Ксения Габриэли

Анжелика и царица Московии

***

Езда в карете без рессор – нелегкое испытание. Но только не для дамы, не для французской аристократки начала восемнадцатого века! Ухабистая дорога не нарушала спокойного здорового сна графини де Пейрак. Рядом с нею крепко спала блондинка приятной внешности, камеристка Северина Берн, да ведь и caма графиня, знаменитая Анжелика, некогда одна из самых ярких звезд блистательного двора Людовика XIV, все еще виделась прекрасной. Графине минуло уже более сорока лет, она перенесла шесть беременностей, одна из которых закончилась выкидышем, а последняя – рождением близнецов; жизнь Анжелики, дочери обнищавшего барона, супруги знатнейшего графа Тулузы, восточной пленницы, храброй защитницы угнетенных, великолепной любовницы, нежной матери, напоминала своими хитросплетениями и головокружительными изгибами полусказочные романные писания ее современницы, женщины-литератора Мадлен де Скюдери! Гладкое, несколько полноватое лицо обрамляли пышные волосы, чуть рыжеватые, выбившиеся из-под чепчика; веки и ресницы закрытых глаз привлекали нежностью и тонкостью. Анжелика привыкла тщательно следить за своей внешностью; к этому приучил ее граф Жоффрей де Пейрак, слывший во Франции, да и за пределами королевства Людовика XIV, магом, чародеем, колдуном, которого одни полагали вредоносным, другие – благодетельным. А на самом деле граф де Пейрак являлся всего лишь одним из самых образованных людей своего времени; сегодня мы назвали бы его химиком-практиком! Уже после рождения первенца, Флоримона, граф начал учить молодую супругу, открывая ей свойства целебных трав и секреты приготовления чудодейственных мазей и настоек. Он повторял, что не следует пренебрегать улучшением своей внешности. И Анжелика ревностно следовала советам своего мужа-наставника. Поэтому и теперь, когда пора молодости давно миновала, красавица оставалась по-прежнему красавицей. Но если прежде в прелести графини де Пейрак доминировала юная порывистость, то теперь ее зрелую красоту отличала величественность и естественная горделивость.

Но и во сне руки Анжелики в широких рукавах дорожного платья придерживали, оберегали с материнской нежностью и заботой юное существо, склонившееся на ее колени. Онорина, ее шестнадцатилетняя дочь, также сморенная дорожным сном, доверчиво откинулась на колени матери. Лица девушки не было видно, как не было видно и ее фигуры, укутанной в широкую шерстяную мериносовую накидку.

Внезапно карету тряхнуло особенно сильно. Графиня открыла глаза. Руки ее невольно погладили голову дочери, словно успокаивая, убаюкивая спящую девушку. Но Онорина не проснулась. В карете царил полумрак, окошки были завешены. Анжелика осторожно приподняла руки, помассировала виски. Дорога уже сделалась более ровной. Карета въезжала в Париж.

Анжелика, рассчитывая свои движения, чтобы не разбудить спящую дочь, потянулась к окошку кареты, высунула голову. Жадно вдыхала запахи города, большого европейского города, Парижа, ее города, с которым столько было связано воспоминаний! Пахло конским навозом, содержимым вылитых прямо на улицу ночных горшков, из подвалов несло гнилью. Но графиня де Пейрак расширяла красивые ноздри, дыша с жадностью, впитывая дикую смесь запахов любимого города. Она улыбалась, не понимая, как могла она так долго жить без Парижа, дышать холодным ветровитым воздухом американского севера! Уже завиднелась почтовая станция. Растрепанные дети в рваных рубашонках насторожились, готовые броситься к подъезжающей карете с назойливыми просьбами к знатным пассажирам – бросить монетку, другую. Хозяин небольшого трактира выбежал и, приложив ладонь к глазам, вглядывался, пытаясь определить заранее, насколько знатны и в особенности – насколько состоятельны – подъезжающие. Он слишком хорошо знал, что иной знатный дворянин охоч выпить и полакомиться на даровщинку! Карета приближалась, копыта коней окружены были пыльными облачками. Хозяин с недовольством покосился на юношу, на вид, лет восемнадцати, который пристроился непринужденно на пороге ледника и, наклонив голову, что-то вырезал карманным ножичком, поворачивая ловкими пальцами то так, то этак деревянный чурбачок. Светло-каштановые прямые прядки спадали на склоненное лицо, скрывая его черты. Солнце уже пригревало. Молодой человек одет был в простую рубаху и потертый камзол, штаны протерлись на коленках, но видно было, что он высокого роста и хорошего сложения, хотя и несколько худощав. Видно было также, что хозяин трактира побаивается этого юношу, как возможно побаиваться опасных чужаков.

Внезапно кучер вскрикнул. Анжелика ощутила мгновенной укол внезапного страха. Она совсем высунулась из окошка. Северина Берн испуганно привскочила, мгновенно проснувшись. Анжелика успела с материнской бережностью уложить спящую дочь на сиденье. Девушка что-то пролепетала, но продолжала крепко спать. А между тем всем сидящим в карете угрожала опасность. Карету стремительно догонял, явно стремясь обогнать, щегольской одноместный экипаж.

– Стойте!.. Стойте!.. Мы погибнем!.. – завизжала Северина.

– Замолчите, дура! – одернула камеристку Анжелика. Графиня могла быть резкой и даже грубой. Громким голосом Анжелика обратилась к растерянному кучеру: – Осади лошадей! Пропусти этого идиота! ЕЗ мое время… – Она вдруг поняла, что именно она хотела произнести, и невольно расхохоталась. Хвалить время своей молодости – ведь это неотъемлемое свойство… старух!.. «Неужели я состарилась? Так скоро!..» Она снова расхохоталась. Кучер пытался принудить лошадей двинуться в сторону. Нахальный одноместный экипаж отнюдь не намеревался отказаться от своего намерения обогнать неуклюжую карету. Впряженные в карету лошади тревожно заржали, вскидываясь на дыбы. Анжелика ясно поняла, что карета вполне может опрокинуться. Онорина внезапно проснулась и почти неосознанно метнулась к дверце каретной. Она уже распахнула дверцу порывисто. Анжелика решительно схватила дочь в объятия, удерживая от опасного прыжка. Маленькие нищие в страхе сгрудились у стены. Юноша, сидевший на пороге ледника, поднял голову. Он увидел юное существо исключительной красоты, огненно-рыжие волосы разметались покрывалом по плечам. О, эти плечи! Утренняя небрежность одежды открыла их нежную белизну, оттененную легкой смуглостью слоновой кости. Приоткрытые, прекрасного рисунка губы, огромные глаза… Сидевший на пороге вскочил и бросился наперерез нахальному экипажу. Теперь на дыбы взвилась пара холеных коней, впряженных в экипаж. Кучер резко остановил их. Карета Анжелики промчалась с грохотом и стала, очутившись вне опасности столкновения. Но кони, впряженные в щегольской экипаж, рванулись вновь. Юноша упал на бок, непроизвольно прикрывая, защищая ладонями лицо. Северина отчаянно визжала. Онорина оттолкнула материнские руки и бежала к упавшему. Звонкий наглый голос раздался из экипажа:

– Люсьен! – Седок обращался к своему кучеру. – Трогай!..

