Отец хворал. Очередной приём в парадной зале был отменен. Она уехала к себе в усадьбу, не спросив позволения. Прошло ещё несколько дней. Она приказала подать тёмно-зелёное платье. Пошла в сад вместе с Ирас. Спросила, правда ли, будто гиперборейские женщины удаляют волосы с ног, намазывая ноги сосновой смолой?

   — Нет такого, — сказала Ирас. — Пусть волосы растут, не так их много на ногах...

   — Фу! — фыркнула Маргарита. — Волосатоногая!.. — Не отходя от Ирас, вдруг быстро подняла платье, высоко, открыв низ живота, и не очень широко расставила ноги, гладкие, хорошие, длинные, и стала мочиться...

Вечером приехал евнух Ганимед, светловолосый, нескладный, он прежде учил Арсиною геометрии, а потом управлял её хозяйством. Ганимед сказал, что отец умер и Клеопатре надо возвращаться в Александрию...

Птолемей Авлет приказал, чтобы его тело было сожжено по греческому обычаю. Потин сомневался, исполнять ли эту предсмертную волю, потому что египтяне, конечно, предпочли бы видеть покойного царя мумифицированным. Но всё же Потин решил, что всё к лучшему. Пусть эти греческие, оскорбительно греческие для египтян похороны царя воспримутся как последнее греческое перед началом постепенного становления египетского Египта, египетской Александрии, становления, возрождения... Обмытое, умащённое елеем мёртвое тело покрыли покрывалом. Клеопатра подошла к трупу, вложила в рот, чуть приоткрытый, мелкую монету. Никто ей не препятствовал. Она и должна была сделать это, она была гречанка, македонка, она и должна была вложить обол в рот мертвеца, чтобы он мог заплатить Харону за перевоз через подземную реку... Явились флейтисты и плакальщицы. Тело затем сожгли, пепел собрали в погребальную урну и заключили в гробницу. На поминальном обеде подавали всевозможные печенья и пироги с творогом, и мясо, приготовленное на разные лады, и колбасы, и жареную рыбу. Пили много вина, разбавленного чистой водой. Говорили речи. Теперь Татида была вдовствующей царицей, а молодая чета — Птолемей Филопатор и Клеопатра Филопатра — сделались правителями Египта. В продолжение девяти дней не происходило во дворце ни приёмов, ни аудиенций. И все ходили в чёрной одежде.


РИМ — ЭТО КРУГ


Рим — это круг. Круговорот Людей, домов, времён, поверий, Где, как обойма в револьвере, Вращается за родом род, Стремится обмануть судьбу, Но оказавшись в завершенье Пред выбранной не им мишенью, В ствол вылетает, как в трубу... Лазарь Шерешевский
На десятый после погребения Птолемея Авлета день взяли в свои руки власть Потин и Теодот. Сколько лет они ждали такого дня? Клеопатре передали приказание явиться к новому царю, Птолемею Филопатору. Она вместо этого пошла к Потину, который занял рабочий кабинет её отца, как совсем ещё недавно отец занял покои Деметрия. Потин сразу же принял царицу, не отговаривался занятостью. На его толстом одутловатом лице обычное выражение ребяческой, детской обиды смешивалось с выражением добродушного понимания. Он развёл руками, чуть приподнятыми и скруглёнными. Кажется, с ней уже так говорили, и понимали, и смотрели добродушно, и руками разводили... Это всё уже надоело ей. Она никаких объяснительных разговоров не хотела. Она рта ему не дала раскрыть. Она сразу сказала, что покамест брату-мужу не исполнится пятнадцать лет, она не придёт в общую спальню. И она будет жить, как ей захочется...

   — ...вы предоставляете мне свободу, а я вам — взамен — возможность править этой страной...

   — На полтора года? — Он иронизировал.

   — Если я вдруг умру, — сказала она, — то весь брухионский сброд явится сюда и разнесёт вас по кирпичику, по косточке! — Она стояла, распрямившаяся, молодая, красивая. Собственно, Потин и не собирался убивать её. Сбежится брухионский сброд или не сбежится, но не с убийства царицы надо начинать правление. В конце концов любой сброд возможно успокоить или настроить соответственно. И всё равно, с убийства начинать не надо! И глупые детские ссоры между царём и царицей не нужны Потину и Теодоту. Теодот говорил ему, что эта девка успокоится, когда заведёт любовника. Надо успокоить её, пусть поживёт на своей воле. И мальчишке надо внушить строго, чтобы он оставил жену — ха! — в покое. Надо показать ему, что Египтом правят Потин и Теодот!.. Она, видите ли, даст им эту самую возможность править Египтом! Как будто она хоть что-то понимает в искусстве правления! Потом можно будет убрать её. Ни к чему спешить с этим...

   — Я согласен, дадим друг другу полтора года свободы!

   — Сделка заключена, — сказала она и ушла. И он понял, что она сейчас гордится собой, потому что ей представляется, будто она победила его, опытного царедворца!..

Она была почти счастлива. Было странное чувство, будто она теперь стала Вероникой, такой молодой, красивой и свободной. Маргарита пошла к морю. Смутно занималось утро. Над морской водой всплывала заря. Всё вокруг медленно окрашивалось этой странной утренней лиловидной, сиреневостью. Луна побледнела и совсем исчезла, и вместе с ней исчезли, погасли огни фаросского маяка. В таких дышащих фиалковых волнах проблескивали желтоватые огнистые блики, и вдруг представлялось, будто пролетают по волнам нереиды, взмахивая длинными волосами-водорослями. На молу так пустынно. Город замер в этих многих снах тысяч и тысяч спящих александрийцев. Они видят последние — перед пробуждением — тревожные сны. Молчание, молчание. Суда вдоль набережной — спящие птицы, снасти усталыми крыльями — к воде. Улицы уходят вдаль. Нет шагов человеческих, не проедет повозка. Александрия — широкое одиночество, город, обезлюдевший много веков назад. Но это неправда. Город скоро проснётся, пробудится. Девушка стоит на песке. Почему не звучат мужские лёгкие шаги?.. Деметрий!.. Нет, она отбросит эту любовь к мёртвому! Она устремится в будущее, вперёд, так быстро, чтобы одежды развевались, взлетая за спиной и обтягивая груди и живот...

