. Дружинникам Александра тоже стали давать одежду, и они надевали ее на себя, не слезая с лошадей. Один из погонщиков обратился к Андрею и сказал, что надо переодеться. Андрей подчинился и велел, чтобы дали одежду и его воинам.

— А зачем это? — спросил погонщика.

Тот сказал, что только сейчас прискакал к предводителю каравана один из охранного отряда, едущего впереди. Какие-то люди оружные ищут кого-то… Но в отряде сказали им, что в караване одни лишь торговцы… Предводитель не хочет противиться этим людям, но пусть Андрей не тревожится, погонщики не дадут его в обиду, даже если для этого им и придется ослушаться предводителя…

Вскоре подъехал большой отряд вооруженных всадников. По одежде нельзя было определить, откуда они. Могли быть из Сарая, а может, из Каракорума или местные какие… Тот из них, что распоряжался остальными, приблизился к предводителю каравана. Один из погонщиков подъехал к Андрею и тихо сказал, что ведь это Андрея ищут…

Андрей понял, что зависит сейчас от Александра. Хватит ли у того благородства и доброты? Конечно, и в схватку можно вступить, и дружинники Андреевы наверняка его не бросят. Но их мало. И не все погонщики рискнут поддержать его. Но пусть Андрея убьют, он живым не дастся. Пусть убьют, если брат выдаст его…

Но Александр не выдал. И Андрей почувствовал благодарность. Он понял, что в нем самом начало проявляться ясно нечто, являющееся его сутью, и потому его любят, готовы защищать, готовы жизнь отдать за него… Это ощущение приподнимало и словно бы разнеживало… Неведомые всадники объезжали караван, вглядывались в лица. Рядом с одним из них медленно ехал Александр и тоже будто вглядывался и неспешно покачивал головой — нет, нет… Посмотрел и на Андрея, и будто не видел Андрея, смотрел — сквозь… Андрей не почувствовал страха, опустил руку — ладонь — на меч у пояса. Его Полкан при нем, и живым не возьмут Андрея на посрамление и унижение. И люди пойдут за Андрея, встанут за него…

Но Александр не выдал. И неведомые оружные всадники ускакали быстро — в степь, неведомо по какому пути…

Андрей не понял Александра и не догадался, кто были эти люди. Ему пришло в голову самое простое: это всего лишь разбойники были, ведь это не тайна была, что ему даны подарки дорогие. Ему, а не Александру. Оттого все…

Но Александр понял совсем иное. Понял, что эти люди были из Каракорума; но он и раньше понял, что не все там подвластно Огул-Гаймиш, а тихо строятся козни против нее, и надо полагать, с ведома Сартака. И скоро закончится правление Огул-Гаймиш, она что-то сделала не так, как надо, и заплатит за это. Что-то с Андреем сделала не как надо, слишком много позволила себе, не соразмерила свои деяния с действительностью власти своей. И за это заплатит… Но если бы люди из Каракорума нашли Андрея, кто бы встал на защиту Андрея? Дружинники его… Из погонщиков кто… Нет, Александр мог бы легко избавиться от Андрея, если бы тихо указал на него… И не такой ли исход предлагался Александру? И если — да, то, кажется, на этот раз Александр сыграл удачно. Сейчас даже если бы Андрея узнали, схватили без Александрова указания, все равно разошлись бы толки о юном благородном смельчаке, вот он правил бы справедливо, он был бы добрым и щедрым, а брат родной старший предал его и обрек на смерть позорную и мученическую… И еще долго вредили бы эти толки Александру… Может, и всегда вредили бы… и после того, как не будет Александра среди живых… Потому что бытие правителя, оно длится и послесмертно… И Александр не настолько глуп, чтобы об Андрее вспоминали как о невинно загубленном, а о нем, об Александре, как о губителе брата меньшого. Александр сумеет позаботиться и о памяти людской. Пусть сам не знает грамоты — монастырского занятия, но слова отцовы о летописании — помнит. Напишут, как он повелит!..





«Тянется! Тянется! Растягивается и все тянется…»



елыми с черными крапинами стволами берез, листвой светлой золотистой, густо-голубым небом погожей осени встретила земля самая любимая.

Александр повернул в Переяславль Залесский. Андрей поехал в Тверь, к брату Ярославу-Танасу. Предстояло объяснение с братом Михаилом, с которым Андрей никогда не был близок. Покорится ли Михаил каракорумскому ярлыку, отступится ли от великого стола? Александр, Танас, Михаил — сыновья Феодосии, родные друг другу и по отцу и по матери… Хотя бы поддержкой Танаса заручиться… И что предпримет Александр? А если с помощью Танаса перетянуть на свою сторону и Михаила удастся? Или это пустое Андрею вздумалось?..

Но первая рассказанная Танасом новость явилась для Андрея облегчением. Он знал, что положено опечалиться, но не мог себя принудить и только голову склонил к столешнице, к золотому кубку — трапезничали с братом вечерней малой трапезой.

Новость была — гибель Михаила в затеянном им тотчас по занятии великого стола литовском походе. Стало быть, во Владимире снова — дядя, отцов брат Святослав-Гавриил, не любимый всеми братьями Ярославичами. Это было для Андрея хорошо. Одно дело — размахивая своим ярлыком, гнать из Владимира никем не любимого дядю, и совсем другое было бы — сгонять с великого стола брата, за которого ведь и Танасу должно было бы вступиться, роднее Михаил приходился Танасу родного лишь по отцу брата Андрея… Но теперь легче Андрею. Он подумал, а дурно ли, что ему не жаль Михаила? Но ведь они близки не были. Да и Танас ведь не был с Михаилом близок… А ведь свое мыслил Михаил, прозванный Хоробритом, свои замыслы имел, останься в живых, кому в итоге стал бы подкрепой? Быть может, и Андрею — против Александра… Андрей вдруг оборвал течение этих мыслей своих и подумал, что вот прежде, пожалуй, и не бывало таких мыслей у него. Совсем возрастный, взрослый сделался…

Анка, пестунья, встретила его е какою-то новой для него почтительностью, даже робостью. Она постарела за время его путешествия, не расцеловала его в обе щеки, не назвала большеушим; робко как-то взяла его руку правую и поцеловала тыльную сторону ладони. Он тоже смутился и сказал ей, что вспоминал почасту в пути о ней, и о Льве вспоминал, все перенятое у Льва сгодилось ему… Но это не было совсем правдой, вспоминал он вовсе редко… Уголком плата головного отерла она большую светлую слезу, скатившуюся извилисто в морщинистой коже щеки худой, ввалившейся…

— Рученьки твои обветрились… — тихонько сказала.

— Сгладятся, — отвечал он, — я масла особенные привез, мягчительные…

Она закивала даже заискивающе как-то…

Она знала, что его рукам надо быть гладкими, он и сам теперь знал это и не спрашивал себя, зачем, почему; были такие знания, о которых себя спрашивать, пытать — в мыслях топких вязнуть понапрасну… А она много о нем знала, сказать не умела, а знала… Ей он мог довериться, себя доверить… Ему теперь надо было выбрать, сыскать себе немногих людей, коим себя доверить возможно было бы… Ей — возможно. Но ведь ему нужны люди для дел правления, вот каких сыскать нелегко… Он шутливо спросил ее, поедет ли она с ним во Владимир. Она посмотрела испуганно. Он понял — да ведь не знает еще. Сказал ей. На лице ее сморщенном явилась какая-то скривленная улыбка блаженного безумия. Она смотрела на него пристально и вдруг протянула, как малая девчонка:

— Не верю!.. Не-е…

— Смотри!.. — показал ей шелковый сверток с печатью — ярлык из Каракорума, ярлык на великое княжение…

Она закрестилась мелко, суетливо. И вдруг уронила руку книзу, снова остановила на его лице печальный взгляд…

— Усы у тебя… — улыбнулась неуверенно, — волосики… — протянула руку, но будто не решилась коснуться…

Он сказал ей, что во Владимире отдаст ей ключи от кладовых и сундуков, она будет хранительницей его дома, и пусть прислугу подберет по своему усмотрению…

А и вправду у него пробились усы. И волосы русые он пустил расти…

Танас вывел к нему свою жену. Она глядела и смущалась, как подобает. Как велел ей муж, поднесла Анд-рею чару с вином и поцеловала, но все же не в губы — в щеку. Приятно было ощутить прикосновение молодых губ. Она посматривала на Андрея. И он понял, что было в ее взгляде: она об Андрее и прежде слыхала, но не полагала, что он до того красив… Он теперь свою красоту знал твердо, и потому выдавалась красота его ярче прежнего, да и сделалась иною — возрастная, почти мужеская красота… Ярослав приказал и детей принести, двое совсем малых, крошечных у него уж было. Прислужницы внесли детей. Меньшой был совсем еще младенец. Старший — годовый. Андрей подошел к нему близко и, забавляя, повел пальцем перед его личиком. Мальчик потянулся ручками к тонкому кольцу с латинским именем отпущенного Андреева пленника. На короткое время Андрей отдал племяннику свою правую руку в полное владение, и тот всласть потеребил палец с кольцом. И уж надул щечки, когда Андрей осторожно отнял руку. Но заплакать маленький не успел, отец приказал унести детей.