– Дорогу графу де Пейраку! – закричал ободрившийся кучер, потому что дорога была уже совершенно свободна.

Юная красавица подняла голову, склоненная над упавшим юношей, и громким, но нежным голосом звала:

– Помогите же!.. Кто-нибудь!..

Пышноволосая растрепанная дама выскочила из остановившейся кареты и в ярости преградила дорогу щегольскому экипажу.

– Граф де Пейрак! – воскликнула она. – Граф де Пейрак! Вот как! Дорогу графине де Пейрак, молодой наглец!..

Дверца экипажа отворилась и перед рассерженной графиней очутился прекрасно одетый субъект в нарядном костюме, изобличавшем знатного придворного. Мужчина уже миновал первую пору юности; ему было, должно быть, более двадцати пяти лет. Его красивое самоуверенное лицо улыбалось. Он поклонился даме с преувеличенной и чуть комической учтивостью:

– Здравствуйте, матушка! Если я кого-то и не думал встретить здесь, так это вас!

– Ты мог убить человека, Флоримон! – сурово произнесла Анжелика.

– Человека?! – Молодой граф повернул голову в прекрасном пудреном парике. Округлое лицо графа очень красил яркий румянец. – Кто эта юная красотка? – спросил Флоримон. – Неужели моя младшая сестрица?

– Да, это Онорина, – отвечала графиня-мать с некоторой сухостью в голосе.

Между тем, юноша, сбитый лошадью наземь, очнулся и попытался приподняться на локтях.

– Онорина! – позвала Анжелика. – Подойди ко мне, я представлю тебя твоему старшему брату! – И видя, что девушка медлит, графиня поторопила ее: – Оставь этого беднягу. Судя по его виду, он не получил серьезных повреждений!

Онорина неохотно поднялась с колен и слегка отряхнула платье, махнув ладонью по голубому шелку.

– Северина! Подними накидку! – приказала Анжелика, указывая камеристке на валявшуюся на земле мериносовую накидку Онорины. – Камеристка посмешила исполнить приказание.

Онорина быстро оглянулась на юношу, уже сидевшего. Лицо его морщилось от боли. Флоримон поклонился младшей сестре. Онорина смущенно ответила легким приседанием. Анжелика приблизилась к сидевшему юноше. Он обхватил голову руками.

– Крови нет, – сказала графиня. – Ты, я вижу, не ранен, всего лишь ушибся. Возьми! – Она отцепила от узкого, но прочного пояска платья небольшой парчовый кошелек. Но юноша сделал рукою нетерпеливый жест, сердито отвергая подаяние. Оборванные ребятишки тотчас подбежали к знатной даме. Она бросила им несколько монет. Оглянулась на брата и сестру. Онорина, стояла, опустив прелестную головку, Флоримон что-то оживленно говорил ей. К Анжелике подошел трактирщик:

– Благородная госпожа! Будет лучше, если вы отдадите эти деньги мне! Мошенник задолжал мне уже бог весть сколько!

– Он не похож на мошенника, – произнесла Анжелика с легкой насмешкой. – Однако все же возьми деньги. Я надеюсь, эта сумма покроет долг и еще останется на то, чтобы ты предоставил ему комнату и кормил по меньшей мере неделю! Слышишь?!

Трактирщик радостно закивал, принимая кошелек. Золота в кошельке хватило бы на целый месяц пребывания в трактире не одного, а трех гостей!.. Трактирщик быстро кликнул слугу и велел ему помочь юноше, который все еще сидел на земле, обхватив голову руками и морщась от боли. Слуга проворно помог ему подняться и поддерживая, повел в трактир. Юноша попытался было слабо противиться, но падение все же обессилило его порядком. Анжелика вернулась к детям. Северина накинула мериносовую накидку на плечи растерянной Онорины.

– Мы не станем здесь задерживаться, – сказала Анжелика, оправляя округлым жестом пышные волосы.

– Разумеется! – уверенно подтвердил Флоримон. – Я спешу! А где вы намереваетесь остановиться, дражайшая матушка?

– В гостинице «У золотого льва», если она все еще существует.

О, существует, и даже сделалась гораздо лучше, нежели была! Но не хотите ли вы воспользоваться моим гостеприимством? Я буду счастлив принять у себя милую матушку и красавицу-сестру!

– Мы не стесним тебя? Для молодого человека, привыкшего к холостой жизни… – начала Анжелика.

– К холостой жизни?! Матушка, вы, я вижу, совершенно не осведомлены о парижских новостях. Я женат. Уже три месяца. И угадайте, на ком? – Румяное лицо Флоримона осветилось улыбкой довольства.

– На ком? – с детским любопытством спросила Онорина, опередив графиню-мать.

– Моя супруга – урожденная мадемуазель Мари-Сесиль де Кагор! – В голосе молодого аристократа слышалась гордость.

Онорина смотрела с наивностью, громкое имя, произнесенное братом, ничего ей не сказало. Но Анжелика взглянула на сына с невольным почтением. Она уже гордилась этим здоровым, крепким и явно преуспевающим человеком, своим первенцем…

– Моя супруга будет счастлива познакомиться со своей свекровью и очаровательной золовкой!.. – Распахнув полы кафтана, Флоримон вынул из жилетного кармана миниатюрную записную книжку, вырвал листок и черкнул несколько строк золотым карандашиком. Затем передал записку матери: – Вот, передайте это моей жене. – Отдав записку матери в протянутую ладонь, Флоримон кликнул одного из трактирных слуг: Поезжай, любезный, на площадь Конкорд и передай весточку графине… – Флоримон вырвал еще один листок из своей записной книжечки… Слуга, уже получивший предварительное вознаграждение, побежал седлать лошадь… Граф же снова обернулся к матери: – Этот малый опередит вас, поезжайте не спеша. К вашему приезду Мари-Сесиль распорядится обо всем…

– А куда спешите вы, братец? – наивно спросила Онорина.

Брат одарил ее улыбкой, широкой и белозубой:

– Сегодня в салоне мадам де Ментенон господин Расин читает новую пьесу. Я приглашен, это честь. И не дай Господь опоздать! Его Величество не простит!.. – Флоримон простился с матерью и сестрой. Вскоре щегольской экипаж скрылся из вида.

– Поедем и мы, – приказала своим спутникам Анжелика. Северина Берн поторопилась взойти в карету. Онорина послушно последовала за ней. Но сама Анжелика задержалась и вошла в трактир. Онорина прильнула к окошку кареты. Графиня вскоре возвратилась и села подле дочери, обронив:

– Этот бедняга, который, в сущности, спас всех нас, он не пострадал серьезно… – И она приказала кучеру ехать.

Спустя недолгое время колеса уже стучали по мостовой.

– Матушка, я боюсь! – призналась Онорина. – Мне кажется, супруга братца – весьма знатная особа…

– Ты не обманываешься. Новая графиня де Пейрак – незаконная дочь Его Величества! Де Кагор! Ты и представить себе не можешь, какое приданое досталось Флоримону!

– Матушка! – Онорина коснулась рукава платья матери. – Лучше остановимся в гостинице!..