Днём она пошла к Арсиное. Ещё недавно она не в силах была увидеть сестру младшую, заговорить с ней, а теперь это вдруг сделалось легко. Арсиноя не показывала себя обиженной. Они сошлись так дружески. Маргарита обнаружила, что младшая сестра тоже очень изменилась. Да, Арсиноя, как прежде, не хотела, боялась стать женщиной, боялась мужчин, собак, темноты, но при этом надумывала что-то своё; и для осуществления в жизни этого своего готова была проявлять храбрость...

   — Я не понимаю тебя, — говорила Маргарита, — я не понимаю, как это ты боишься того, чего бояться не надо, и не боишься чего-то важного, чего-то такого, чего нужно бояться!..

Они, как в детстве, сидели в спальне Маргариты, на ковре, поджав под себя ноги, кидали в рот калёные орехи, запивали лёгким вином, одетые в лёгкие домашние платья. Маргарита искренне наслаждалась откровенным дружеским разговором, таким свободным...

   — Каждый чего-то боится и чего-то не боится, — Арсиноя отвечала уклончиво. — Мы не должны предавать друг дружку — вот самое важное!..

   — У тебя такие детские интонации, серьёзные и детские. Трогательно...

   — Ты не воображай себя слишком взрослой...

   — Я ещё не взрослая. Ещё не женщина...

   — Оставь это! Ты ведь хочешь стать женщиной, стало быть, и станешь!..

   — Это совсем не так легко, как тебе кажется, — Маргарита вздохнула невольно.

   — Меня другое удивляет, совсем другое! Почему ты настолько доверилась Потину? Или это просто бравада? Ты хочешь показать ему, какая ты смелая и беспечная? Почему твои покои не охраняются? Ты рискуешь жизнью...

Маргарита подумала, что Кама права в этом своём здравомыслии, и вскоре покои Маргариты уже охранялись вооружёнными чернокожими рабами...

Однажды Арсиноя сказала задумчиво:

   — Отец не выдал меня за младшего Птолемея...

   — Так ведь это хорошо! — удивилась Маргарита. — Женщиной становиться ты не хочешь, зачем тебе быть связанной с мальчишкой, с ребёнком сопливым! Посмотри на меня, я еле отбилась от этого своего мужа! — Клеопатра засмеялась громко, немного нарочито...

   — Да ведь отец просто-напросто пренебрёг мною, совершенно пренебрёг, понимаешь! — Кама произносила слова детски-серьёзно. — Оказалось, что я для отца — никто! Я брошена на произвол судьбы. Я хотела бы уехать в Эфес, в храм Артемиды. Я подала прошение в царскую канцелярию, мне отказали. Я послала к Потину Ганимеда; Потин объяснил ему, что это нежелательно, чтобы царские родичи разъезжались из Александрии! Но я — никто в царской семье. Я не имею права участвовать в жизни дворца, но и не могу покинуть дворец...

   — Потин слишком много берёт на себя! Царица Египта всё-таки я...

   — Ты сама предоставила ему свободу править, и я не советую тебе ссориться с ним. Потому что он страшнее, чем может показаться на первый взгляд!

   — Мне он вовсе не кажется страшным! Я всё сделаю для тебя.

   — Давай подождём. Всё равно через полтора года тебе придётся делать новый выбор...

   — Не напоминай!..

   — Я хочу быть с тобой! Ты понимаешь, как ты одинока? Что отец сделал с нами! Что он сделал с Египтом, с нашей страной!..

   — Ты говоришь так странно!

   — А ты? Разве ты не чувствуешь себя настоящей царицей, правительницей Египта?

   — Я... Я слишком много думаю о себе... Ты права.

   — Будешь ты женщиной, или не будешь, и как ты будешь этой самой женщиной, это на самом деле совсем не самое важное! Мы — Лагиды, мы несём ответственность за эту страну, за наше царство! Здесь наши предки выстроили город, здесь наша золотая Александрия, наш Мусейон, наша Библиотека! Мы должны хранить, сохранить всё это!..

Маргарита почувствовала, как наполняются слезами глаза. Потянулась к сестре, положила руки ей на плечи, проговорила срывающимся голосом:

   — Ах ты, пылкое дитя!..

Арсиноя оказалась хорошо осведомлена о долгах Птолемея Риму:

   — Отец продал страну.

   — Что нам делать? — спрашивала Маргарита. — Мы с тобой не имеем власти. Разве что, как говорила моя Ирас, бежать в Индию и вернуться с войсками какого-нибудь индийского царя!.. — Но то, что предлагала Ирас, конечно, представлялось теперь всего лишь ребячеством. И ещё: Маргарита не хотела говорить Арсиное о предложении покорить красотой этого самого какого-нибудь индийского царя! Из них двоих красотой отличалась только Маргарита, Ирас это понимала, но Маргарита думала, что вряд ли Арсиноя полагает себя некрасивой, хотя и не желает быть женщиной!..

   — Я не могу понять, — говорила Арсиноя, — почему Египет поддаётся Риму, как заяц — волчице! На самом деле у нас огромная армия!..

   — Но что мы можем сделать? В конце концов, я начинаю изучать военное дело в Библиотеке! Мы с тобой не глупее Акилы!..

Девушки и вправду принялись за изучение папирусов, трактующих проблемы устройства войска и ведения боевых действий. Маргарита заметила, что работа ума совершенно отвлекает её от мыслей о жизни тела. Маргарита не знала, хорошо это или плохо, но чтение и напряжённые размышления успокаивали.

Маргарита предложила Арсиное возобновить литературные вечера, которые прежде так любила Вероника.

   — Я приглашу моих бывших однокашниц по Дидаскалиону, тех, кому я пожаловала титул синдрофисы. Приглашу Полину и Планго...

Маргарита, в сущности, ничего не знала о связях Арсинои в городе и потому удивилась, когда на первый же вечер, устроенный в зале покоев младшей сестры, явились приглашённые Арсиноей два иудейских юноши — поэт, бегун, дискобол, красивый, как возлюбленный Луны Эндимион, Иантис Антониу и Максим Александриу. Арсиноя представила их Маргарите. Чтение ещё не началось, гости обменивались репликами, на низких столиках поставлены были кувшины, наполненные лёгким вином, красивые чаши, блюда с орехами и медовыми пирожками. Гости присматривались друг к другу, не все были друг с другом знакомы... Маргарита отозвала сестру в конец залы и быстро спросила, что означает это приглашение иудеев:

   — ...это не принято... это странно...