Танас добрым был отцом и супругом, жену любил очень сильно, брак его был по любви, жена его была не княжеского рода, дочь боярина, и никаких выгод для правления не принес Ярославу этот брак. Но зато Ярослав был счастлив, наложницы ни одной не завел, жены одной было довольно ему.

Андрей понимал, что, выводя к нему жену и детей, Танас показывает свое к нему доверие, даже готовность подчиниться Андреевой власти, Андреевой воле. Ярослав знает, что воля Андреева злой не будет, власть не будет тяжкой…

Ярослав искренне радовался приезду Андрея…

— Ладно это, Андрейка, что тебя они предпочли, кановичи, перед Александром-то нашим…

Андрей, скупо отмеряя слова, что ему не свойственно было прежде, заговорил о том, как надо бы зажить — с Ордой не ссорясь, но и не касаясь, не заискивая… А там — как Бог даст!..

Но Ярослав показал внезапно, что вовсе не так прост…

— Ярлык-то у тебя ханский, дозволение на великое княжение…

Недоговорил, будто предлагал Андрею самому договорить.

Лицо Андрея приняло выражение обиды и от этого странно сделалось величавым и замкнутым.

— Ярлык не в Сарае мне даден, не в ордынской столице, что над нами власть взяла, а в Каракоруме, в монгольских степях, где ордынцам всем — родина и колыбель, где великого хана монгольского — престол…

Ярослав слушал с большим вниманием, не перебивал…

— Та монгольская земля, она далеко, а ярлык, повторяю, не властью ордынской даден, — завершил свою речь…

Но и сам понимал, что не особо убедительно речь его звучит. Вроде бы и складно, а натяжки — много… Ведь это Сартак, ордынский правитель, отослал Андрея и Александра в Монголию, Сартак повелел им ехать. И то, что ярлык на великое княжение дан в Монголии, правительницей всех монголов, разве он отменяет зависимость русских земель от Сарая?.. Ах, если бы возвратить прошлое, совсем недавнее!.. Если бы Андрей тогда понимал ясно, а не пребывал бы в растерянности и ошеломлении… Надо было просить Огул-Гаймиш, надо было ей сказать, чтобы в шелковой грамоте показана, писана была бы его свобода от Сарая, свобода великого княжества Владимирского… Да теперь что… Не повернешь время вспять, назад в монгольские земли не воротишься… А воротишься — и голову понапрасну сложить возможно…

Танас вызвал кравчего и приказал снова наполнить кубки. Перевел разговор на другое, спрашивал Андрея, как тот желает свой дом устроить, полушутливо заговорил о женитьбе. Но Андрей покачал головой — нет, жениться он покамест не хочет, Анка, пестунья, и одна управит его дом, без молодой хозяйки… Андрей улыбнулся…

— И то, — Ярослав захмелел и явно желал казаться чуть более хмельным, нежели был на деле, — и то, где сыщешь тебе под пару! Землю всю объедешь — не сыщешь раскрасавицы, разумницы такой!..



Когда она пришла, эта мысль? Когда кончали трапезничать или когда растянулся усталым телом молодым на пуховой перине в спальном покое…

Мысль пришла и не уходила, заняла сознание. И он удивлялся и досадовал на себя: почему раньше не подумалось о таком вовсе простом?..

Что писано в шелковой грамоте?

Он должен подать ярлык Святославу запечатанным, чтобы ясно было, что ярлык не подложный…

И, выходит, дело в самом ярлыке, в куске шелка с привешенной печатью… А вовсе не в том дело, что в грамоте этой писано… Так выходит?..

Он попытался представить себе Огул-Гаймиш… Но уже начал забывать ее и сейчас увидел смутно и совсем разной — на золотом троне, на пиру… Нет, эти воспоминания не помогали… И вдруг пришло верное — она сидит на кожаной подушке темной и поет протяжно, и колени охватила руками… она раскачивается взад и вперед… и поблескивающее гладкостью ткани темное синее платье делает ее, сидящую вот так, стройной… Нет, что-то ладное, хорошее и нужное для Андрея — в этой грамоте…

Забылся только под утро, приняв решение…



Это решение было очень рискованным. Когда сказал Танасу, тот лишь головой покачал:

— Да он!.. Да из-под его руки такого начитают!.. Но Андрей своего решения не переменил. И вскоре уже скакал в Переяславль гонец, к Александру, дружинник, наделенный хорошей памятью и верный — в пути всегда предан был Андрею. Скакал — передать Александру Андреевы слова.

Андрей приглашал старшего брата во Владимир, пусть Александр будет свидетелем того, что Андрей не беззаконно отнимает у Святослава-Гавриила великий стол. И пусть грамоту прочтет на голос толмач, избранный Александром, ведающий ордынские знаки…

Но это было еще не все.

Но во второй части его замысла не мог ему помочь Танас. Александр приедет; Андрей знал, что приедет. И толмача Александр сыщет… Но вот где и как самому Андрею сыскать толмача?..

Особо выбирать, думать — нечего было. Приказал седлать золотистого Злата. Взял с собой двух дружинников — отправился в Боголюбово. Торопился. И не видел, не приметил, как выехал со двора Ярославова еще один всадник…



В пути думал о том, чего уж быть не могло… Его пестун, Лев… Был бы в живых!.. Руками беду развел бы!.. А так… В сущности, Андрей вовсе не был уверен в том, что все уладится… Конечно, была внутренняя, душевная уверенность, но разумом сомневался…

Ведь все могло произойти… Умереть мог человек, убить могли…

Но Аксак-Тимка, устроитель охот, которого Андрей уже словно бы поставил в своих замыслах исполнять роль погибшего Льва, оказался жив и здоров. Как ни в чем не бывало, будто вчера лишь расстались, в амбаре пустом на боголюбовском запустелом дворе сидел, мастерил капкан волчий. Никого на дворе не было, один парнишка, Тимка в услужение взял его из деревни. Парнишка указал Андрею, где устроитель охот обретается. Тимка увидел Андрея, поднялся навстречу, осклабился радостно…

— Где дружинники? — спросил Андрей. — С тобой ведь оставил. Бросили, разбежались?

— Зачем? — спросил Тимка спокойно. Но не потому, что желал успокоить Андрея, а просто потому, что сам не беспокоился. И это-то и успокаивало получше всяких успокоений… — Зачем? — спросил. — Нет, не разбежались. Кого на охоту послал, кого — по селам. Уж прошел слух — князь Андрей приехал. Надо тебя принять, а в доме пусто. Вот разослал за припасами…

Андрей откинул резко плащ, спутавшийся в ногах. Сел на лавку, грубо сколоченную.

— Не до припасов мне!..

И как-то так легко вышло, что всю свою беду поведал человеку, в сущности, только за то, что тот знал покойного Льва…

— Толмач нужен мне. Толмач ордынских знаков! Александр, тот сыщет непременно, а вот сыщу ли я…

— Сыщешь! — уверенно сказал Тимка. — Я тебе сыщу. Ты устал? В седле еще удержишься?

— Я удержусь, а коня моего мне жаль!..

Поставили Злата на конюшню, парнишка привел из соседства коня другого. Уже все узнали в окрестностях, что весть о приезде Андрея — верная…

Вдвоем выехали со двора — Андрей и Аксак-Тимка.

— Ты отцовых ближних-то помнишь? — спросил охотник.

— Худо помню, — сознался Андрей. — Да ведь они сгибли, запропали, когда…

Ему не хотелось говорить о смерти отца.

— Кто сгиб, а кто и воротился. И одного я знаю. Капканы с ним ставили прошлую зиму. Добрый охотник…

— Кто же?

— А Темер, ближний князя Ярослава-Феодора, толмач… — Аксак-Тимка и теперь хотел говорить спокойно, однако торжества в голосе угасить, утишить не сумел…

Камень спал с Андреева сердца!

Он видал Темера в детстве и много слыхал ему похвал от отца. Тимка сказал, что Темер живет зажиточно, имотно, но одинок и нелюдим. Андрей подумал, что этому человеку, воротившемуся из Каракорума, есть о чем умалчивать…

К обеду добрались до Темеровой усадьбы. Андрею толмач увиделся вовсе старым, рыжие волосы выцвели совсем. Андрей предоставил говорить Аксаку-Тимке; боялся, чтобы Темер об отце не заговорил… Темер был там… наверняка все знал…

Но сначала не проявил Темер особого желания ехать во Владимир. И Андрей понял почему. Если уж человек от придворной, княжой жизни ушел, возвращаться его не приманишь. И чем было Андрею приманить? Почестями? Обещанием даров? Кто-кто, а Темер понимал всю нестойкость Андреевой власти. Да какой власти? Покамест лишь в грамоте шелковой стольный град Владимир принадлежал Андрею…

Но когда Тимка заговорил о том, что не столько Святославу-Гавриилу, сколько Александру надобно показать действительность Андреевой власти, Темер согласился. И для Андрея это не было неожиданностью, но подтверждением — Александр причастен к смерти отца… Причастен? Если не хуже!..

— Больно ли трудны ордынские знаки для прочтения? — спросил Андрей.

— Знаки все просты, — отвечал отцов ближний, — когда знаешь их устроение. А трудно в жизни только то бывает, в чем устроения нет. А в чем его нет? Стало быть, жизнь постичь возможно…

Андрей решил не возвращаться в Тверь, послать Ярославу гонца, чтобы во Владимир сбирался.