– Глупости! – Анжелика тряхнула пышноволосой головой и пригладила волосы. – Быть законным сыном графа де Пейрака не менее почетно, чем явиться на свет незаконной дочерью Людовика де Бурбона!..

Онорина понурилась.

– Простите меня, графиня, за это вмешательство, но… не напрасно ли вы говорите девочке…

– Нет, не напрасно! – отвечала Анжелика с резкостью. – Мы не в пуританской Новой Англии, мы в Париже! Я предпочитаю, чтобы моя дочь узнавала щекотливые подробности от меня, а не от придворных злонамеренных сплетниц!..

Онорина вдруг вскинула голову. Щеки ее раскраснелись почти горячечно.

– Я знаю, – сказала она, отчетливо произнося каждое слово. – Я знаю, что у меня никогда не было отца! Я не графиня де Пейрак! Я знаю о своем происхождении все! Я – дитя насилия. Изнасиловавшие мою мать мародеры… один из них – мой отец! В моих жилах его кровь, в моем лице, в моей натуре – его черты!..

Северина печально покачивала головой в темном чепце, отороченном узким кружевом.

– Дочь моя! Для кого и для чего этот монолог? Кого вы желали поразить? Меня? Северину? Вам недостает воспитания, и это, увы, моя вина! В хорошем обществе не любят несдержанных людей, а несдержанная девица может не рассчитывать на замужество!..

– Я и не рассчитываю, – тихо проговорила Онорина.

– Помолчите! Возьмите хоть немного власти над собой! – В тоне самой Анжелики прозвучали такие властность и строгость, что девушка не могла не замолкнуть…

Три путницы, усталые и недовольные собой, уже видели из окошек кареты наново отделанный дом Флоримона. Впрочем, этому жилищу более подошло бы название дворца… Анжелика досадовала на самое себя. Как же она отстала от жизни столичного света! Кто такая эта мадам де Ментенон? Впрочем, догадаться не так трудно! Фаворитка Его Величества!.. Расин… Когда-то Анжелика видела на сцене его пьесу, прекрасную, возвышенную драму о судьбе старинного испанского дворянина, для которого честь – превыше всего! Пьеса называлась «Сид»…



А покамест карета Анжелики приближалась к прекрасному жилищу графа де Пейрака, в трактире на почтовой станции раздался из комнаты наверху, куда вход был по деревянной лесенке, досадливый и несколько ослабевший молодой голос, звавший трактирщика. На физиономии этого последнего, отдававшего распоряжения на кухне, также отразилась досада, но все же он поторопился подняться по ступенькам. Молодой постоялец лежал на постели, подложив под голову руки, согнутые в локтях. Черты его лица, несколько изнуренного, отличались правильностью, карие глаза, несколько запавшие, были красивы, равно как и пряди прямых каштановых волос. Но в самом выражении этого лица явственно замечалось нечто необычайное, некая странная смесь вызова и напряженной работы мысли. Чуть вдающиеся скулы придавали этому молодому лицу слегка словно бы загадочное восточное выражение. Но это не было лицо араба или грека. И ничего итальянского или же польского не было в этом лице. Возможно было теряться в догадках, откуда родом странный незнакомец. В движениях и жестах его возможно было увидеть странную свободу. И эта свобода вызывалась не аристократическим происхождением, и уж тем более не деньгами, которых у молодого человека не было. Эта свобода вызывалась непонятной самоуглубленностью.

Трактирщик остановился в дверях.

– Деньги, которые тебе дали… – Юноша говорил брезгливо, равнодушно и как-то странно пугающе, хотя в голосе его не слышалось угрозы… – Возьмешь себе, что я должен, и за неделю вперед. Остальное тащи сюда…

Трактирщик забормотал было, что денег дано мало, совсем мало. Но юноша махнул рукой, будто отмахивался от мелкого назойливого насекомого, и повторил:

– Тащи, тащи…

Этот молодой голос производил, совершенно непонятно, почему, пугающее впечатление. Почему? Возможно, вследствие легких ноток бесшабашности… Трактирщик чертыхнулся за дверью, но деньги принес покорно. Юноша сел на постели и пересчитал принесенные деньги. Удивительно, но эта внезапная расчетливость не входила нимало в противоречие с его легкой бесшабашной небрежностью…

– Вот на то, что ты себе присвоил, пригласи лекаря, – произнес юноша. – Болит нога. Нет ли перелома, не знаю… – Он отвернулся к стене и замолчал, как будто ни в грош не ставил собеседника. А он его и не ставил ни в грош!..

Спустя час явился лекарь, осмотрел болящего, нашел ушиб затылка и вывих левой ноги. Прописал мазь и примочки. Трактирщик велел служанке приложить примочку к затылку постояльца. Похоже было на то, как будто все постоянные обитатели трактира побаивались смирного, в сущности, и явно бедного человека. Они тихими голосами переговаривались и переглядывалась меж собою, мечтая поскорее избавиться от него. Он же, несмотря на болезнь, поужинал и спокойно заснул. Впрочем, спустя неделю он был уже совсем здоров.

Урожденная мадемуазель Мари-Сесиль де Кагор приняла свою свекровь и золовку, проявив много такта и прекрасной учтивости. Онорина, проведшая детство в поселках Нового Света, среди людей незнатных и воспитанных совершенно попросту, дичилась и молчала. Анжелика поддерживала светскую беседу, затрачивая немало усилий и досадуя на свой старомодный наряд. Но Мари-Сесиль оставалась безупречной. После трапезы гостьям предложено было отдохнуть. Чистые, изящно убранные комнаты ждали их. Оставшись наедине со своей Севериной, Анжелика переговорила с ней, приказала узнать, кто теперь в Париже считается лучшей портнихой… Графиня де Пейрак желала снова одеваться по самой последней моде. К ужину возвратился молодой граф. За столом тактичная Мари-Сесиль обдуманно направляла беседу таким образом, чтобы незаметно осведомить свекровь о парижских новостях и нравах. Анжелика узнала, что мадам де Ментенон чрезвычайно умна, отличается удивительной тонкостью чувств и за эти качества чрезвычайно ценима Его Величеством! Анжелика поняла, что обстановка при дворе изменилась. Молодой Людовик, укреплявший абсолютную королевскую власть, недавний король-музыкант, король, обожавший музыку Люлли, исчез. Теперь Францией правил пожилой мужчина, подумывающий о душе и даже и о загробной жизни, почитывающий сочинения теологов, ученых богословов, обожающий мадам де Ментенон, интеллектуалку и любительницу чтения, серьезного чтения. За столом в доме юных супругов де Пейрак беседовали изящно, намекали тонко на различные обстоятельства, на которые и не следует указывать прямо. Поэтому, когда Флоримон внезапно заметил, что испанский император болен и эта болезнь, вероятно, приведет к большой европейской войне, Мари-Сесиль бросила на него взгляд, излучающий легкую укоризну. Флоримон пожал плечами, округлыми плечами цветущего молодого господина:

– Император не имеет наследников. Вероятнее всего, трон перейдет к нашему принцу Филиппу де Бурбону, внуку Его Величества. Вот тогда-то и начнется война! Против французов и испанцев непременно выступят и англичане, и голландцы, и австрийцы!..

– Ты говоришь о возможной войне с таким воодушевлением, – мягко, но осуждающе проговорила Мари-Сесиль.