   — Ты полагаешь, нам с тобой нужно поступать именно как принято? С Иантисом меня познакомил Ганимед, он давно знаком с семьёй Антониу, это уважаемые люди, они живут не в еврейском квартале, а на самой аристократической улице Брухиона. А Максим — друг Иантиса, он тоже пишет стихи... Это люди нашего круга, мы можем приглашать их, с ними интересно...

Максим Александриу был тот самый мальчик из еврейского квартала, который когда-то подхватил маленькую Маргариту с разбитой коленкой. Он всегда и хорошо помнил это, но не сказал ей. А она давно забыла и никогда уже об этом не узнала, потому что он не сказал...

Вечер начался. Маргарита послала приглашение и Филодему, но он прислал учтивый ответ, объясняя невозможность для себя прийти своими недомоганиями. Впрочем, Маргарита понимала, что Филодему было бы тяжело увидеть литературный вечер, подобный вечерам Вероники, но без Вероники!.. Читали стихи: сама царица Клеопатра, царевна Арсиноя, Полина, совершенно расцветшая, молодой человек, выходец из очень знатной сицилийской семьи, связанной с Мусейоном, Аполлодор, так и называвший себя Сицилийцем, Планго... Арсиноя с некоторым вызовом в голосе представила собравшемуся обществу Иантиса и Максима. Они также прочли свои стихи. Все приняли их весьма хорошо. Непринуждённость царила. Аполлодор летел пышными — до плечей — кудрями, изящно учтивый. Планго, чудачка, немножко сумасшедшая, хохотала и махала руками, кривила губы, махала головой и трясла подолом... Клеопатра немного волновалась, она впервые вела подобный вечер. Но всё сошло хорошо. Иантис и Максим ей понравились, образованные александрийцы. Спустя несколько дней она приказала начальнику государственной казны выдать ей деньги на обновление старого дворца, небольшого дворца, построенного ещё Птолемеем Филадельфом для его любимой Арсинои; в этом дворце Арсиноя устраивала пиры для своих подруг, женщин из самых знатных семейств Александрии... Однако деньги Клеопатре не выдали. Потин попросил её об аудиенции и заявил при встрече, что страна вынуждена платить Риму долги Птолемея Авлета, и поэтому в казне сейчас чрезвычайно мало средств, но...

   — ...царица может занять деньги. Я полагаю, многие богатые александрийцы согласятся ссудить её... А казна сейчас вовсе не в том положении... Мы вынуждены будем решиться на непопулярные меры, увеличить налоги на недвижимое имущество крупных оптовых торговцев...

Эти слова означали, что Потин и Теодот позволяют Маргарите перебраться во дворец, отделанный наново, однако финансировать подобные удовольствия царицы не намереваются... Она от них зависела, от Потина и Теодота. И она, и Арсиноя... Но она найдёт деньги!..

   — Ты ничего не поняла! — сказала Арсиноя. — Потин хочет взять на заметку тех, которые ссудят тебя деньгами, взять на заметку как людей нашей с тобой партии!..

   — У нас ведь нет никакой партии. Я просто хочу, чтобы мы, я и ты, не жили там, где живут Татида и маленькие гадёныши Птолемеи, и где окопался в кабинете нашего отца Потин!

   — Но нам нужна партия...

   — Не будем об этом говорить! Всё равно мы встречаемся и говорим с какими-то людьми, и будем говорить, и будем встречаться. А если кто боится, так мы не принуждаем...

   — Отец Иантиса может дать нам деньги.

   — И прекрасно. Если не боится прослыть нашим человеком, пусть даст нам деньги... Ты не влюблена ли в его сына?

   — Это не имеет значения, — отвечала Арсиноя своим обычным детски-серьезным голосом, но не оробела, не смутилась. — Я не об этом думаю.

   — Жизнь пройдёт.

   — Жизнь пройдёт так или иначе и ничего кроме бесплодных сожалений не останется...

Безусловно, Арсиноя сделалась по-своему чрезвычайно мудрой. Но Маргарита ощущала в этой мудрости нечто ущербное, ущербное, потому что слишком головное, слишком оторванное от этого мощного и непременного бытия человеческого тела...

   — Но ты сказала ему, что ты...

   — Маргарита, я ни с кем не говорю о любви. И с тобой — тоже!..

Заново отделанный дворец с перистильным двором отличался большим прямоугольным залом, с одной стороны полностью открытым, с потолком сводчатым, а вместо одной из стен был устроен неожиданный проем. Царица устраивала свои литературные вечера или в этом зале, убранном коврами, или в зале с колоннами, в центре которого поставили её любимую вазу с узким узорным горлышком, расписанную красными, позолоченными изображениями петухов... Клеопатра выходила одетая очень тщательно. Хармиана укладывала её чёрные прямые волосы в строгую причёску, так подчёркивавшую свежесть и гладкость молодого лица... Она всё более становилась той женщиной, о которой Плутарх напишет, век спустя: «Красота Клеопатры была не тою, что зовётся несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение её отличалось неотразимой прелестью, и потому её облик, сочетавшийся с редкой убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, ласкали и радовали слух, а язык был, точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад и на любое наречие...» Впрочем, этот знаменитый греко-римский историк не мог, разумеется, видеть Клеопатру и говорить с ней, он не был её современником. Отчасти он путает Клеопатру с её сестрой Арсиноей, которая действительно не отличалась красотой; отчасти же, как многие мужчины, принимает тщательную строгость одежды и украшений за отсутствие яркой красоты...

Теперь Клеопатра охотно беседовала с Максимом Александриу, который всегда говорил с ней каким-то неуверенным голосом, чуть не заикаясь, но на самом деле уже складывался его жёсткий характер человека, уверенного в своих словах и поступках. Она являлась его слабостью, но он так умело это скрывал, что она и не догадывалась и не чувствовала... Говорил он интересное, занятное. Рассказал о восстании рабов в Риме, происшедшем, правда, более двадцати лет назад. Говорил так немного лениво, так чуть иронически... Она сомневалась в способности рабов сражаться с армией...

   — ...Но ведь большая часть рабов не родилась в рабстве. Предводитель восстания был, до того как попал в плен, полководцем фракийцев[32]...

   — Варвар чуть не победил армию Рима!

   — Его цивилизовали в школе гладиаторов. Царица слыхала о таких школах?

   — Царица слыхала... — Клеопатра подхватывала и обнажала его иронический тон...