Приехали в Боголюбове. Там, на дворе старого замка, уже толпились люди из соседства. Завидев Андрея, отошли все в один конец, пригрудились. После поклонились. Однако держались немного настороженно, не говорили, не жаловались…

Трапеза собрана была в большой палате. Андрей посадил с собой Тимку и Темера.

Теперь надо было ждать вестей о прибытии Александра и Танаса. После обильной сытной еды Андрей наконец-то ощутил усталость. Он столько в седле был… Постлали на широкой лавке в одной из горниц… Но, как это часто случается, едва добрел до постели, думал — сейчас и уснет, но только лег — и сон бежал от глаз… Он был дома, на той земле, которую любил, где с детства привык… Вспомнились книги. Во Владимир он перевезет свой сундук заветный. А там разошлет посланцев по латинским странам, в италийские и франкские земли, в землю ромеев… сколько книг привезут ему!.. В Каракоруме посол франкского короля, монах, порассказал ему о книгах… Вот вся эта колготня завершится — и он устроит свою жизнь… Так все поведет, будто и нет никакой Орды… Владимир украсит не хуже деда Андрея, святого своего покровителя… Боголюбово обживет… А какие охоты заведет!.. Соколы какие будут у него… Вспомнил мордовского сокола… Но глаза уже слипались… Подумал сквозь сон о своем обещании родичам матери… Ведь обещал избавить их от ордынской власти… Обещал?.. Ну, не все зараз… В глазах сонно потемнело, и в темноте этой, уже во сне, возник человек в одежде меховой, волчьим мехом наружу; он держал бесстрашно на голой темной руке сокола вольного, не прикрытого клобучком, улыбнулся и сказал на непонятном языке, что у Андрея — глаза материнские… Андрей знал, что язык этот — непонятный, но почему-то все понимал…

…Андрей, Танас-Ярослав и Александр встали в большой приемной палате. Когда-то — и уже чудилось: давным-давно — привели сюда впервые маленького Андрея… Тогда отец сидел на троне и рядом с ним была его венчанная княгиня — Феодосия. И тоже — будто давным-давно были они в живых… Но ведь Святослав-Гавриил, брат отца, почти сверстник отцов, сидит теперь на троне в этой палате… Андрей попытался припомнить, а где отдавали его в князья новгородские… Да в этой же палате… В этой?..

Было странно, что Александр стоит рядом с ним, будто они помирились… Но нет, Андрей теперь понимает: примирение невозможно, хотя и стоят они перед Святославом, все трое, плечом к плечу…

Андрей показал Святославу ханский ярлык и громко объявил о нем; объявил, что по грамоте этой он отныне является великим князем, он, Андрей Ярославич!

Святослав слушал, нахохлившись. Андрей и думал, что так будет его слушать Святослав. А вот силы-то и нет у Святослава, а то бы вовсе не допустил Андрея во Владимир… И тогда… Что тогда?.. О, выходило одно: тогда — в Сарай за помощью… В Сарай! Монголия, она далеко… А помощь в захвате власти даром не дается. За такую помощь платят властью же… Вот и цена ханского ярлыка!.. Но Андрей еще поборется…

— Пусть всем нам ведомо будет писанное в ханской грамоте! — громко произнес Андрей и сломал печать… — Пусть брат мой Александр передаст грамоту самому верному толмачу для прочтения и толкования…

Прибывший с Александром человек взял из Андреевой руки ханскую грамоту. Андрей сразу этого человека для себя отметил. Рослый, статный, не старый еще, в строгом монашеском облачении, красиво смуглолицый, а прищуром глаз, умных и зорких, на Александра походит. Андрей спросил брата старшего, кто это.

— Всея Руси митрополит Кирилл, — отвечал Александр, весомо бросая слова. — Боярином-печатником был при князе Данииле Галицком. В Никее утвержден митрополитом…

Андрей вспомнил все, что слышал об этом человеке. Вспомнились планы отцовы об Андрее. Так скоро все забылось, будто века миновали… А вот он, Кирилл… Но некогда было сейчас раздумывать…

Кирилл начал читать и переводить грамоту. Александр и Андрей понимали. Андрей смотрел на Александра и вдруг ясно увидел, что тот едва сдерживает подергивания в лице. Конечно, была договоренность: если грамота содержит нечто такое, что не след узнавать ни Андрею, ни Святославу, пусть Кирилл не читает.

Но Кирилл — читал! И Александр еще не мог понять — почему Кирилл читает все!..

Грамота, данная великой правительницей всех монголов Огул-Гаймиш, отдавала Андрею и его потомкам во владение вечное Великое княжество Владимирское; объявлялась независимость Владимирского княжества от Сарая и Каракорума; своею волей великая правительница даровала Андрею свободу от монгольской власти. Братья его и прочие родичи не имели подобной свободы. Андрей же теперь был освобожден из-под власти пришельцев, именовавшихся во франкских землях «тартарами» — «выходцами из тьмы». Андрей был свободен от этой власти, как любой правитель франкских или италийских земель, как европейский государь…

Она и вправду его любила… Настолько, что давала ему свободу от всего, что было — она сама… Андрей не знал, что ведь это редкостно — чтобы женщина любила так… Но Александр — знал. Зависть не была свойственна его натуре. Но теперь — на одно лишь мгновение — он позавидовал Андрею. Потому что ни одна женщина так не любила Александра; и он знал, что и не полюбит его так ни одна женщина… И мгновенная гордость Андреем захватила душу. Его любимый брат, его противник дорогого стоил!..

И если прежде все знали, что самое важное в землях русских — борьба Рюриковичей с Новгородом, то теперь еще одно противостояние явилось: Александр — Андрей… И все это знали…

А Александр знал свое: такую свободу власти, какую получил Андрей, такую свободу нельзя получить в подарок, нет! Полученная в подарок, легко ускользнет она из рук твоих. Только силой берут свободу такую!..

Лицо Александрово успокоилось, мышцы более не подергивались…

— Верно ли прочтено? — с хрипом спросил Святослав. Было уже все равно, верно или неверно, но он хотел еще потянуть время; не хотелось бежать, поджав хвост, будто собака побитая…

— Пусть еще один толмач прочтет, — проговорил Андрей с этой свойственной ему естественной величавостью, — пусть прочтет Темер, ближний человек князя Феодора-Ярослава, лучший толмач! — Андрей хлопнул в ладоши. За дверью, среди его охранных дружинников, ожидал этого сигнала Темер.

Темер вошел. И митрополит Кирилл спокойно передал ему грамоту…

Вот теперь Александр понял, как прав был Кирилл, не исполнив их уговора. Но он не боялся этой прозорливости Кирилла. Кирилл умен и поймет, за кем стоит сила этого действительного хода жизни. Кирилл будет служить ему, Александру. И это неисполнение их уговора — это начало верной службы Кирилла… Но как же Александр сам не догадался, что Андрей выдумает что-нибудь этакое?.. Но ведь и Андрей умен, и в шахматы Андрей играет хорошо. А то, что сейчас здесь происходит, — настоящая шахматная игра, истинная, честная, открытая, без козней и подвохов. Но допускающая ловкие ходы… Не так с Александром играют в Сарае… В Сарае играют по жизни, а Чика по игре играет… Ну что ж!..

Темер заново прочел и перевел грамоту. Вышло то же, что и у Кирилла. И тогда Ярослав-Танас выступил вперед, к трону, и сказал, что и он привез толмача, и если Святослав желает, пусть грамоту ханскую огласит перед ним и третий толмач…

Но Святослав не желал. Сделал над собою усилие, чтобы не сжаться на троне, голову не опустить жалко. Заставил себя произнести спокойно, только голос сделался совсем хриплый.

— Не могу спорить с решениями кановичей, правителей великих! — произнес…

И тут Андрей почувствовал жалость к нему. Нет, он не хочет для Святослава излишнего унижения; не хочет, чтобы Святослав у всех на глазах уступал ему трон…

Андрей быстро повернулся и пошел прочь из палаты. И все повернулись и двинулись за ним, за великим князем, за свободным государем…



Ужин готовился пиршественный. Андрей переоделся, один из его дружинников служил ему. Андрей решил, что этот человек и будет ему прислуживать, заниматься бережением его платья, охранять спальный покой. Имя ему было — Петр.

— Спальником моим, охранным, доверенным слугою будешь, — объявил дружиннику Андрей.

Тот поклонился и поблагодарил за честь.

— Прежде, малым был когда, живал я в этих покоях. Теперь вели, чтобы жилые стояли, ночевать буду сюда ходить, ужинать здесь буду…

Андрей отдал распоряжение перенести сундук с книгами в эти покои.

— Или нет, пожди! Сам буду надзирать, как перенесут книги…

Петр снова поклонился…

— Ступай теперь, доложи князю Ярославу-Афанасию, что я жду его здесь. Пусть сейчас приходит…

Но тут же Андрей подумал, что не следует так сразу показывать свою власть по мелочам…

— Пожди!..

Петр, уже направившийся к двери, остановился.

— Нет, не зови князя Ярослава, сам пойду к нему.

Петр отошел от двери. Андрей заметил беглую улыбку на его обветренном, задубелом от многих горячих дней и холодных зим крупном лице.

Но Андрей не смутился этой улыбкой. Спросил просто и весело:

— Что, тяжко служить мне? Семь приказов отдаю зараз!..