– Мужчина должен быть воином! – Флоримон расправил плечи и с некоторой лихостью смотрел на женщин. Онорине он показался смешным. Она прыснула. Мари-Сесиль деликатно делала вид, будто не замечает невоспитанности юной золовки.

После ужина сын отправился в комнату матери. Начался доверительный разговор. Анжелика устроилась в глубоком штофном кресле. Флоримон сидел на софе.

– Эта мадам де Ментенон, должно быть, весьма продувная бестия? – произнесла Анжелика, поглядывая на сына с нескрываемой гордостью. – А ты хорош! Я горжусь тобой! Быть матерью взрослого сына, красивого и преуспевающего, – как это славно!

– Ты – мать троих сыновей и двух дочерей… – улыбнулся Флоримон.

– Твой младший брат, Кантор, находится сейчас в Мадриде, я знаю.

– Да, поручение Его Величества…

– Это, конечно же, связано с болезнью последнего императора, последнего Габсбурга?

– Кантор – дипломат…

– А ты?

– Я? Я просто-напросто люблю жизнь, люблю хороший стол, отличное вино… Жену!..

– Я опасалась, что ты скажешь: «… женщин…»! Мари-Сесиль так мила и умна!

– В свете называют наш союз браком по расчету, но это – брак по любви!

– А что же Кантор? Не думает о супружеском счастье?

– Он скрытен.

– Что ж! Скрытность – не такое дурное качество! Вероятно, мадам де МентеНон – скрытная особа.

– Она тебя очень занимает!

– Не стану скрывать, я могла бы быть на ее месте!

– Хочешь попытаться?

– Я – добродетельная супруга твоего отца!

Они помолчали. Флоримону хотелось о многом расспросить мать, но он чувствовал, что время для некоторых откровенных вопросов еще не пришло.

– Мне кажется, – осторожно начал Флоримон, что Франсуаза де Ментенон в чем-то похожа на тебя…

– Неужели? – Анжелика иронизировала машинально.

– Да, да! Родилась в бедности. И вот… возвысилась…

– У нее есть дети?

– Нет. Она была замужем за неким господином Скарроном, человеком болезненным и много старше ее. Кстати, он был замечательным писателем, его «Комический роман»…

– Помню, помню… Я читала… Прекрасно!..

– Он был снисходителен к ее скромным любовным похождениям…

– Как мило ты выразился: «скромные любовные похождения»!

– О мадам де Ментенон иначе не скажешь! Она всегда ухитрялась соединять в своей натуре страстность и строгость, почти ханжескую…

– Ты симпатизируешь ей? – спросила Анжелика серьезно.

– Буду откровенен, матушка! Нельзя не симпатизировать ей!

– Как ты полагаешь, она согласилась бы познакомиться со мной?

– Вряд ли она найдет в Париже другую такую собеседницу, как ты, дорогая матушка! Разве что госпожа Мадлен де Скюдрие!..

– Читала ее «Клелию». Конечно же, я не мыслю столь занимательно и изящно…

– Я не хочу обидеть тебя, дорогая матушка, но Мадлен де Скюдери и вправду талантлива, она писательница. Говорить с ней – значит ощущать ее превосходство, вольное или невольное. А ты, дорогая матушка – женщина, истинная женщина, такая же, как мадам де Ментенон! И в обществе она, в сущности, занимает положение более высокое, чем ты…

– Ее супругу пожалован титул?

– Она вдова.

– Ну да, королевская фаворитка для общества важнее законной супруги графа Тулузского, твоего отца!

– Что с тобой, матушка? Еще немного, и ты начнешь беспощадно бранить наш развращенный век! – Флоримон рассмеялся.

Анжелика ответила сыну также взрывом веселого смеха.

Но вот лицо его посерьезнело, и он обратился к ней с почтением:

– Простите, матушка, я счастлив принимать вас в своем доме, но все же, каковы причины вашего приезда? Почему мой отец, ваш супруг не сопровождает вас? Я давно не получал от него писем! Впрочем, я понимаю, что получать письма из Нового Света затруднительно…

– Затруднительно их отсылать! – вставила Анжелика.

– И получать! – заметил Флоримон многозначительно.

– Переписка с Новым Светом так строго контролируется? – спросила Анжелика прямо.

– Его Величество сомневается в верности своих заморских подданных, – заметил Флоримон с некоторой уклончивостью.

– И он прав, – подхватила Анжелика задумчиво. – Заморские подданные рано или поздно захотят независимости…

– Отца занимают подобные мысли?

– Пока нет, насколько мне известно! Но ты ведь знаешь, каков твой отец. Независимость – его стихия! А графов тулузских он полагает равными французским королям!

– В таком случае сыновья пошли не в батюшку! Мы оба, и я, и Кантор, верны династии Бурбонов и в особенности – Его Величеству!

– Меня это скорее радует, нежели печалит! У вашего отца остаются близнецы – Глорианда и Раймон-Роже. Они еще малы, но он уже посвящает им много времени, он воспитывает их по-своему…

– Тебя это огорчает? Ты любишь их меньше, чем любила нас, когда мы были детьми? – порывисто спрашивал Флоримон.

Я отдала им много сил, – неспешно, словно продолжая размышлять над своими словами, говорила Анжелика. – Я растила и выхаживала их. Я хотела их! Я надеялась, что их появление укрепит супружеский союз. Я желала, в сущности, вернуть то, что мы с твоим отцом пережили в первые годы нашего брака. Я ошиблась! Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Нельзя во второй раз пережить то, что уже пережито! Глорианда и Раймон-Роже – дети своего отца! Он связывает с их взрослением надежды на будущее. Он внушает им свои принципы… У него наконец-то появились дети! Ведь он не растил вас! А я?! Он полагает, что я должна быть довольна своей жизнью, довольна и счастлива! Он полюбил эти заснеженные пространства, эти безбрежные снега. Его почитают. Он, по сути, более чем король! Он всегда хотел быть чем-то, кем-то большим, нежели король!.. – Она осеклась.

– Кем-то наподобие Бога! – высказал ее затаенную мысль Флоримон.

– Да! – коротко бросила она. И подалась к сыну, опираясь на подлокотники. – Пойми, Флоримон! Когда я сделалась женой твоего отца, я была чуть старше Онорины. Он стал мне и супругом, и отцом, и братом! Ему доставляло наслаждение, да, наслаждение, учить меня, воспитывать меня, внушать мне свои принципы. Мне тоже нравилось быть хорошей ученицей. Потом он был арестован по приказанию короля. Наконец-то граф Тулузский перестал быть соперником Людовика де Бурбона!..

– Я думаю, Его Величество был по-своему прав! – перебил мать Флоримон. – Отец вел себя дерзко, подобно сюзеренам прежних времен, тех времен, когда короля именовали всего лишь «первым среди равных»! Если бы отец признал безусловное главенство Его величества… Скольких несчастий избежала бы наша семья!..

– Если бы твой отец признал чье бы то ни было главенство над собой, это не был бы твой отец! – иронически бросила Анжелика. – Ты понимаешь…

– Да.