   — Римская республика умирает, — говорил Максим.

Она говорила смело, не боялась показаться циничной...

   — Что-то долго умирает Римская республика! Может, это и не агония, а родовые схватки. Как бы не родилось что-нибудь страшное для Египта...

Она расспрашивала его об иудеях, об их нравах и обычаях. Он отвечал внимательно, сторожко. Сказал, что иудеев много в Риме, потому что римский полководец Гней Помпей покорил страну иудеев...

   — ...но там не было особенного сопротивления...

   — Почему?

   — ...устали от междоусобных войн...

   — Можно ли считать, что иудеи на стороне Рима?

   — Те, которые живут в Александрии, будут на стороне Александрии!

   — Но всё-таки они чужие...

   — Прости, царица, а Лагиды не чужие в Египте? Мы все давно уже не чужие здесь...

   — А кто был этот Помпей?

   — Он жив. Видишь ли, царица, римляне решили противопоставить Гнея Помпея другому своему полководцу, Юлию Цезарю. Они боятся диктатуры, поэтому сделали Помпея так называемым «консулом без коллеги», то есть по сути диктатором! Но Цезарь не захотел признать диктатуру Помпея. Цезарь завоевал земли галлов и вернулся в Рим с отличной, закалённой в боях армией. Помпей, в свою очередь, отправился в Грецию и собрал армию там. Теперь у них идёт гражданская война...

   — И это ты называешь смертью республики?

   — А как это назвать, царица?

   — Не смертью, а рождением. Быть может, рождением царства.

Он противоречил её словам спокойным, чуть неуверенным голосом:

   — Когда-то у них уже были цари...

Маргарита заметила, что Арсиноя не умеет располагать к себе людей. Было понятно, почему. Потому что она не заботилась о своём женском, девичьем обаянии. Маргарита ничего ей не говорила об этом... Арсиноя всё равно не поймёт... Ей кажется, будто можно всего добиться умом и прямотой. А нет!.. Людям нравится видеть красоту, тщательно подобранный наряд...



* * *



В Библиотеке Клеопатра снова и снова обращалась к трудам Арриана и Каллисфена, к их описаниям походов Александра. Греческие буквы на папирусе сливались в тёмную вязь, глаза уставали. Она рассматривала изображения Александра — короткие растрёпанные волосы, огромные глаза, прямой нос... Она обратилась к старинным египетским папирусам фараоновых времён: «...Его величество посылал меня пятикратно водить это войско... Его величество отправил меня... Когда я был дворцовым ачет и носителем сандалий фараона... Затем послал меня его величество в третий раз... начальника чужеземных отрядов... на север в столицу...» Она и прежде читывала эти писания, но теперь она пыталась понять, что же она может из этого всего извлечь для себя...

Решение пришло как будто случайно, определилось одним закономерным, но и случайным происшествием, событием. Скончался священный белый бык, живое воплощение животворящего, благотворящего египетского божества-солнца — Амона-Ра. Жрецам предстояло избрать среди многих обычных быков новое живое воплощение бога и торжественно водворить в один из дворов большого храма. Подобная церемония повторялась почти каждые двадцать лет. Это был чисто египетский древний обряд, собиравший множество аборигенов, приветствовавших священного быка. Лагиды всегда полагали, что не следует вмешиваться в это египетское народное действо своим греко-македонским присутствием. Возможно, полагали верно. Но она решила, решилась поступить иначе... Она примет участие в этой церемонии! Она поклонится богам Египта, народным богам! Она покажет, что чтит обряды египетского народа. И в то же время она всем напомнит о великом Александре, о греко-македонце, которому жрецы Египта открыли тайну его рождения от Амона, воплощения солнца и силы плодородия; о великом Александре, которого изображали двурогим как сына быкоголового Амона!..

Арсиноя одобрила этот план, горячо поддержала и решила показаться народу вместе с сестрой. Одетые в египетские платья старинного покроя, они взошли на палубу священной барки и проплыли по Нилу до Асьюта, а затем возвратились в Александрию. Толпы народа видели их, царицу, супругу молодого царя, и её сестру, царевну. Клеопатра пребывала в состоянии душевной приподнятости, почти нервного возбуждения. Она даже не в силах была следить за ходом сложных обрядов, не улавливала молитвенных слов... Молодую царицу и царевну охотно приветствовали, но между собой слишком многие недоумевали: что означает это участие женщин из дома Лагидов в древнем египетском обряде? Тем не менее дважды, на пристани в Асьюте и в александрийском порту, царица произнесла речь, в которой говорила о единстве египетских и греческих богов, о Зевсе-Амоне, о великом Александре, сыне Амона! Нашлось немало людей, приветствовавших Клеопатру и радостно согласившихся с её словами, особенно в Александрии...

Как ни странно, более всего запомнились обеим девушкам, Арсиное и Маргарите, заросли папируса, длинные стебли тонкие, вздымавшие вверх свои растрёпанные венцы... Отчего-то было трогательно видеть этот будущий писчий материал в виде живых, колыхающихся под ветерком речным растений...

Этот священный бык скончался почти одновременно с Клеопатрой, как и её кошка Баси — олицетворение египетской богини Бастис!..

Возвратившись в Александрию, царица приказала установить в порту стелу с изображением священного быка и высечь иероглифическую надпись: «...Великая царица, госпожа Верхнего и Нижнего Египта, Исида олицетворённая, Клеопатра Филопатра, сопроводила священного быка, живое воплощение Амона, в священной барке Амона...» В день установления стелы она распорядилась устроить в порту выступления музыкантов, певцов и танцоров, и угощение. К её удивлению, Арсиноя не присутствовала. Зато явились Потин и Теодот, стояли вместе с ней на помосте, улыбались... Во дворец она возвратилась поздно, очень усталая, быстро вымылась и легла. Утром вспомнила об отсутствии Арсинои на празднике в порту. Пошла к ней. Разговор был неприятным. Сначала Арсиноя пыталась делать вид, будто нимало не обижена на сестру, но лицемерить умела плохо. А Клеопатра не могла понять, почему обижена Арсиноя. Арсиноя спрашивала, как прошёл праздник. Клеопатра ощущала, будто меж нею и младшей сестрой натянулась тонкая, невидимая тугая нить, и каждое произнесённое слово будто скользит, удерживает равновесие на этой нити...

   — Я не понимаю, чем я обидела тебя!