Дружинник усмехнулся…

Андрей уже знал, что даже когда вот так свободно и просто говорит со своими подданными, со своими слугами и воинами, все равно остается величественным, каким и подобает быть правителю. Величие его — естественное величие, а не спесь и надутость…

Слуга одевал Ярослава в отведенных тверскому князю покоях. Увидев Андрея, пришедшего запросто, Танас обрадовался. Андрей понял, что поступил правильно, когда решил запросто прийти.

— Отпусти слугу, — попросил Андрей.

Слуга Ярослава одернул на господине новую свиту и вышел с поклоном.

— Ну, не терпится мне! — Андрей плотнее притворил дверь. — Ты сказывай скорее, где толмача добыл, кто он…

Танас нарочито зевнул, перекрестил рот и сел на лавку.

— Да ты говори! — торопил Андрей.

Но Танас улыбался и молчал.

— Ты вспомни, кто я теперь! — Андрей уже смеялся, предчувствуя что-то забавное…

— Я не знаю… — Танас давился смехом. — Не знаю… как и сказать тебе… Нет у меня толмача!.. Искал — не сыскал. Воевода мой Жидислав присоветовал: езжай без толмача, а занадобится, говори, что с тобой толмач; двум смертям не бывать все равно, а одной не минуешь!..

Андрей высоко взмахнул руками и опустился рядом с братом. Они хохотали громко, до слез, как мальчишки…

В общем, ясно было, что власть действительную берет сильнейший, а все эти грамоты да ярлыки, оно так… А все же они Александра обыграли ныне, обставили!.. И какие уж там шахматы; в жёстку, в мальчишечью дворовую жёстку обставили своего большого брата!..



Прошло еще несколько дней. Ярослав засобирался домой, в Тверь. Александр и Кирилл не уезжали. Что выходило? Будто они — гости Андрея? Что решить? Невозможно было просить их уехать. И ведь они и приехали по Андрееву приглашению. И домохозяйство Андрея еще не было устроен о, заведено. Дом во Владимире, княжий двор, бесхозяйский стоял. Собственно, запустение началось уже сразу по смерти Феодосии. Она-то хозяйкой была. И после — пока город переходил из рук в руки — от Святослава к Михаилу и снова к Святославу, — некому было домохозяйство уладить, оба холосты были. И теперь, в этом бесхозяйском доме, Александр не то чтобы распоряжался, но вел себя так, будто не в гостях жил, а у себя и будто митрополит Кирилл был его гостем. Андрей пытался понять, чего добивается Александр. Семья Александрова оставалась в Переяславле. В Киев Александр не собирался. Да что теперь Киев! Уже понятно было, что Русь сдвинулась с юга на восток, на север. А юг — оно другое будет. А что — неясно покамест. Но зато совсем ясно было, что нужно Александру: Владимир — великий стол — и Новгород…

Но не гнать же было Александра с митрополитом! И Андрей ломал себе голову, что делать, как справиться. Мелочным это ему казалось, но выхода не видел, не находил; и ужасно муторно делалось на душе. И поделиться этой своей заботой было не с кем. С Танасом простился тепло, но понимал, что не тот человек Ярослав, с которым можно делиться своими заботами и ждать советов по мелочам; хотя случись что серьезное, Танас поддержит его, союзником будет — это ясно! Но покамест надо было решать малые дела. Оставались Темер и Аксак-Тимка. И они, конечно, не выдадут Андрея. Но все же он не чувствует их совсем близкими. И оба они — неоткрытые какие-то, «в себе», замкнутые. Для Тимки жизнь — в охотах, в поединке со зверем, в углядывании повадок звериных. Андрею он помогает, но словно бы походя, не можешь припасть к нему открытой душой, будто робеешь. А Темер, пусть и расположен к Андрею, но ведь после смерти Ярослава и своего возвращения ушел от придворной, княжой жизни; и будет еще думать, а стоит ли вязаться с Андреем, стоит ли рисковать спокойной жизнью, когда и лет немало, и желаний особых не осталось. Да Андрей и сам понимает: некрепкая, нестойкая его, Андреева, власть. Чести много, да власти мало…

Но относительно Святослава-Гавриила все было ясно. Он должен покинуть город без промедления. То, что он здесь еще остается как ни в чем не бывало, и увивается вокруг Александра, и, нарочито опустив глаза, подходит под благословение к митрополиту, — это все наглость на самом деле, наглый вызов Андрею. И здесь никаких колебаний быть не может — пресечь!..

Андрей послал слугу за Святославом, звал в большую приемную палату. Сам пришел позже назначенного срока, ждать заставил. Вошел Андрей, будто наспех сбирался, но уже и по-княжому — двое слуг позади, двое — перед ним шли… И тогда Андрей впервые ощутил вдруг, что независимость и власть породили в душе его чувство глубокого, огромного одиночества. И в этом море одиночества, ближе к самому дну, колебал воды темные дракон неуверенности и рыба-страх проплывала, шевеля плавниками блескучими…

И от этой неуверенности Андрей держался с братом отцовым даже как-то задиристо, но и мрачно, и замкнуто; и говорил громко и строго. И вдруг почувствовал, что Святослав побаивается его. Тогда Андрею стало легче, заговорил спокойнее.

Но, кажется, и сразу взял верный тон. Сказал, что приказывает Святославу покинуть город; и не то чтобы Святослав должен уехать или Святославу надлежит уехать; а вот Андрей-приказывает ему… И сегодня же, еще до вечера. Пусть оставит не более троих слуг во Владимире, они могут вывезти имущество Святослава, но погружать будут на повозку под надзором Андреевых служителей.

— Все сказано тебе. Иди. Более не имею времени на твои нужды…

И снова Андрей ощутил страх. А если не уйдет Святослав, заговорит, запутает Андрея в такие речи праздные…

— Иди! — повторил. И сам удивился этой внезапной злобности своего голоса.

Но Святослав ушел, ничего более не сказав. И до вечера уехал из Владимира…

Эх, был бы в живых Лев!.. Было бы Андрею полегче…

Следующий день был постный. Андрей приказал через своего Петра, чтобы в постные дни готовили на поварне кушанье постное. Обед велел подать в большой трапезной, приглашение к обеду передали Александру и Кириллу. Андрей решил попытаться прояснить хоть что-то… Долго ли они еще пробудут здесь… Начал с того, что назвал их «дорогими гостями», но они будто и не заметили… Кирилл похвалил Андрея за постный стол и, обернувшись к Александру, сказал, что и тому не худо было бы построже блюсти посты. Александр выслушал внимательно, всем своим видом выказывая почтение; и отговорился почтительно и немногословно: помянул о малых детях, о жене, которая по здоровью своему не всегда посты соблюдать может. Митрополит с важностию кивнул.

Андрей понял уже тогда, когда Кирилл прочел все, что было писано в грамоте ханской: митрополит принял на себя образ строгого духовного лица, беспристрастного и справедливого судии… И это очень разумно. Что может поделать Андрей против подобного образа?.. И ведь Кирилл был доверенным лицом Даниила Галицкого, хранителем печати княжеской. От галицкого князя ведь послан в Никею на утверждение митрополитом всея Руси… Отчего же в Галич не возвращается? Ну, положим, это понять возможно — и до Владимира дошло, что Даниил попам воли не дает. Стало быть, Даниил желал видеть в Кирилле верного человека, а Кирилл для себя решил, что больше власти ему будет при Александре, и в Галич не спешит. Да к тому же Андрей слыхал о латинском влиянии при Галицком дворе. Танас помянул, пересказывая слухи, будто бы князь Даниил уладил двор свой, как ведется в землях франкских… А хорошо бы поглядеть!.. Ведь это на дочери Даниила отец хотел Андрея женить… Сколько же ей теперь лет?.. Отец говорил, похожа на… Нет, не о том сейчас думать надо… Как быть с духовенством? С митрополитом как быть? Молитвы были душевной потребностью Андрея. Любил он церковные песнопения, попевки знаменного распева, особенно когда мелодия гибко ложилась на воскресные стихиры Октоиха. Влекло пение кондаков; мечтал, как бы широко, распевно лился его голос, но нет, не полагался на голос свой, даже простые мирские песни петь не решался, даже наедине с собою… И теперь, он сознавал это, ему придется видеть в духовенстве сборище, свору жадных до земель и богатств, до золота и серебра… Вспомнилось, отец рассказывал — давняя уже история — архиепископ Новгородский не желал венчать Святослава Ольговича… У Андрея Боголюбского тоже сколько неладов было с духовенством… Зачем Кирилл здесь? Чего может захотеть? Или сейчас так и сказать прямо, что Андрей не согласен с утверждением никейским и поставит в митрополиты своего человека… Но кого? Кого Андрей знает?.. И неладно, неясно, как быть… Андрей — великий князь, это для всех русских княжеств. Но Владимирское княжество, его, Андреево, теперь независимое царство… Или сразу пойти на разрыв со всеми? Андрей будет сам по себе, никто не будет у него в подчинении, а если военный союз, то будет союз равных; и духовенство будет у Андрея свое… И все это надо было решать!.. А против него, за одним столом, сидели живые люди, из плоти и крови… И это им сейчас надо прямо высказать свое решение, им должен Андрей высказать свое решение… А они сидели против него и ели, пили… Он видел, как они глотают, как двигаются кисти рук… Андрей чувствовал, что не может заговорить прямо… Но уже была потребность говорить, и говорить супротивное… Снова вспомнились рассказы отца — как Андрей Боголюбский не поладил с епископами Феодором и Леоном, и Феодор отлучал Андрея Боголюбского от Церкви…

Кирилл начал рассказывать о недавней своей поездке по княжествам русским, Северо-Восточной Руси. Он говорил, обращаясь к обоим князьям. Но Александр повернулся с таким видом, будто к нему одному обращался митрополит… В речи Кирилла мелькнуло что-то об исповеди… Андрей уже не мог сдержаться, должен был сказать супротивное… Кажется, вовсе менял направление разговора произволом своим, но уже не мог, не мог…

— От попа на исповеди такие вопросы, что отвечать стыдно! И самого безгрешного такие вопросы на грешные мысли наведут. Соромно, срам! — резко говорил Андрей. — Не лучшее ли — Господу исповедание с собою наедине!..