Трейси Вульф

– Мы встретились после многих лет разлуки. У меня были другие мужчины, я была замужем, я пережила насилие… О! Разумеется, он простил меня, он все мне простил! Он проявил мудрость! Он всегда проявлял мудрость в своих отношениях со мной! Мудрость старшего, мудрость учителя. Но я уже давно не та девочка, которая радостно и любовно подчинялась ему. Я – зрелая женщина. Я вовсе не намереваюсь соревноваться с ним в образованности и тонкости ума, но я – это я, совершенно отдельный от его личности человек! Я не хочу, чтобы меня подавляли. Я тоже хочу быть независимой. Я наконец-то дала ему детей, которых он имеет право сделать своими преданными учениками, воспитать на свой лад!..

Жажда

– Ты уехала без его дозволения? – спросил Флоримон серьезно.

Моим мальчикам, которые всегда верили в меня, и Стефани, которая помогла мне поверить в себя снова
CRAVE

Как бы я могла! – воскликнула Анжелика с горечью. – Как бы я могла уехать без его дозволения! Ведь там, откуда я приехала, все подчинено ему. Он правит, он царит, он творит благодеяния и судит справедливо!.. В первый раз я увидела его несдержанным, озлобленным! В первый раз. И причиной явилось мое желание жить собственной жизнью, уехать, покинуть его. Если бы ты слышал! Он осыпал меня упреками, бранил, называл дурной матерью. Он объявил мне свое решение, сказал, что никогда не отпустит меня. Он клялся мне в любви. Я осталась тверда. Я отвечала ему, что если он лишит меня свободы, на какую имеет право человеческое существо, это вовсе не приведет его к обретению послушной жены! Если он сделает меня своей пленницей, я буду вести себя, как пленница, но как строптивая пленница! Я замкнусь в себе, я буду молчать. И я никогда не буду его женой!..

Tracy Wolff

– Что же отец?



Copyright © 2020 by Tracy Deebs. All rights reserved, including the right to reproduce, distribute, or transmit in any form or by any means. For information regarding subsidiary rights, please contact the Publisher.

– Отец?!.. О! Он, как всегда, проявил себя мудрым. Он отпустил меня… – Анжелика замолчала.



– И это все? – Флоримон смотрел на мать пытливо.

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

– Разумеется, нет! Не все! Я хотела вернуться в Париж, во Францию, на родину. В Европу! Но ты прав, и это еще не все! Ты, должно быть, много раз слышал ханжеское утверждение, будто матери любят одинаково всех своих детей. Так вот, послушай теперь слова правдивой женщины, своей матери. Это ложь. Мать не может любить своих детей всех в равной мере. Я любила тебя больше, чем Кантора. А близнецов – увы! – я люблю меньше, чем вас обоих. Но так уж случилось, что более всех своих детей я люблю Онорину! Возможно, потому что она более вас всех нуждается во мне. Всегда нуждалась…

Глава 1

Если ты не ходишь по краю, ты занимаешь слишком много места

– И ты хочешь, чтобы продолжала нуждаться? – спросил сын с некоторой вкрадчивостью.

Я стою на краю летного поля, глядя на самолетик, на который собираюсь сесть, и изо всех сил стараюсь не психовать.

Легко сказать.

– Не смейся надо мной! Я отнюдь не такова, как твой отец! Я хочу, чтобы Онорина была свободна. Однако покамест она не кажется мне созревшей для свободы. Разумеется, твой отец был внимателен к ней. Он так подчеркивал, что считает бедную девочку своей дочерью! Меня тошнило от этой его внимательности к Онорине, от этой снисходительности, от этого желания прощать и прощать нас обеих, меня и ее! Ведь на самом деле он полагал ее виновной, виновной в том, что она родилась от мерзавца и насильника! И твой отец прощал ее! Твой отец посмел прощать ее, мою дочь!.. Он не думал о ее будущем. А что ждало ее?

И дело не только в том, что я вот-вот оставлю позади все, что знаю, хотя еще две минуты назад именно это и тревожило меня больше всего. Но теперь, когда я гляжу на этот самолет, который, вполне возможно, даже недостоин называться самолетом, моя паника выходит на новый уровень.

– Итак, Грейс. – Мужчина, которого прислал за мной мой дядя Финн, смотрит на меня сверху вниз со снисходительной улыбкой на лице. Кажется, он сказал, что его зовут Филип, но я не совсем в этом уверена. Мне трудно было расслышать то, что он говорил, из-за гулкого биения моего сердца. – Ты готова пережить приключение?

Брак с каким-нибудь незнатным англичанином-пуританином? Скучная жизнь на краю света? Участь матери дюжины детишек? Судьба хозяйки маленькой усадьбы, женщины, которая загрубелыми руками сама крахмалит белье?.. Но я не хочу, не хочу для моей дочери такого удела!..

Нет, нет, я совершенно не готова – ни к приключению, ни вообще к чему бы то ни было из того, что ждет меня впереди.

Если бы месяц назад вы сказали мне, что я буду стоять в аэропорту Фербенкса, Аляска, я бы ответила, что вас информировали неверно. А скажи вы мне, что в Фербенкс я прилечу только затем, чтобы сесть на самый что ни на есть крохотный «кукурузник» и полететь на край света, – а точнее, в маленький городок на склоне Денали, самой высокой горы в Северной Америке, – я бы сказала, что вы обкурились дури.

– Ты не хочешь. А она?

Но за тридцать дней многое может измениться. И еще больше у тебя могут отнять.

– Она давно уже мечтает о Европе. Она умоляла меня ехать…

В эти последние несколько недель я точно знала только одно – как бы плохо ни обстояли дела, они всегда могут стать еще хуже.

– Она очень красива. Но даже если она будет одета соответственно, в обществе будут смотреть на нее с изумлением. Она – совершенная дикарка!..

Глава 2

– Я давно думаю об этом. Я хочу дать ей надлежащее воспитание. Хороший монастырский пансион…

Приземлиться – это значит просто опуститься на землю, надеясь, что ты не промахнешься мимо полосы

– Матушка! У меня на примете лучший вариант…

– Вон он, – говорит Филип, пролетев над несколькими горными вершинами и одной рукой, поднятой со штурвала, показывая на горстку зданий, виднеющихся вдалеке. – Хили, Аляска. Дом, милый дом.

– Не представляю себе!..

– Надо же. Он такой… – Крошечный, хочется сказать мне. Он и правда совсем крошечный. Намного, намного меньше даже моего района в Сан-Диего, не говоря уже обо всем городе.

Впрочем, отсюда много не разглядишь. И не из-за гор, громады которых возвышаются над округой, словно давно забытые чудовища, а из-за странной мглы – Филип называет ее «гражданскими сумерками», хотя сейчас еще нет и пяти часов. Но я все равно могу разглядеть, что так называемый город, на который он показывает рукой, полон разномастных зданий, выстроенных вразнобой.

– Ты хочешь встретиться с мадам де Ментенон? – спросил молодой человек решительно.

– Интересно, – говорю я наконец. – Он смотрится… интересно.

– Если это возможно и не унизительно для меня, – заметила Анжелика настороженно.

Это отнюдь не первое, что пришло мне в голову, поначалу я подумала, что этот городок напоминает замерзший ад, – но это самая вежливая из возможных формулировок. Филип начинает снижаться, готовясь к еще одному ужасному эпизоду, очередному в серии ужасных эпизодов, которые преследуют меня с тех самых пор, как десять часов назад я села на первый из трех самолетов.