   — Не может быть, чтобы ты не понимала!

   — Кама, не сжимай пальцы рук на коленях! Какая трагедия успела разыграться с той поры, как мы с тобой стояли на палубе священной барки?

   — Ты веришь в священного быка?

   — Более — в Исиду! Слышишь, я отвечаю, не задумываясь.

   — Ты и вправду не понимаешь, какую обиду...

— Я обидела тебя?!

   — Поклянись памятью о Веронике, что и вправду не понимаешь!

   — Клянусь! Только это ты оскорбляешь меня, подозреваешь, не могу понять, в чём!..

   — Хорошо! Мне и самой трудно говорить. Не обвиняй меня в мелочности. Однако... Ведь ты... В надписи на стеле ничего не сказано обо мне!

Для Маргариты подобное заявление действительно оказалось неожиданностью. Она молчала, но в душе стремительным комом нарастала досада. Досада стремительно обрела голос:

   — Почему должно быть сказано о тебе? Надпись говорит о царице. Это совершенно официальная надпись... — Маргарита чувствовала свою уверенность наигранной. В сущности, она даже и колебалась: а если Арсиноя права?.. Но в это время Арсиноя взяла совершенно неверный тон некоторой заносчивости; не потому что была заносчива, а потому что переживала с этой отчаянной горячностью обиду:

   — Значит, я для тебя — то самое лицо, не принадлежащее к царскому дому? Даже и не синдрофиса! Лучше бы отец не признавал меня вовсе! Это было бы лучше, чем унизительная половинчатость! Кто я во дворце? Не приближенная царицы, не царевна... Родные моей матери умерли. Даже и рабыни смеются надо мной!..

   — Ах, это нытье! Постоянное нытье!.. — Маргарита смотрела на Каму дерзко; в детстве, бывало, так смотрела. Каму пугал такой взгляд сестры... — Может быть, ты и подружилась со мной из корысти? Чего ты хочешь? Говори прямо!..

   — И скажу! — Арсиноя всегда была такова: теряла в какой-то миг тяжёлого разговора самообладание и говорила правду, такую правду, какую не надо было говорить! — И скажу! Я хочу видеть тебя царицей, а я чтобы была твоей соправительницей!..

Маргарита всё же немного растерялась. По сути, Арсиноя не сказала ничего дурного...

   — Но всё же корысть... — нерешительно произнесла Маргарита. И вдруг и сама выговорила свою правду: — Зачем ты это сказала! Не надо было!

   — Я сказала правду! — Арсиноя замкнулась в своём упрямстве, внезапно накатившем.

Маргарита промолчала длинный, долгий миг. Остыла.

   — Может быть, это и хорошо, то, что ты сказала мне правду, призналась... — Маргарита хотела было закончить: «...в своей корысти!», но не захотела обижать сестру.

   — Мне не в чем признаваться. Мы не на суде. И если тебе не нужна сестра, которая честно дружит с тобой, поддерживает тебя...

   — Перестань упрямиться, Арсиноя! Конечно, ты нужна мне. Я совершила ошибку, но уже нельзя изменить надпись, ты знаешь! Было бы странно, если бы я приказала изгладить эту надпись и выбить новую! Но я не собираюсь бросить тебя. Да и о каком моём самовластии может идти речь? Существует мой муж, существует его младший брат...

   — А изгнание отца и воцарение Вероники?

   — Я покамест не вижу, как бы я могла изгнать моих братьев.

   — Будем думать вместе.

   — Будем... — Холодность прозвучала в голосе Маргариты. — Но я тебе искренне говорю: ты напрасно говорила со мной так!..

   — Было бы лучше, если бы я лгала?

   — Не знаю.

Арсиноя поняла, что уже незачем приставать к старшей сестре, говорить ей о своей искренности, правдивости. Теперь можно было только юлить, заискивать, пытаться натужно возвратиться к прежней непринуждённости отношений...

   — Но ведь установление стелы — своего рода первый шаг… — начала Кама.

   — Не знаю, правильно ли я поступила и к чему приведёт этот шаг. — Теперь Маргарита всё более замыкалась в себе.

   — Я с тобой!

   — Я знаю...

Не раздумывая, Арсиноя решилась на интимную искренность, желая показать сестре, как откровенна с ней:

   — Ты знаешь, — заговорила торопливо, — я совершенно не интересна Иантису...

   — Ты царевна, а он всего лишь иудей, переселившийся в Брухион! Прикажи — он будет проводить с тобой дни и ночи! — В голосе Маргариты всё ещё звучала эта холодность. Каме даже показалось, будто сестра произнесла слово «царевна» с явной издёвкой. Но Арсиноя сделала вид, будто не замечает ни холодности, ни издёвки... Говорила лихорадочно:

   — ...Дева Артемида! Я хочу, чтобы он любил, чтобы он полюбил меня!..

   — Хочешь любви, а призываешь богиню целомудрия! И ничего не хочешь сделать для того, чтобы быть любимой! Не хочешь подумать об одежде и украшениях к лицу!..

   — Не хочу притворяться!

   — Глупо!

Кама разозлилась и ей стало всё равно, как будут складываться её отношения с царицей-сестрой:

   — Как ты хорошо понимаешь любовь! Знаешь, как добиться любви! Умеешь нарядиться к лицу! Только никого не любишь, не можешь влюбиться! Пусть Иантис не любит меня, зато я люблю! А ты никого не любишь!..

Эти пылкие слова не обидели Маргариту, она увидела в них проявление силы, а силу она предпочитала.

   — Миримся! — предложила искренне. — Я была не права, ты была не права! Миримся!

   — Я была права!

   — Хорошо! В следующий раз прикажу высечь твоё имя рядом с моим! Только берегись, как бы это не оказалась надпись о казни царицы и царевны!

   — Нестрашно!..

И они снова болтали дружески…

   — А ты могла бы полюбить Иантиса?

   — Зачем это тебе? Если бы я полюбила, он бы уже никого больше не полюбил никогда!

   — А мне хочется, чтобы все любили того, кого я люблю, склонялись бы перед его красотой и талантами!..

   — Я никогда не отдамся иудею! — Маргарита говорила без высокомерия.

   — Вот и ещё одна твоя глупость!

   — А я не понимаю, чего ты хочешь! Быть моей соправительницей? Жрицей Артемиды? Любить?