Это давно было в мыслях Андрея, в себе носил. И вдруг высказалось, словами сложилось, теперь, в момент раздражения, когда Андрей и не ожидал, что вот может сложиться, высказаться… И еще одного не ожидал— ответного, почти открытого, откровенного раздражения Кирилла. Казалось, Кирилл должен был ответить притворным вниманием, спокойным убеждением, но заговорил раздраженно об установлениях церковных, кои нарушать не след, а мирянам — особо не след!.. Но это раздражение Кириллово, это было даже лучше… Потому что и Александр не сумел более сдерживаться и прямо сказал Андрею, что Кирилл теперь — митрополит всерусский и место его — в стольном Владимире.

И тогда и Андрей сказал открыто, что никакого все-русского митрополита более не будет. Владимирское княжество принадлежит Андрею — навсегда!..

— Что же великий стол? — спросил Александр с угрозой тихой в голосе.

— Мой город мне — великий стол, и сам себе я — великий князь. А соберу союзников — союз равных!.. А власть надо всею Русью — бери ее себе! Она тебе и дадена — Киев, Новгород, Переяславль…

Митрополит Кирилл перебарывал свое раздражение и — сильный человек — переборол.

— И у латинян — царства разные, а первосвященник, понтифекс — единый, — заметил спокойно.

— Я не гоню тебя, владыко, сегодня же из города моего. — Андрей тоже старался говорить спокойно. — Однако решу сам, какое духовенство надобно мне в моем царстве…

Андрей медленно повернул голову и посмотрел прямо на Александра.

— Стало быть, гонишь меня? — произнес тот, и злоба в голосе была — нескрываемая.

Но так было лучше!..

— Все знаешь сам — для чего спрашивать! — Андрей почувствовал, как прорывается в его голосе эта мальчишеская угрюмость. Подумал, что Александр поднимется из-за стола резко, но Александр продолжал есть…

И еще несколько дней Александр пробыл во Владимире, будто нарочно испытывая терпение Андреево. Андрей почему-то положил себе терпеть до девятого дня. Но Александр уехал раньше.



А с присутствием митрополита Кирилла Андрей просто пока примирился. Слишком хорошо понимал Андрей, что иметь свое духовенство — дело нескорое. Ему даже интересно было беседовать с Кириллом. Митрополит был умным, и ум его был не одним лишь практическим умом, то был человек несомненно одаренный. Но Андрей понимал, что Кирилл — не за него. Да теперь, когда Андрей открыто проявил враждебность, как было доброе сладить… Кирилл охотно беседовал с Андреем о греческих книгах, но ни в какие споры-диспуты вступать не желал, ведь иной спор может сблизить теснее иной беседы задушевной. А сближения с Андреем Кирилл не хотел… И наконец Андрей понял почему. Просто потому, что митрополит не верил в стойкость и длительность Андреевой власти; более того, убежден был в том, что правление Андрея будет недолгим. Вот и когда зашла речь о летописании… Андрей сказал, что сам займется летописями владимирскими, будет просматривать… Но отложил… А после узнал, что Кирилл уже собирает монахов-книжников, беседы с ними ведет, прежние летописи смотрит. Об этом сказал Андрею Темер…

— Что же делать? — У Андрея тяжело было на сердце.

— Или сам не знаешь? — Темер произнес жестко…

Андрей знал, знал, что нужно решительно изгнать Кирилла из своей столицы, и всех монахов, и духовенство Кириллово изгнать… Поставить своих людей!.. А время будто сделалось осязаемым, и не хватало времени. И делать надо было сразу — ВСЕ!..

— Изгоню я его, — сказал Андрей, будто оправдывался. — Дай срок! Сейчас дела поважнее управить надобно!..

Молчание Темерово было красноречивым.

— Послушай! — Андрей подошел к нему, не решаясь положить руку ему на плечо. — Послушай! Ради памяти о моем отце, ты ведь не оставлял его, не оставь и меня…

Темер посмотрел доброжелательно и даже с готовностью проявить терпение. Но все же это не была добро-желательность человека совсем близкого, который способен все тебе простить и никогда не оставит…



А дел было множество… Андрей мучился одиночеством и отдавал приказания, снедаемый тайным опасением, что исполнены его приказания не будут. Все чаще видели его хмурым, сумрачным, неразговорчивым. Несколько слуг, уличенных в покраже дворцового имущества, он отдал приказание наказать палками.

Быть может, в другое какое-то время Андрею было бы просто интересно разбирать все дела. Наверное, если бы он чувствовал себя в безопасности, не тяготился бы именно тем, что все — на нем… А сейчас мучило и то, что надо было непременно спешить, от этого зависела его жизнь, он сознавал это… И… чем более сознавал, тем более словно бы терял силы…

Надо было разобраться с людьми самыми низшими. От них было много жалоб. Чехарда правления Святослава, Михаила и снова Святослава открывала легкую возможность злоупотреблений. Андрей понял, что низшие устали от непостоянства. Они желали, ждали уже и не милостей, а именно постоянства. Пусть будет немилостивый, жестокий правитель, но пусть он сидит на своем месте прочно, пусть он будет надолго… Андрей сразу допустил ошибку, назначив дни, когда сам выслушивал жалобы на большом переднем дворе. Наверное, не надо было этого. Его много видели, видели близко, видели его молодость и неуверенность. И если его красота, благородство жестов, доброта и величие, видимые во всех его чертах, привлекали сердца, то эта его явственная неуверенность очень юного, одинокого и беспомощного от одиночества человека настораживали. Низшие, не чувствуя над собой сильной руки, озлоблялись и также ощущали себя беззащитными. Андрей впервые поразился тому, насколько мало приспособлен человек даже к самой малой свободе…

Более всего было жалоб от смердов. Жаловались на то, что были наказаны без княжого дозволения; вдовы жаловались на то, что имущество их мужей забирали в казну беззаконно, не выделив подобающую часть незамужним дочерям. Говорили многословно, порою несвязно, косноязычно, плакали, кричали… Рядовичи, те, что нанимались в услужение по ряду, договору, сбивчиво рассказывали о нарушениях всех этих договоров. Договоры, разумеется, были не писаные, а заключенные устно при свидетелях. Подкупленные свидетели то подтверждали условия ряда, то наотрез отказывались подтверждать. Закупы, те, что сделались несвободны вследствие невыплаченного вовремя долга, обрушивали на князя сотни словесных доказательств того, что закрепощены несправедливо…

Менее других жаловались дворовые слуги — холопы и рабы. Но Андрей не мог не ощущать, сколь внимательно они за ним наблюдают, подмечая малейшие его промахи…

Наконец он решился все эти дела передать на разбор Аксаку-Тимке. В глубине души Андрей побаивался, что тот примется отговариваться неумением, непривычкой, но тот согласился спокойно, с этим своим, уже привычным Андрею, успокоительным будто и равнодушием. Тимка стал разбираться с жалобщиками вместо князя и, кажется, улаживал их дела. Во всяком случае, крика меньше стало на большом дворе в указанные дни. Но тут Андрей понял свою ошибку. Надо было сразу назначить Тимку разбирать жалобы, надо было показать, что князь полагает занятия таковые ниже своего достоинства. А теперь, когда Андрей вместо себя высылает к людям низкородного своего слугу, люди обижены, и эта их обида — против Андрея… У отца тоже самые ближние приближенные были низкородные — Темер, Михаил, оба Якова. Но при этом отец как-то ладил с боярами. Андрей же сразу пренебрег боярами. Они не были и не могли быть ему верными людьми. В попечении о своих выгодах они принимали сторону сильнейшего и суть Свою выказывали открыто. И Андрей предпочел им тех, на кого мог положиться, — Темера и Тимку. И теперь мало того что бояре видели неопытность, юную неуверенность, незащищенность Андрея, теперь они еще могли настраивать себя против молодого князя всячески, ведь он открыто предпочел им своих низкородных служителей. И даже то, что Темер и Тимка не кичились, не лезли наперед, не хвалились княжим доверием, даже это вызывало еще большую неприязнь и подозрения во всевозможных кознях хитросплетенных. Тимка в ответ оставался спокойно равнодушным. Но Темер… Андрей начинал понимать, что отцов ближний колеблется: стоит ли оставаться при князе и подвергать свою жизнь опасности…

Но все же покамест Темер принял на себя все заботы о княжих платежах и наладил поступление выплат. Андрей перемог себя. Глупо притворяться сведущим, когда на деле ничего не знаешь. И вечерами стал звать к себе Темера и терпеливо слушал объяснения о том, как должны платить князю полюдье, перевоз, мыто, виры, продажи и прочие дани. Темер налаживал и собственно княжое хозяйство — «дом», «домен» — села, леса, борти, сенные угодья, доходы с которых шли на содержание княжих дворов и хором…

Но постепенно, кажется, все входило в какое-то более или менее постоянное русло, улаживалось. Не один лишь тяготы приносило правление Андрею. Владимир, изукрашенный мастерами южными, златовратный град Андрея Боголюбского, которого Андрей ощущал как предка своего славного, прародича, хотя тот и изгнал его деда Всеволода-Димитрия, Владимир — подбор, ключ к сердцу Руси Восточной, Северной, новой и грядущей, теперь этот город — его, его, Андрея Ярославича!..