И действительно, я только сейчас замечаю то, что в этом городишке с населением в тысячу человек считается аэропортом (спасибо тебе, Гугл), и тут Филип говорит:

– Конечно же, возможно! И я занимаю в обществе не такое положение, чтобы мою мать кто-либо посмел унизить, даже сама мадам де Ментенон! Супруга короля!..

– Держись, Грейс. Взлетная полоса здесь короткая, потому что длинную было бы слишком долго и трудно очищать от снега и льда. Так что посадка будет быстрой.

– Неужели?!

Я понятия не имею, что значит «посадка будет быстрой», но, по-моему, ничего хорошего это не сулит. А посему я хватаюсь за металлический стержень на двери кабины, который наверняка предназначен именно для таких целей, и крепко держусь за него, пока мы спускаемся все ниже и ниже.

– Ну, девочка, была не была, – говорит мне Филип. Это определенно совсем не то, что пассажирам хочется услышать от пилота, когда самолет еще находится в воздухе.

– Да. Это тайный брак, известный, однако же, всем. Но если ты сумеешь поладить с Франсуазой де Ментенон, это изменит к лучшему судьбу моей красавицы – сестрицы.

Приближается земля, белая и жесткая, и я зажмуриваю глаза.

– Нет, нет, Флоримон! Если мадам де Ментенон подбирает для Его Величества юных фавориток, оставаясь при этом первой и единственной, то скажу тебе откровенно: я вовсе не хочу для моей дочери судьбы Луизы де Лавальер или Анны де Монтазье!..

Несколько секунд спустя я чувствую, что шасси самолета касается земли. Филип бьет по тормозам, и меня так резко бросает вперед, что от удара головой о приборную доску меня спасает только ремень безопасности. Самолет воет; не знаю, какая из его частей производит этот ужасающий звук, – быть может, этот вой, предвещающий наш близкий конец, издает он весь. А потому я стараюсь не сосредоточиваться на этой жути.

Особенно когда нас начинает заносить влево.

– Не гневайтесь, матушка! Речь идет совсем о другом. В замке Сен-Сир мадам де Ментенон создала прекрасную школу-пансион для девочек, дочерей французских дворян. Их обучают наукам, искусствам, рукоделию. Это отнюдь не питомник, где выращивают будущих фавориток! Девочки получают строгое религиозное воспитание. Они читают пьесы Расина и даже знакомятся с основами юриспруденции…

Я закусываю губу и жмурюсь, а мое сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Если это и вправду конец, мне ни к чему за ним наблюдать.

– Ты предлагаешь отдать нашу Онорину в Сен-Сир?

Эта мысль несколько отвлекает меня, и я гадаю, что чувствовали перед смертью мои мать и отец, а когда заставляю себя выкинуть из головы и это, наш маленький самолет, трясясь и вибрируя, начинает катиться все медленнее и наконец замирает на месте.

– Не сердитесь, матушка, но житье на краю света заставляет вас мыслить намного медленнее, нежели это возможно при вашем остром уме! Речь вовсе не идет о том, чтобы отдать сестрицу в Сен-Сир! Попытайтесь поладить с мадам де Ментенон, попросите ее, подчеркиваю, попросите, принять Онорину пансионеркой в Сен-Сир! Надеюсь, свойственная вам гордость все же позволяет вам иногда просить…

Я знаю, каково это – ждать конца, и сейчас меня трясет так, что дрожат даже пальцы на ногах.

Я медленно разлепляю глаза, борясь с позывом ощупать себя, дабы убедиться, что все части моего тела на месте. Но Филип только смеется и заключает:

– К чему этот задиристый тон, сын мой? Я все поняла и совершенно с тобой согласна… – Анжелика хотела было добавить несколько саркастически, что Флоримон может начать добиваться аудиенции, но мгновенно опомнилась и твердо решила не раздражать сына. На лице ее появилась невольная рассеянная улыбка.

– Хрестоматийный образец посадки.

Возможно, эта его хрестоматия являет собой роман ужасов. Или же он читал ее задом наперед.

– Мне не так трудно будет теперь добиться аудиенции… – произнес Флоримон, словно отвечая на невысказанные мысли матери.

Однако вслух я не говорю ничего. Просто улыбаюсь ему самой лучезарной моей улыбкой и достаю рюкзак, весь полет простоявший у меня в ногах. Вынимаю из него перчатки, которые мне прислал дядя Финн, и надеваю их. Затем открываю дверь кабины и спрыгиваю на летное поле, молясь, чтобы у меня не подогнулись ноги.

Они подгибаются, но только чуть-чуть.

Оба замолчали. Вдруг Анжелике захотелось сказать непринужденным тоном что-нибудь наподобие фразы: «Флори, ты заметил, какое странное лицо было у того парня, которого сшибли лошади?» Но Анжелика отчего-то сдержалась и не произнесла ни слова. Перед ее внутренним взором вновь и вновь возникала картина: странное молодое мужское лицо, обрамленное растрепанными каштановыми прядками…

Подождав несколько секунд, чтобы удостовериться, что у меня не случится нервный срыв, – и чтобы плотнее запахнуться в мою новенькую куртку, поскольку здесь всего восемь градусов[1], – я иду к хвосту самолета, чтобы выгрузить оттуда три чемодана, вмещающих в себя то, что еще осталось от моей жизни.



При взгляде на них меня пронзает душевная боль, но я не даю себе зациклиться ни на том, что мне пришлось оставить, ни на мысли о том, что в доме, где я выросла, теперь живут чужаки. Ведь стоит ли думать о покинутом доме и оставленных в нем принадлежностях для занятий живописью и наборе ударных инструментов, если я потеряла намного, намного больше?

И я просто хватаю один тяжелый чемодан из крошечного багажного отсека и опускаю его на землю. Прежде чем я успеваю потянуться за вторым, Филип выгружает оба остальных чемодана с такой легкостью, будто в них лежат подушки, а не все достояние, оставшееся у меня в этом мире.

В отведенной ей комнате Онорина сидела за туалетным столиком. Огнистые волосы девушки были распущены по плечам. Она сидела в одной сорочке. Северина только что расчесала ее густые волосы. Теперь Онорина осталась одна и с каким-то наивным любопытством вглядывалась в зеркало, будто глядевшая на нее из отражающего стекла красавица была ей не знакома. Но вот девушка опустила глаза, повернула голову, оглянулась на притворенную дверь. Затем быстрым движением выдвинула крышку ящичка и вынула какой-то небольшой предмет. Повертела в пальцах, улыбнулась. Это была незавершенная фигурка забавного медведя, вставшего на задние лапы. Фигурку выронил тот самый юноша, сбитый лошадьми. Выронил, но, впрочем, успел ножичек подобрать с земли, а о фигурке, должно быть, просто-напросто позабыл. Онорина поднесла фигурку к глазам, задумчиво провела маленьким кусочком дерева по губам. Вдруг в коридоре раздались быстрые шаги, девушка знала: так быстро, энерически, уверенно могла ступать только графиня Анжелика де Пейрак, ее мать!