   — Я хочу быть твоей соправительницей и быть жрицей Артемиды. И я хочу любить так, чтобы писать стихи!..

   — А на постель вдвоём не ложиться?

Арсиноя отрицательно качнула головой. Маргарита стала смеяться, но Арсиноя не обиделась, а подхватила этот весёлый смех. Они смеялись, как маленькие девочки...

На другой день, вечером, Иантис прочёл одно любовное стихотворение, в котором воспевались красота и необыкновенный ум какой-то дивной женщины, и — наконец:

   — ...Я будто весь вошёл в тебя с войсками!..[33]

Стихотворение было написано как монолог полководца или кого-то, желающего сделаться полководцем...

Ночью сёстры обсуждали между собой стихотворение Иантиса.

   — ...Не имеет ли он в виду Полину? — спрашивала Арсиноя.

   — Я думаю, он говорит вовсе не о любви к женщине, он говорит о своей мечте! В сущности, ты и он — похожи, оба мечтаете... — Маргарита хотела сказать: «о несбыточном!», но проявила благоразумие и не сказала. — ...На этих своих мечтаниях вы и сойтись можете...

   — Перестань об этом...

   — Я не такая развратная, как ты! — Маргарита смеялась, заражая смехом Арсиною. — Я всего лишь полагаю, что вы можете подружиться!..

   — О чём же он мечтает? — Арсиное доставляло явное удовольствие говорить об Иантисе и всерьёз рассуждать о предметах, совершенно простых, как будто они сложные!..

   — Ты хочешь стать почти царицей, а он — почти полководцем!..

   — Опять смеёшься надо мной, змеючка!..

Они смеялись обе...

   — Не змеючка... Не змеючка!.. — повторяла Маргарита сквозь смех прерывистый... — Не змеючка, а живое воплощение Исиды, покровительницы плодородия!.. И не смеюсь, а дружески иронизирую!..

Но ещё через два дня им было уже не до бесед бесконечных девичьих о любви. Явился посланный от царя Птолемея Филопатора и передал царице-супруге Клеопатре Филопатре приказание ехать тотчас во дворец главный и прийти в малый приёмный зал. Она ничего не отвечала, но по уходе посланного немного поколебалась, не стала советоваться с Арсиноей, велела Хармиане распорядиться о царицыном выезде. Заглянула в комнату Ирас, та, развернув широко папирус, читала свой любимый Платонов диалог — «Пир». Услышала шаги, отложила папирус, встала, смотрела пристально, в готовности следовать за своей Маргаритой... Царица коротко сказала, что надо ехать во дворец к царю... Приготовили закрытую разукрашенную повозку... Во дворце брата-мужа Клеопатра быстро направилась в кабинет Потина, то есть в бывший кабинет покойного Птолемея Авлета! Однако стражи очень учтиво сказали ей, что не велено пропускать даже царя и царицу, потому что происходит совещание царских ближних советников о неотложных государственных делах... Она не стала тратить время на споры, а круто повернувшись, двинулась к парадной лестнице, чтобы уйти из дворца. Ирас, Хармиана, три воина из её собственной охраны следовали за царицей. Но никого из дворца не выпустили, уже без каких бы то ни было объяснений... Один из ближних служителей царя, из тех, что ведают убранством дворцовых покоев, кланялся ей и просил настоятельно позволения проводить её в малый приёмный зал. Она сделала повелительный знак своей свите...

   — ...Нет, нет!.. Великая царица!.. — Он в перегиб сгибался. — Великий царь желает беседовать с тобой наедине!..

Выхода не было!.. Совсем недавно была она в своём доме, была свободна, просто-напросто жила, и чувствовала солнечный свет, и время двигалось, текло свободное, медленным мёдом... И вот теперь больно для неё сжалось время... И может быть, это её последнее время! Последнее время её жизни!.. Бросила взгляд, переполненный, плещущий в глазах широких отчаянием, на Ирас. Вот её защита — Ирас! Если Ирас ничего не придумает, не найдёт путь к спасению, никто не спасёт Маргариту! Никто не станет спасать! Сейчас убьют! Даже не на площади, как Веронику, а тайно... задушат, наверное!.. Задушат Маргариту!.. А она ещё не любила, не любила так, как Вероника!..

В малом приёмном зале сидел царь-супруг. Ему уже исполнилось четырнадцать лет, пошёл пятнадцатый. Он казался взрослым, едва ли не восемнадцатилетним. Он очень вытянулся со времени той странной свадьбы, это было видно даже когда он сидел. Хрупкость подростка сказывалась лишь в худобе и в некоторой тонкокостности длинных рук, запястий. Маргарита заметила россыпь чёрных точек над его верхней губой — он уже брился, хотя особой нужды в этом, конечно, не было. Почему-то зрелище этих следов тщательного мальчишеского бритья усилило в её душе страх. А чёрные глаза её мужа были глазами уличного александрийского мальчишки. Он хотел быть мужчиной уже сейчас, когда ещё не мог, в сущности, сделаться истинным мужчиной; и потому что он ещё не был мужчиной, он ненавидел женщин за то одно, что ещё не мог сближаться с ними телесно... Маргарита силилась подавить страх в своей душе... Неподалёку от кресла, на котором сидел мальчик в лёгкой одежде, стояли рядом: Теодот, глядевший как обычно, грустновато-насмешливо-умно, и Акила, как всегда щеголеватый и с мечом коротким обоюдоострым на поясе, в узорных серебряных ножнах. Она сразу поняла, что как бы она себя ни повела сейчас, она стоит перед ними как виноватая, и сила — за ними! Сила была привлекательна для неё, но она не хотела покоряться чужой силе!.. Я не умру!.. Ни сейчас, ни потом, никогда!..

А он уже говорил, мальчишеским, ещё не выработавшимся голосом, не сложившимся, не стесняясь Акилы и Теодота:

   — ...Ты ведёшь себя как сука! Ты правда думала, что этот твой глупый камень с подлой надписью останется в моём городе?! Сука грязная! Тебя тут сейчас распотрошат и потом в море кинут! Пусть мурены покормятся...

Она вдруг совершенно перестала бояться и ладонь правой руки охватила бедро под шёлком розовым платья...

   — Я сука! А ты, щенок, соси мамку свою! А она у тебя пусть отсосёт! Хуесоска, ёбаная в рот!.. — Маргарита ясно слышала свой звонкий грудной голос, громкий. В первый раз в жизни она выкрикивала такие слова! Прежде ей не доводилось даже про себя произносить такое!..