И в церквах он теперь не только молился, но мыслил о возведении новых храмов, которые будут — его храмы… Теперь у него так мало времени оставалось на чтение, но церкви виделись ему такими каменными книгами, черты убранства и отделки казались буквицами. И уже будто и слова и фразы этих каменных книг воспринимались его сознанием, его разумом смутно… И еще немного — и прояснятся, прочтутся…

Успенский собор с этими треугольными заострениями и плавным переплетением кровель, широковатые купола, купольная кровельная округленность. Каменно разузоренный Дмитровский собор — светлые округления узких и длинных окошек, изображения звездчатых куполов, треугольники выпуклые, птицы-кони в переплетении цветков и рельефных легких кругов; скульптурное изображение деда, Всеволода-Димитрия, бережно удерживающего на коленях мальчика-сына, оба длинноглазые, большебровые и крючконосые… но какие живые лица из камня — грустные и чуть насмешливые, как бережно приподнялась рука мужеская, и мальчик взмахивает ручками и болтает ножками детскими… Может быть, это отец Андрея, Ярослав-Феодор в детстве?.. Появится ли храм с его, Андреевым, стенным изображением, будет-ли он держать сына на коленях своих?..

Устройство дома также заняло Андрея. Ключи, прислужницы, домовые слуги — все это отдано было в управление Анке. Она скоро привыкла и с уверенностью взялась все ладить. Но Андрей теперь знал, что полновластный хозяин — он сам, он может обо всем приказать. Хотелось устроить и убрать свой дом пышно, красиво. Но немного тревожило: не сочтут ли его безалаберным, ведь еще столько дел неуправленных, важных… Но какое это было удовольствие все же — обустраивать свой дом, свои покои, приказывать о своей одежде и кушанье, и приказы твои исполняются… Приказал пошить для него нижнее и верхнее платье из шелковой материи. Шелк — нежный и гладкий, не то что парча, сукно, крашенина; вши и блохи кусачие не держатся на шелке. Темер донес, что по домам боярским потихоньку ползет слушок о транжирстве Андреевом и расползается слушок этот от митрополичьего двора.

Андрей гордо вскинул голову:

— Я — жемчужная туча! Правитель своего княжества. С ними я еще справлюсь, дай срок! А в грубой одежде притворно смиренной, заеденный вшами да блохами, не стану ходить!..

Темер улыбнулся одобрительно. Он уже понимал хорошо и ясно, что мальчик этот — недолговекий правитель, но обаяние Андреево, это впечатление необычайности были все же очень сильны и заставляли смягчиться не только доброжелательного Темера, но и людей, настроенных к Андрею совершенно и непримиримо враждебно…

Андрей приказал закупить мускатный орех, корицу, гвоздику, перец. Все это обходилось дорого. В скоромные дни кушанья за княжим столом теперь были слаще, тоньше вкусом…

Тимка устроил несколько больших охот. Сам по охоте соскучился и полагал, что Андрея в его тяготах нужно развлечь. Мордовский дареный сокол вызвал самое живое одобрение старого охотника. Но хотя охота была самым обычным времяпрепровождением княжеским, немедленно прошел слух, что Андрей ничем, кроме охоты, не занят, в делах правления ничего не смыслит и слушается советов малоумных. Слухи эти не могли не стать известными Андрею, источник их был ему внятен. Следовало принять все же меры. Но тут вдруг обстоятельства так повернулись, что Кирилл сам покинул город… Но на охоте Андрей отдохнул душою…

А вскоре по его приказу быстро построили, отделали и убрали совсем новые покои с красивыми дубовыми дверями, с посеребренными тонкими узорными решетками на окнах; с внутренним двором, небольшим, уютным, в коем приказано было посадить крыжовенные и малиновые кусты и несколько стройных березок. Нарядное внутреннее убранство также было красноречиво. Для новой хозяйки княжого дома предназначались эти покои.

И затрепетало сердце Анки, пестуньи. Когда ее питомец возвратился таким красивым и словно бы многое открывшим в себе, она поняла, что Андрей истинно познал женщину, и теперь знает радость от женской сладкой плоти и ласки, и сам радость способен женщине дать… И она теперь мечтала увидеть его счастливым в браке, в супружеском единении. Она даже сердилась завистливо: зачем так счастлив Танас, когда ее ненаглядный питомец, ее Андрейка, ее великий князь, правитель — жемчужная туча, достойный в этой жизни всего самого прекрасного, мучится тяготами и не видит радости… Но когда началось это построение и отделка новых покоев, она все поняла! А спросить — робела. Ока чувствовала, что женитьба Андрея — не то что Танасово соединение с любимой девицей; нет, великое, княжеское дело — женитьба Андрея, о таком для него, должно быть, мечтал отец его, князь Ярослав…

И сам Андрей теперь вспоминал высокие слова и величественные намерения отца в отношении его, Андреевой, женитьбы. Теперь Андрей понимал совсем ясно: отец желал многое изменить посредством женитьбы сына, создать новые силы и союзы, но в то же время и о самом Андрее думал отец, о своем любимом сыне, о том, чтобы дать ему теплое гнездо и надежных защитников, закрыльников добрых… Но отцовых связей Андрей не имел и понимал, что головокружительные намерения следует оставить. Как завязать ему сношения с королевскими и княжескими домами Запада? Кого может он послать для такого тонкостного дела? Дружинника Петра? Охотника Тимку? Отцова милостника Те-мера?.. Невольно смеялся… Андрей знал, что нужны союзники. За него — Танас-Ярослав. Но этого мало, мало… Нужен союз с правителем сильным и умным, таким… таким, как Александр!.. Андрей невольно вспоминал рассказы отца о Фридрихе Гогенштауфене… Но нет, то было отцово несбыточное мечтание, когда отец пытался одолеть, переломить судьбу, спасти Андрея… Но, возможно, отец и не был так уж не прав… Теперь Андрей один и должен решать сам. Припоминая все высказанные отцом соображения, обдумывая, взвешивая, но — один, сам…

Между тем приходили вести. Союз с понтифексом Иннокентием IV Александр отверг окончательно, чего и следовало ожидать, Александру нужен союз с Ордой… Однако жил Александр уже не в Переяславле, а в Новгороде и там ладил мирный договор с норвежским королем… Александр хитер и предусмотрителен; у него, как у дракона из сказки Огул-Гаймиш, огнедышащая пасть, шелковый хвост, четыре глаза и три руки… Но подумав об этом, Андрей перемогся, не дал мыслям об Огул-Гаймиш завладеть своим сознанием. Да и мысли эти были смутные, смутной сделалась Андреева память о ней… Но весть и о ней пришла, о том, что ее больше нет, свергнута и убита. А великим ханом всех монголов избран Мингкэ, ставленник Сартака. Это может быть, да нет, это должно быть на руку Александру… Андрей сейчас не мог бы сказать, что чувствует жалость к этой женщине. Они все были из одного мира — он теперь осознал. То был мир, где за счастье власти и правления, даже если они предназначались тебе природно, надлежало платить, расплачиваться, и жизнью тоже. И она это знала… И к Александру не испытал он жалости, узнав о его внезапной, в Новгороде, тяжелой болезни. Прежде раздумался бы о том, чем болен старший брат; мучился бы душевно: почему нет жалости, вызывал бы в себе эту жалость… А теперь все это оставил, отбросил как ненужное… И только подумал спокойно, что он не желает смерти брату, ведь это все же его брат; но он осознает, что болезнь может освободить его от Александра, а от нежеланного митрополита уже освободила, Кирилл выехал в Новгород. И это было понятно. Именно Александра Кирилл полагает сильным и властным; достаточно сильным и властным для того, чтобы Кирилл отдался под его покровительство. А если не станет Александра? Если бы Кирилл почувствовал, что силен Андрей, служил бы Андрею. Кирилл умный, образованный, одаренный. Темер вызнал — в Новгород Кирилл повез книги лечительные, греческие и восточные… Но Андрей чувствует верно: с Кириллом не сойтись! Направленность Кириллова ума, одаренности Кирилловой — в Александрову сторону! И Кирилл видит перед внутренним Взором своим великую державу, величие которой на безликом несметном послушливом войске основано, на войске из людей послушливых, нищих и диких… Нет, Андрею такое величие не надобно! Другое… Но какое же? Не понял еще, не обмыслил… Но Андрей молод, обмыслит, поймет… Так убеждал себя, а сознавал отчетливо: времени мало!.. Надо бы летописание уладить… Кирилл в свои руки пытается взять летописание владимирское, Александра прославить как великого правителя… Это будет прервано, пресечено! Будет новое лето-писание… Новые книги будут… О красоте, о любви мирской, обо всем мирском на Руси… как та красиво переписанная франкская книга о любви красавицы Фламенки и рыцаря Гильема… у иудейских купцов из города Равенсбурга эту книгу он купил, две шкурки соболя выделанные отдали за нее. Но она того стоит!.. И вот подобные книги по указанию Андрея напишут… и все узнают, что не безликие дикари населяют Русь, но люди живые и красивые и много красивого есть и в обычаях, и в укладе житейском… Этой книгой Андрей совершенно очаровался, хотя и нелегко было читать ее, язык ее, одно из франкских наречий, уже далеко отступал от латыни… И хотелось вновь и вновь перечитывать строки, воспевающие красавицу, прелестную, как солнышко… Золотистая девушка!..