– Поторопись, Грейс. Идем, пока ты не посинела от холода. – Он показывает кивком в сторону парковки – это даже не здание, а всего-навсего открытая стоянка для машин, которая находится от нас ярдах в двухстах, и мне хочется застонать. Здесь так холодно, что теперь меня трясет, но уже по другой причине. Как же можно жить в такой холодине? Это кажется мне чем-то нереальным, особенно если учесть, что, когда я проснулась сегодня утром, на градуснике было семьдесят градусов[2].

Анжелика постучала в дверь комнаты дочери костяшками пальцев. Онорина мгновенно спрятала резную фигурку снова в ящичек. Девушка легко вздохнула, почувствовала мгновенный наплыв нежности к матери. Как деликатна мать, как внимательна к дочери! Конечно, порою бывает резка, но ведь и Онорина не всегда бывает ангелом!..

Мне остается только молча кивнуть, что я и делаю. Затем хватаю чемодан и качу его к маленькой залитой бетоном площадке, которая, судя по всему, служит Хили аэропортом. Как же это не похоже на многолюдные терминалы воздушной гавани Сан-Диего.

Филип с легкостью догоняет меня, неся в каждой руке по большому чемодану. Я хочу сказать ему, что он может просто-напросто вытянуть из них ручки и катить их на колесиках, но, как только моя нога ступает с взлетной полосы на белеющий вокруг нее снег, до меня доходит, почему он их несет – катить тяжелый чемодан по снегу практически невозможно.

– Войдите, мама! – громко произнесла Онорина.

Несмотря на мою теплую куртку и перчатки на синтетическом меху, я чувствую, что уже почти совсем заледенела, когда до парковки (к счастью, очищенной от снега) остается идти еще полпути. Что делать теперь, как добираться до школы-пансиона, в которой мой дядя работает директором, я не знаю и потому поворачиваюсь к Филипу, чтобы спросить, есть ли здесь такси «Убер». Но не успеваю я произнести хоть слово, как кто-то выходит из-за одного из стоящих на парковке пикапов и прямиком бросается ко мне.

Наверное, это моя двоюродная сестра Мэйси, думаю я, но так это или не так, сказать нельзя, поскольку вся она с головы до пят упакована в теплые зимние одежки.

Анжелика быстро вошла и приблизившись к туалетному столику, порывисто обняла дочь за плечи.

– Наконец-то ты здесь! – говорит груда, состоящая из шапки, шарфа, куртки и зимнего полукомбинезона, и я вижу, что не ошиблась – это и впрямь Мэйси.

– Да, здесь, – сухо отвечаю я, гадая, не поздно ли отказаться от проживания с дядей Финном здесь, в Хили. Ведь любая жизнь в Сан-Диего наверняка лучше, чем прозябание в городке, аэропорт которого состоит из одной-единственной взлетной полосы и открытой парковки. Получив мое текстовое сообщение, Хезер просто умрет.

– Ты разве не устала? – спросила мать. – Ты должна хорошенько выспаться, нам предстоит трудный день. Вскоре тебе придется встретиться с людьми весьма значительными. Завтра мы отравимся к самому знаменитому куафюру Парижа. Месье Дювернуа решит, какая из модных ныне причесок пойдет тебе больше…

– Наконец-то! – повторяет Мэйси, обняв меня. Это у нее получается немного неуклюже, отчасти из-за ее зимней экипировки, отчасти из-за того, что, несмотря на разницу в возрасте – в свои семнадцать лет я на год старше нее, – она возвышается надо мной на целых восемь дюймов. – Я жду тебя уже больше часа.

– Он и есть весьма значительный человек? – Онорина произнесла свой вопрос нежным голоском притворно послушной девочки.

Я обнимаю ее в ответ, но быстро отпускаю, сказав:

– Извини, мой самолет из Сиэтла опоздал. Не мог вылететь из-за грозы.

– Онорина! – проговорила мать сквозь смех. – В столице Франции парикмахеры и портнихи вполне могут считаться людьми не менее значительными, нежели маркизы и принцы! Но угадай, о чем я беседовала с твоим братом?

– Да, мы много чего слышали о тамошней погоде, – скорчив гримасу, отвечает Мэйси. – Уверена, что там она еще хуже, чем у нас.

Мне хочется возразить – многие мили снега и такое немыслимое количество теплой одежды, что это, пожалуй, будет почище скафандров, которые надевают астронавты для выхода в открытый космос, кажутся мне чем-то совершенно жутким. Но, хотя мы с Мэйси и приходимся друг другу двоюродными сестрами, я не очень-то хорошо ее знаю, и мне совсем не хочется ненароком обидеть ее. Если не считать дяди Финна, а теперь еще и Филипа, она единственный человек в этом городке, который мне знаком.

Онорина пожала красивыми плечиками:

Не говоря уже о том, что они с дядей Финном – это все, что осталось от моей семьи.

А потому я просто молча пожимаю плечами.

– Наверное, он спросил, есть ли у тебя деньги? А ты, наверное, сказала, что граф де Пейрак снабдил тебя достаточными средствами!..

Должно быть, это хороший ответ, поскольку Мэйси улыбается, затем поворачивается к Филипу, который по-прежнему держит в руках мои чемоданы:

– Огромное спасибо за то, что вы привезли ее к нам, дядя Филип. Папа говорит, что должен вам за это ящик пива.

Анжелика отстранилась от дочери, наклонилась к ее лицу.

– Не за что, Мэйс. Ведь у меня в Фербенксе все равно было несколько дел. – Он бросает это так небрежно, словно пролететь на самолете двести миль туда и двести обратно – это сущие пустяки. Впрочем, возможно, в здешних краях, где нет ничего, кроме снега и гор, так оно и есть. Ведь, если верить Википедии, в Хили и из него ведет только одна настоящая дорога, к тому же зимой иногда бывает закрыта и она.

Весь последний месяц я провела, пытаясь представить себе, каково это – жить здесь.

Пышные волосы матери и дочери смешались. Казалось, огонь волос Онорины вот-вот подожжет волосы матери.

И теперь я это узнаю.

– Он говорит, что пиво будет у него в пятницу, так что вы сможете посмотреть игру по телевизору, как и полагается двум лучшим друзьям. – Она поворачивается ко мне: – Отец очень расстроился из-за того, что ему не удалось съездить за тобой самому, Грейс. В школе возникла нештатная ситуация, справиться с которой мог только он. Но папа велел мне позвать его, как только я привезу тебя домой.

– Ты наивное дитя, – сказала Анжелика мягко. – Но ты самолюбива. И меня тревожит твое стремление казаться» опытной и знающей жизнь…

– Пустяки, – говорю я. Что еще я могу сказать? Если я что-то и поняла за месяц, прошедший со дня гибели моих родителей, то это то, как мало значит большая часть вещей, составляющих твою жизнь.

Не все ли равно, кто подвезет меня, если в конце концов я все-таки окажусь в школе?

– Но разве ты не об этом беседовала с Флоримоном? Не о деньгах? – Заупрямилась Онорина.

Не все ли равно, где я буду жить, если рядом не будет моих матери и отца?

– И о деньгах тоже. Но ты не думай об этом. Такой юной девушке, как ты, не следует пытаться выглядеть практичной. В ближайшую неделю мы оденем и украсим тебя. Мари-Сесиль поможет мне.