В глазах её уже закружилась пестрота округло... Она слышала его крик: «Акила!..» Она мгновенно представила себе, так прерывисто представила, как её, живую, её живое тело, рубят, рвут, кровянят, превращают в кровавую рваную тушу!..

Она не помнила, не заметила, как ворвался Потин, толстый и быстрый, и туловище толстое ветрено окружили одежды взвившиеся... Он говорил властно и очень громко, а она не слышала... И перед её глазами вертелись по залу брат-муж, Акила, Теодот, Потин...

А потом она уже стояла на парадном балконе. И Потин стоял, толстый, за ней, будто ей нужна была опора и будто она могла опереться на него!.. И толпа волновалась, кричала внизу... Ирас!.. Ирас!.. Ирас встревожила город!.. И Потин уже объяснил громко и спокойно, как будто и вправду ничего не произошло, объяснял, что тревога напрасна, что жизни царицы ничто (и никто, между прочим!) не угрожает!.. И она тоже говорила народу, напрягая голос, говорила, что её жизни ничто (и никто, между прочим!) не угрожает!.. И... что она решила предпринять путешествие, чтобы лучше узнать свою страну... И все эти слова она говорила не по своей воле, а по указке Потина... Но потом она не помнила, когда же он успел сказать ей, какие слова она должна говорить, объявить народу...

Потом она двигалась по городу, через площади и улицы, в открытых носилках, и приветственно поднимала руки, сидя... А во дворце, в её дворце, ждали Арсиноя и Максим. Это Ирас, легконогая и сильная Ирас, бежала из Птолемеева дворца и кинулась к Максиму, и почему-то знала, где он живёт... И ему удалось собрать людей... И сейчас Маргарита сидела на стуле, бессмысленно глядя на низкий столик с кувшином и чашками, ломала, нервно вертела-крутила пальцы, и повторяла о своём брате-муже:

   — ...Гадёныш!.. Гадёныш!.. Гадёныш!..

...потому что Ирас уже показалась ей на глаза; мелькнула и куда-то исчезла. Ей не так-то просто оказалось бежать из Птолемеева плена-дворца. Подбородок Ирас всё ещё был в крови, и сломанный зуб передний болтался-шатался во рту больно, ей пришлось прыгать с галереи высоко... И на всю жизнь у неё осталась тёмная впадинка во рту вместо зуба...

Царь приказал снести стелу, поставленную по приказу Клеопатры, и бросить куда-нибудь на свалку. Он, кстати, оказался прав, стелы этой нет в Александрии, в городе Птолемеев, стела эта давно уже обретается в музее города Копенгагена...

Хармиана, придерживая чашку у рта Маргариты, заставила её выпить вина...

Максим сказал, что уже отдал распоряжение о подготовке к отъезду царицы. Он говорил спокойно, советовал ей уезжать как возможно скорее; но при этом как бы подразумевалось пожатие плечей. Нос у него был крючком и волосы на голове чёрные, коротко остриженные. Она недолюбливала иудеев, но его ценила. Он улыбался быстрыми улыбками и словно бы иронизировал над ней, немножко потаённо, но всё-таки не очень потаённо. Говорил он, в сущности, жёстко. И всё это немного раздражало её. Он будто нечто знал. Но на самом деле не знал. И ни в каких богов не верил. Он всегда был такой. Сейчас она слушала его. Он говорил, что с ней поедут Хармиана и Ирас, что сам он не может ехать с ней, и никто не должен ехать с ней; хотел ехать Аполлодор, но не должен, потому что люди её партии должны оставаться в Александрии... Она уже пришла в себя и спросила насмешливо:

   — У меня есть партия?

Он улыбнулся быстрой улыбкой и сказал, что нанял для её каравана отличный отряд воинов, отлично вооружённых, эфесских греков, заплатил им два таланта...

   — Я верну тебе твои деньги, — сказала она.

   — Это не имеет значения, — заметил он вяловато...

Затем сказал, что она должна ехать в Ашкилон, проводника он уже нанял:

   — ...Ашкилон всё ещё наделён правом предоставления убежища — священный город, даже священный и неприкосновенный, со времён Антиоха Кизикского...[34]

   — А какой там храм? — спросила Арсиноя. — У какого алтаря искать убежища?

   — Афродиты, — коротко отвечал Максим.

Клеопатра улыбнулась.

Худо было то, что они не знали в точности, кто сейчас правит в Ашкилоне...

   — ...да это не так важно, — говорил Максим, — важно, что сохранилось право убежища... Допустим, правит римский наместник, римляне не нарушат права убежища...

Маргариту уже захватило желание двигаться, куда-то ехать... Хотелось отправиться в далёкие края, наугад, почти наугад, подобно великому Александру, Неарху, или её предку, Птолемею Лагу... Право убежища? Клеопатра Трифена ведь распорядилась, чтобы её сестру казнили у самого алтаря Зевса-Амона. Это, конечно, случилось давно, и знания об этом были смутны. Во всяком случае, в том курсе истории, который преподавался в Дидаскалионе, о подобных убийствах не упоминалось! Ну и конечно, Потин и Теодот пошлют вслед за ней своих вооружённых до зубов... Но Максим ведь уже нанял ей охрану!..

Арсиноя тоже хотела ехать, но Максим отговорил её с достаточной лёгкостью, указав ей на то обстоятельство, что именно её отъезд может быть воспринят Потином и Теодотом как бегство...

   — ...царица отправляется в путешествие, как будто по родной стране, а твой, царевна, отъезд ни Теодот, ни Потин не предусматривали! А если придётся возвращаться?.. А возвращаться придётся, и не непременно триумфально...

Маргарита подумала, что Ирас всегда последует за ней, не размышляя, не сомневаясь, насколько это выгодно... Но ведь Ирас не царевна из дома Лагидов, Ирас в своей жизни фактически не имеет выбора...



* * *



Маргарита хотела выехать ночью, когда прохладно, однако Максим посоветовал в своей обычной манере выехать днём, чтобы жители города стали свидетелями выезда царицы:

   — ...так мы выиграем время. Потин и Теодот не осмелятся послать вслед за царицей убийц почти открыто! А там... И вовсе не осмелятся... Им не нужен сейчас громкий скандал с убийством... Они не так крепко держатся... Но оставаться тоже не нужно, незачем дразнить их. Если Потин решил, что ты, царица, едешь, значит ты едешь!..