Но не о книгах приходилось думать… Новая весть пришла — о поездке Святослава в Сарай. Там хлопотал он о великом столе. Но безуспешно… Это каким же глупым надобно быть, чтобы потащиться в Орду!.. Неужто понять нельзя, что если кому и даст Сартак своею волей право занять великий стол во Владимире, то, конечно, Александру… Вот если бы Александр отправился в Сарай, вот это было бы совсем дурно для Андрея. Но Александр болен. И нужно действовать, пока он болен. Что для Сарая и нынешнего Каракорума решения свергнутой ханши? Возможно, уже ничто, и Андрей, по их понятиям, уже бесправен и безвластен. И потому он должен спешить с заключением этого союза с государем сильным… и союз этот должен быть скреплен и брачными узами… Против Александра надо начать действовать не войском, не крепостными стенами — умными ходами шахматными… Золотистая девушка за шахматной доской… Сделать усилие над собой, прогнать видение, не до того!..

Фактически Андрей Ярославич первым осознал необходимость выбора: Запад или Восток? И таким образом возможно полагать его отдаленным предшественником Дмитрия («Лжедмитрия») I и Петра I. Восток означал Византию и Орду. Запад — прежде всего — развитие мирской культуры в противовес церковной. Но в отношении религии означал ли Запад непременно — Рим?.. Но выбор Андрей сделал и действовать начал…

И оставался лишь один правитель, один княжеский дом, на котором Андрей мог этот свой выбор остановить. Даниил Романович, Галицко-Волынский княжеский дом… О Данииле говорил отец. С Даниилом проще было установить близкие отношения. Рюрикович был Даниил, и Андрей состоял с ним в родстве, как состоял в родстве, близком или дальнем, в сущности, со всей княжеской Русью, Русью Рюриковичей… Андрей помнил, как опасался отец венчанной жены Даниила, Анны, половчанка по матери, она была дочерью Мстислава Удалого, сестрой приходилась Феодосии. Но все как нарочно складывается благоприятно для Андрея сейчас. Александр тяжко болен, Кирилл при нем. Анны, жены Даниила, более нет в живых… Не присоветует ли Даниил чего о Кирилле? Хотя что можно присоветовать! Будто Андрей и сам не знает! От неугодных и неудобных тебе людей следует избавляться любыми способами, не пренебрегая самой крайней жестокостью. Не расправляться с ними означает — убивать себя… Но дайте только срок! Андрей все сделает. Сразу по установлении союза с Даниилом…

Азия, Восток — было прочно — Александрово. Выбрать Восток — сделаться подданным Александра. Андрею оставалась дорога на Запад… Союз равных правителей. И союз Андрея с Даниилом — первое звено того будущего союза равных… Так мыслил Андрей… О возможной смерти Александра порешил не думать. Грех — о смерти брата мыслить!

«Свое управлю покамест, будто и нет Александра, и Орды нет!»

И первым «Западом» Андреевым должен был стать юго-запад Руси, те земли, что уже и отец Даниила Роман Мстиславич Галицко-Волынский назвал на европейский лад «королевством»…



Андрей сам отправился сватом своим. Посылать ему было некого. Самое разумное это было — самому ехать. Он отдавал себе отчет в том, что милостники его — Аксак-Тимка и Темер — будут и без него управлять делами княжества, как при нем. И куда надежнее было иметь их во Владимире, пока он в отъезде, нежели посылать их, а самому оставаться в стольном городе без всякой защиты… Да, полностью положиться на себя, на свою силу и власть, оставаясь во Владимире, Андрей еще не мог и знал это… «Чести много, да власти мало!» Не из чего было и большое посольство снаряжать. Дружина верная нужна была во Владимире. Святослав мог налететь сдуру… Андрей и Танасу дал знать, чтобы держался брат наготове… С собою взял Андрей семерых, самых верных, дружинников и Петра восьмого. Вдевятером двинулись в путь…

И уже когда начал действовать, когда полегче сделалось на душе, Андрей принялся обдумывать, на что же он решился, как обстоятельства складываются, на что надеяться ему… Ведь он не снесся с Даниилом предварительно, никакого письма, никакой грамоты не отослал с гонцом. Но он просто не мог именно таким образом поступить. И не из нетерпения, а просто ему нужно было, чтобы жить, — длить надежду. И когда он ехал сам — срок этой надежды будто продлевался. Легче казалось получить устный отказ, нежели грамоту, письмо с отказом… А Даниил мог отказать!.. Что был Андрей? Так зыбки еще были права Андреевы на власть. И не мог не знать Даниил, что прежде князь Ярослав уже пренебрег возможностью брачного союза своего сына с дочерью Даниила, тогда Ярослава манило единение с домом Гогенштауфена, своего рода прыжок на Запад через голову Даниила. Далеко прыгнуть желал — ноги сломал! Даниил может думать такое… Но теперь Даниил не может не понять этой необходимости назревшей создания западнорусского союза равных в противовес восточной, византийско-монгольской Руси Александра…

О дочери Даниила Андрей старался думать в самый последний черед. Он знал, что ей тринадцать лет, ее имя — Мария. Отец говорил, что она воспитана, как… как Ефросиния!.. И углубившись в себя, в свою душу, Андрей сознавал, знал, что ведь эти слова отца — не последнее для выбора Андреева. Нет, не последнее!.. Золотистая девушка… Мелисанда Триполитанская… Ефросиния… Еще тогда для Андрея неведомая эта Мария сделалась словно бы новым воплощением Ефросинии, новым воплощением, которое будет его, Андреево, будет принадлежать ему, как принадлежит ему теперь мечтанный стольный град Владимир!..

И еще Андрею хотелось увидеть двор Даниила, устроенный на манер изящных дворов государей франкских да италийских. Так говорили о Галицком дворе, такая была молва.

В подарок Даниилу Андрей вез мордовского своего дареного сокола и золотой крест с драгоценными камнями красными, с филигранью и эмалевым крестовинным медальоном с изображением святого мученика Феодора Стратилата. Крест был ромейской работы, из дома Комнинов, прислан был родичами константинопольскими князю Ярославу-Феодору. Не удивишь Даниила ни золотом, ни камнями драгоценными самоцветными. Но Андрей вез ему в дар, с самого начала показывая почтительность и доверительность, не выхваляясь богатством своим, вез ему в дар ценность семейную, отцом оставленную; и то, чем одарила Андрея земля матери, прекрасную птицу, вез он Даниилу, своему возможному тестю и союзнику…

Но, кажется, все с самого начала пошло хорошо. Андрей со своею малой дружиной въехал на земли Даниила. Он знал, что князь Галицко-Волынский ставит на границах своих владений дозорные воинские отряды, и ожидал встречи с подобным отрядом. Не исключал Андрей, что дозорные Даниила тотчас поворотят его и дружину его назад, не пропустят; и это и будет отказом. Но дорога успокоила Андрея, он любил двигаться вперед, верхом или пешком; он уже знал, что это движение действует на него успокоительно. И теперь он готов был спокойно принять отказ Даниила, поворотить назад и спокойно начать обдумывать какие-либо иные ходы, иные возможности… Он даже внушал себе, что существуют подобные возможности и ведомы они ему, хотя на самом деле ничего ему не было ведомо и в глубине души он очень ясно знал, что отказ Даниила будет означать едва ли не конец его, Андреевой, жизни. Как удержит он Владимир? А самое худшее — пойти на поклон к Александру — вовсе не означает остаться в живых… Но ехал спокойно. Небо ясное, синее было. Солнце разливало тепло. И смерть, гибель, унижение мучительное казались невероятными, совсем невозможными…

И вышло все хорошо.

На равнине зеленой ярко, там, где плавно уходила равнина книзу, показался отряд вооруженных всадников в доспехах. В первое мгновение Андрей даже немного растерялся. Неужели придется биться? Он нисколько не боялся. Но вместо союза — оружие, направленное в него? Это было бы горькое разочарование. Однако, когда неведомые воины приблизились на какое-то расстояние, Андрей различил, что доспехи их нарядны — панцири с золочением и серебрением, алый раздвоенный стяг вьется… Сам Андрей был в простом дорожном платье, волосы простой войлочной шапкой покрыты, меч Полкан у пояса — в простых ножнах. Но Андрей знал, что он природный правитель, и скрываться не намеревался. Он запомнил унижение, когда ему пришлось ехать в караване переодетым… Но сейчас ему конечно же ничего не грозило. Он уже был уверен, что все — хорошо!..