– Мне вовсе не нравится Мари-Сесиль! – Ясные глаза Онорины сердито вспыхнули.

Филип доходит до края расчищенной парковки и наконец ставит мои чемоданы на землю. Прощаясь, Мэйси быстро обнимает его, а я жму ему руку.

– Почему? – Анжелика пытливо вгляделась в лицо дочери.

– Спасибо, что доставили меня в Хили.

– Я… – Онорина осеклась, но взяла себя в руки и заговорила решительно. – Она мне неприятна. Да, она красива, она умна. Но всем своим видом она, пусть невольно, напоминает мне о моей печальной участи. Она – незаконная дочь короля, незаконная дочь, но короля! И вот она живет в богатстве, в почете. Граф Флоримон де Пейрак счастлив иметь ее своей супругой! А я… Я не могу забыть о своем происхождении! Я – дочь насильника, мародера, человека подлого, низкого!..

– Обращайся. Если тебе понадобится куда-то полететь, я к твоим услугам. – Он подмигивает мне и, повернувшись, идет обратно к взлетной полосе, чтобы заняться своим самолетом.

Мы пару секунд смотрим ему вслед, затем Мэйси хватает выдвижные ручки двух чемоданов и начинает катить их к другому краю крошечной парковки. Она дает мне знак сделать то же самое с третьим моим чемоданом, и я так и поступаю, хотя сейчас мне больше всего хочется побежать за Филипом, снова забраться в его самолетик и попросить доставить меня обратно в Фербенкс. А еще лучше домой, в Сан-Диего.

– Замолчи! – Анжелика почти крикнула, почти прикрикнула на дочь. – Мне надоело твое нытье. Чем более ты будешь убеждать себя в своих несчастьях, тем более несчастной ты будешь! Забудь о своем происхождении. Думай о своей красоте, о силе своего характера, о своей целеустремленности. Скажи себе: я счастлива, я красива, я молода! Повтори это много раз, как заклинание. И я уверена, что некто или нечто, Природа или Бог, услышит тебя, поверит тебе и приведет твои мечты, твои заветные мечты в соответствие с действительностью…

Это желание становится еще острее, когда Мэйси говорит:

Онорина внимательно слушала мать. Анжелика поцеловала дочь в щеку и вышла из комнаты. Лицо графини де Пейрак выражало озабоченность. В своей комнате она отдала распоряжения верной Северине относительно завтрашнего дня. Северина, недавно расчесавшая волосы дочери, теперь погрузилась частым гребнем в пышность волос матери. Внезапно Анжелика спросила:

– Ты не хочешь по-маленькому? Отсюда до школы ехать добрых полтора часа.

Полтора часа? Как это может быть, если через весь город, похоже, можно проехать за пятнадцать, самое большее, за двадцать минут? Правда, когда мы подлетели к нему, я не увидела в нем ни одного здания, достаточно большого для того, чтобы в нем могли разместиться четыре сотни подростков, так что, возможно, школа-пансион находится вовсе не в Хили.

– Тебе не кажется, Северина, что моя дочь что-то скрывает?

Я невольно начинаю думать о бесконечных реках и горах, окружающих этот городок со всех сторон, и гадать, где же я окажусь до того, как закончится сегодняшний день. А также о том, где именно я могла бы тут сходить по-маленькому.

– Нет, не хочу, – отвечаю я по прошествии минуты, хотя от нервов у меня крутит живот.

Северина поняла смысл вопроса госпожи.

Я добиралась сюда целый день, и мне худо уже от одного этого, но, пока мы катим мои чемоданы сквозь сгущающиеся сумерки и морозный воздух, все очень быстро становится вообще каким-то сюром. Особенно когда Мэйси, пересекши парковку, доходит до снегохода, стоящего на самой кромке бетонной мостовой.

– Нет, нет, девочка не влюблена. Ведь единственное, что волнует ее, это мучительное осознание незаконного происхождения!.. Простите, графиня!..

Поначалу я думаю, что это какая-то шутка, но тут она начинает грузить мои чемоданы на прицепные сани, и до меня доходит, что все это происходит на самом деле. Если приложению на моем смартфоне можно верить, я действительно сейчас поеду в сумерках на снегоходе по Аляске, причем в сильный мороз.

– Можешь не просить прощения! Ты высказала, в сущности, мои мысли!..



Не хватает только одного – злой ведьмы, которая, как в книге про страну Оз, будет смеяться, полагая, что она погубила и меня, и моего песика. Впрочем, теперь это, наверное, было бы уже излишним.

Сидя в одиночестве на постели, Анжелика играла лентами ночного чепца. Нужно было спокойно предаться ночному отдыху, ни о чем не думать. Но раздумья никак не желали прерываться…

Я в оцепенении смотрю, как Мэйси пристегивает мои чемоданы к саням. Наверное, мне следовало бы ей помочь, но я понятия не имею, как это вообще можно сделать. И поскольку мне совсем не хочется, чтобы остатки моих пожитков оказались разбросаны по склону горы, я решаю, что лучше предоставить их транспортировку той, кто знает, как этого избежать.

«Я ничего не сказала ей о Сен-Сире! Скажу завтра. Но я почти уверена, что она тотчас начнет упрямиться и противоречить мне. Отвратительная девчонка! Но как много в ее натуре моих черт!..» Анжелика вдруг ощутила внезапный резкий холодок, ощутила почти физически! Она давно уже вытеснила из памяти страшные минуты зачатия, когда ее насиловали грубые мужские руки, когда от семени неведомого подлеца зародилась в ее теле новая жизнь… Онорина!.. Но нет! Зачем обманывать себя? И перед глазами Анжелики появилось, как живое, лицо того самого человека, отца Онорины! Его рыжая шевелюра, его черты, жестокое выражение этих черт… Анжелика решительно улеглась и закрыла глаза. Надо уснуть, надо уснуть! И она заставила себя погрузиться в сон.

– Вот, это наверняка тебе пригодится, – говорит моя кузина, открыв небольшую сумку, которая была уже приторочена к саням. Порывшись в ней, она достает зимний полукомбинезон и толстый шерстяной шарф. И то и другое окрашено в ярко-розовый цвет, который в детстве был моим любимым, но теперь нравится мне куда меньше. Судя по всему, Мэйси запомнила, что прежде я любила ярко-розовое, и я чувствую себя тронутой, когда она протягивает мне полукомбинезон и шарф.

В трактире близ почтовой станции шла настоящая баталия.

– Спасибо, – говорю я и стараюсь выдавить из себя подобие улыбки.

– Целая неделя самого тщательного ухода! – вопил трактирщик. – Ежедневно куриный бульон! А постель?! А чистое белье?! А ты, Жослен, – трактирщик обернулся к одному из слуг. – Ты два раза бегал в аптеку за этой мазью…

После нескольких попыток мне наконец удается натянуть полукомбинезон поверх термобелья и флисовых пижамных штанов со смайликами (у меня есть только такие), которые я надела в Сиэтле по настоянию моего дяди. Затем смотрю на то, каким образом похожий на радугу шарф Мэйси обмотан вокруг ее шеи и лица и делаю то же самое с моим.