Андрей приказал своим дружинникам остановиться. Неведомые всадники совсем приблизились. Один из них, худощавый, в островерхом шлеме с кольчужной сеткой, выехал вперед и обратился к Андрею. Первые слова показались, послышались Андрею даже непонятными, потому что говорил незнакомец таким густым и вместе с тем певучим голосом. Но тотчас Андрею сделался привычен и приятен его выговор, и уже все понимал Андрей. Ведь это был его родной язык, чуть иной в словах и фразах, в произношении, но все равно родной, тот, на котором Андрей и сам говорил.

Всадник наклонил голову с почтением, но и с достоинством. Сказал, что он посланец князя Даниила Романовича, ближний его человек, дворский, именем Андрей. Доверено ему показать великому князю Владимирскому Андрею Ярославичу земли Галичины и Волыни, богатство их и красоту, и с почетом сопроводить князя Владимирского в столицу. Даниил Романович жалует Андрею Ярославичу право «ходити по земле своей, и пшеницы много, и меду, и говяд, и овец доволе». Чтобы ни в чем не знали отказу ни сам Андрей Ярославич, ни служители его…

Андрей почувствовал, как лицо его, щеки заливает жаркая краска радости. Даниил встречает его торжественно и высылает к нему самого своего верного человека, храбрейшего полководца, столько побед одержавшего, дворского своего Андрея!..

Всадник окончил речь. Андрею так искренне хотелось приветить его, доброе и приятное сказать.

— Князя Даниила Романовича благодарю самым искренним образом. А то, что встречает меня и сопровождать будет храбрый дворский Андрей, известный своими победами, честь для меня!..

Андрей был совершенно искренен, и голос его звучал чисто и звонко.

Нарядные воины дворского Андрея ехали, словно бы окружив дружинников князя Владимирского. Сам дворский поехал с Андреем рядом, впереди всех. Юноша молчал, и видно было, что молчание это скрывает искреннюю взволнованность, почти восторженную. Дворский, человек уже немолодой, подивился про себя обаянию этого юноши, словно бы свыше одаренного такими небесными солнечными глазами и светлым лицом… Дворский почтительно предложил, чтобы Андрей задавал ему какие Андрею будет угодно вопросы о владениях князя Даниила, обо всем, что они увидят и встретят в пути. Андрей поблагодарил, но все еще не превозмог волнения. Заметив это, дворский, уже настроенный к Андрею доброжелательно, похвалил его коня, желая вернуть молодого князя к обыденной жизни, опустить бережно с этой высоты радужных надежд и блаженных ощущений… И эта простая похвала действительно вернула юношу к обыденной жизни. Он тоже заговорил просто, хотя и немного более возбужденно, нежели говорил обычно. Рассказал дворскому о Злате, вспомнил Льва и омрачился, но быстро справился с собою. Показал дворскому сокола, и тот был восхищен чудесной птицей. Андрей сказал, что эта птица — из земель, некогда принадлежавших мордовским князьям, предкам и родичам его матери. Земли эти обильны медом, пушными зверями и соколами. Мордовских ловчих птиц везут и во владения италийских, германских, франкских государей, так хороши эти птицы… Но пока Андрей говорил, печаль о матери омрачила его сердце и светлое лицо. Он хотел было сказать, что ныне эти земли — под властью Орды, но это был бы зачин разговора слишком серьезного для первой встречи. Однако дворский хорошо понял его и снова заговорил с ним легко и приятно. Сказал, что скоро они приедут в город Андреев, который — владение дворского, пожалованное ему князем Даниилом. Там встретят их сын дворского Константин с женой своей Маргаритой. Дворский полагал, что несколько дней отдыха будут полезны князю Андрею. И можно будет отправиться на охоту. Андрей вдруг понял, что этому храброму, такому мужественному человеку хочется и даже не терпится поохотиться с прекрасной ловчей птицей. Это простое желание у такого человека показалось Андрею трогательным. Андрей улыбнулся открыто и этой улыбкой еще более расположил знаменитого славного воеводу…

Петр, которому доверен был сокол, держал его на большой рукавице и ехал чуть поодаль от Андрея. Дворский то и дело на сокола поглядывал, как тот сидит в темном клобучке на рукавице. Эти нетерпеливые взгляды очень веселили Андрея, и уже все казалось ему чудесным, и радуга надежд оборачивалась самым чудесным действительным миром…

Завиднелись коричневые башни. На самом подъезде к Андрееву городу сделалась дорога широкой и людной — с повозками, пешими путниками и всадниками. Уже были наслышаны об Андрее, теснились к обочинам, глядели во все глаза…

«Да здесь, наверное, уже каждый встречный знает, зачем я приехал!»

Андрей покраснел невольно…

Люди кланялись дворскому и ему. Дворский остановил двух всадников, ехавших рядом с груженой повозкой. Заговорил с ними. Андрей и понимал и не понимал, это было еще одно славянское наречие. Он жадно разглядывал одежду всадников — шляпы, сапоги, короткие верхние платья неведомого ему покроя. Всадники почтительно склонили головы в ответ на его взгляд.

— Это чешские купцы, — пояснил дворский Андрею. — Они везут в королевство Чешское замки и ключи, сделанные в русских землях. Владения князя Даниила безопасны для проезда торговых людей…

Он говорил с таким спокойным достоинством, трудно было заподозрить его в хвастовстве…

Кажется, и здесь заведен был порядок, но как отличался этот порядок, создавший безопасное многолюдье, от упорядоченной безлюдной одичалости ордынских владений…

Андреев город представлял собой настоящую маленькую крепость. Дворец, выстроенный из камня и сильно укрепленный, был ее сердцем. Стены были высотой, должно быть, локтей в пятнадцать… Впервые Андрей увидел, как действует подъемный мост, увидел широкие зубчатые башни с бойницами…

— Добро пожаловать в мой дом, — произнес дворский серьезно.

Константин, сын дворского, вышел во двор — встретить и приветствовать гостя. Но его одежда и весь облик почти не отличались от одежды и обличья самого Андрея. Зато появившаяся вслед за ним совсем юная женщина тотчас приковала к себе все Андреево внимание. Платье на ней было с открытой шеей, волосы выбивались из-под округлого головного убора, высокого, с легким покрывалом, вьющимся назади.

«И дочь Даниила так одета?» — подумалось Андрею. Но тотчас он почти рассердился на себя за подобные ребяческие мысли…

Маргарита тотчас приметила сокола, подошла ближе, восхитилась. Она тоже, как и свекор ее, была страстна к охоте.

Тут же стали сговариваться, как устроить охоту. Молодая женщина держалась изящно и свободно, но одно движение — как откидывала голову и шея стройная будто вытягивалась, — одно лишь это движение выдавало горделивость. Тотчас было видно, что она здесь как ребенок, не знающий ни в чем отказа. Видно было, что муж любит ее, а свекор — балует. Легкая насмешливость и капризность чувствовались в ее веселости. Но это все было — от юности, а внезапная серьезность в глазах и это ощущение мягкости в спокойном очерке губ показывали суть ее натуры — искренность, доброту и верность. Молодой муж смотрел на нее влюбленно, выражение его лица показалось Андрею и восторженным, и растерянным каким-то, и смешным… Андрей теперь почти неосознанно пытался примерить на себя — вот его молодая жена идет по двору широкому, вымощенному округлыми сглаженными камнями, она ступает изящно и чуть приподымает платье нежными пальчиками, так, что носки башмачков становятся видны, а он смотрит на нее, и лицо у него смешное, как у сына дворского… Андрей улыбнулся. Приятно было подумать, что дочь Даниила моложе Маргариты, ей всего тринадцать лет. Молодость Андрей полагал очень важным достоинством своей возможной жены; моложе — значит красивее и вообще лучше. Маргарите было уже лет восемнадцать. Впрочем, и Константин был старше Андрея…

Обед в столовой горнице прошел весело. В этой маленькой семье все любили друг друга и были дружны. И снова Андрей подумал, как было бы хорошо, если бы Даниил оказался сходен с дворским, а сыновья Даниила и невестки были бы похожи на Константина и Маргариту. Как хорошо было бы с молодой женой в такой дружной семье!.. Но отец, кажется, не жаловал сыновей Даниила… Андрей сейчас не мог припомнить в точности слова отца. Да и не хотел припоминать. Зачем? Ведь ему хорошо сейчас, среди этих доброжелательных к нему людей, в этой радуге надежд… Зачем что-то такое припоминать, что может нарушить это его настроение!..

После обеда дворский настоял на том, чтобы Андрей лег отдохнуть. Андрей противился и говорил, что нет, совсем не утомился в долгом пути. Но на самом деле ему было приятно, что о нем так заботятся, пекутся. Отведенные ему покои были наряжены прекрасно, не хуже великокняжеских во Владимире. Какое же богатство у Даниила, если полководец его так богато живет… Никакой владимирский боярин не смог бы воздвигнуть себе такой замок! Уж на что в Новгороде живали богато, но нет, не до такого…

Андрей отпустил своего Петра, прилег на постель и видел над собой навес из тяжелой, блестящей зеленым светом парчи. Спать вовсе не хотелось. Но лежать в прекрасно убранной комнате, пребывая душой в этой радуге надежд, было хорошо. И совсем неприметно для себя Андрей уснул.