Но Зевс-Амон, Исида Увенчанная, как это было чудесно, уже сидеть на спине верблюжьей, на деревянном седле, на кошмах и ковровых подстилках, скрестив ноги, и уже раскачиваться в такт упругому шагу верблюда, и видеть перед собой гибкую длинную шею, поросшую короткой шёрсткой, и маленькие уши, и умную кроткую морду, и шерстяные нанизы — шариками, зелёными, красными, синими, — ожерельями на шее верблюжьей!.. И ощущать себя, своё тело, такою лёгкой в просторном белом одеянии из лёгкой шерсти, а голова укутана в белое покрывало, и прикрываешь рот и нос, потому что горячий песчаный воздух... А глаза раскрыты широко, распахнуты, и впивают с жадностью всё, что видят вокруг!.. Верблюды ступают неровной вереницей, гружёные вьюками и сидящими людьми... А в небе медленно движутся неровной вереницей облака, и песок темнеет, вздымается гористо...

Привал, ковровые палатки. Ужасно хочется двигаться, бежать, бегать быстро, как в детстве... Покамест рабыни набирали воду в кувшины из колодца под пальмами, а Ирас распоряжалась о приготовлении обеда, Маргарита смотрела на караванщиков. Самые молодые уже вымылись у того же колодца и теперь шагали, хохоча, к палаткам, и вдруг один побежал быстрыми ногами, развевалась одежда широкая, светло-голубого цвета... За ним кинулся другой...

   — Ирас!.. — закричала Маргарита, громко, весело... — Ирас!.. Бежим!..

Так она загорелась и они побежали, устремляясь обогнать сильных юношей. Ирас мчалась и выкрикивала нечленораздельно: «Гу-у!»... И не прерывая бега, сбросила с себя верхнее одеяние, и летела в одной только набедренной повязке-обвязке, стремительно кидая вперёд загорелые ноги... Маргарита в конце концов отстала, запрокинулась назад, смеялась громко, и упала на мягкий песок... Раскинула руки, белые покрывала смялись, открылись растрёпанные чёрные волосы, изумрудные глаза сияли... Небо и песок единой сферой зыбкой всё ещё вертелись-кружились перед лицом, перед глазами, жадно-широко распахнутыми... Но Ирас продолжала бежать и обогнала, не задохнувшись, всех бегунов. Парни отстали и, сгрудившись, поглядывали на неё с любопытством. Ирас повернулась круто, добежала до колодца, затем подобрала одежду с песка, уладила на себе и степенно приблизилась к Маргарите, подала, протянула ей обе руки, подняла... Потом старший караванщик спрашивал Маргариту:

   — Великая царица, это парень у тебя в слугах или девка?

   — Это моя рабыня Ирас, — отвечала она строго.

   — А ты, великая царица, не продала бы её мне? Я бы за такое дорого, хорошо заплатил!

   — Ирас! — крикнула Маргарита. Ирас подошла тотчас, короткая чёлка, светлая коричневая, уже тронутая солнцем жарким песков, мотнулась на лбу в такт быстрому шагу. Тёмно-карие глаза — голубовато-белые чистые белки — глянули дико. Мужчина глядел на её татуированное лицо. Маргарита взяла её за руку и сказала ему: — Если мне придётся выбирать для продажи — моё сердце или это существо — я скорее вырежу из груди сердце и вынесу на большой александрийский рынок! — Мужчина осклабился, показывая большие мужские зубы...

Яркие коричневые пески... Вдали песчаные горы — великанскими круглыми грудями жены или дочери или сёстры гиганта... Встречались кочевники, тоже на верблюдах, тоже одетые в белое широкое... Хармиана покупала провизию, махала руками, объяснялась знаками, торговалась... Деньги были... Но Маргарита не боялась, что её караван ограбят, она и не думала об этом, о такой возможности печальной. Она полагалась на Максима, на его выбор. Он подобрал ей хороших стражей!.. Вот уже и дорога прояснилась, расширилась, утоптанная, людская, людная. Двинулись мимо молодой царицы Египта караваны торговые... Вставали крепости, смуглые кирпичные, округлые...

Ашкилон будто лицом поворотился к морю, а спиною, задом, тылом оборотился к сухой земле... Дворец подымался прямоугольной кирпичной башней и вдруг вскидывал над прямыми углами круглую, словно детский кулачок, башенку, высоко поставленную, и оттого снизу, когда глядели на неё, такую маленькую... Вокруг дворца, давней постройки, давно не подновлявшегося, тюльпаны тёмные красные поднялись на стеблях тёмно-зелёных... В городе кварталы глинобитных домов небольших. В покоях дворца полы выкрашены в красный цвет. Обстановка дворца являла занятную смесь новой римской мебели и старинных восточных предметов. Ассирийские табуреты и высокие ложа, иудейские шкафчики с этими резными крашеными дверцами соседствовали с бронзовыми скамьями и плетёными креслами, привезёнными, должно быть, недавно из Рима... В этом странноватом жилище обитали молодые аристократы Иудеи — Иродос и его сестра Саломея. Здесь, в причудливой резиденции, они убивали время на охоте, на пирах, и совершая пешие прогулки по окрестностям или морские — на небольших судах. Собственно, эта пара ожидала, когда наконец Рим примет решение о восстановлении царской власти в Иудее. Возможно было ожидать, что восстановленный царский трон римляне сами предложат занять именно Иродосу. От предыдущей, признанной Селевкидами династии Хасмонеев уже никого не осталось; последние принцы давно погибли, пали жертвами путаных междоусобиц... Иродос и Саломея были ровесниками Клеопатры. Они приняли египетскую царицу доброжелательно, даже хорошо приняли. Она подумала, что, вероятно, Рим не питает к ней враждебности. Если бы подобная враждебность существовала, Иродос и Саломея едва ли могли бы оказать добрый приём гостье. Она подумала также, что Максиму известно отношение к ней Рима. Максим знал, что её хорошо примут в Ашкилоне. Стало быть, имел некоторые источники информации... Иродосу минуло двадцать лет, его сестре — девятнадцать. Ждать решения Рима пришлось ещё десять лет, заполненных разнообразными женитьбами, ссорами с многочисленными родичами и тому подобными домашними развлечениями. Иродос был высок и красив, одевался изящно, как одевались щёголи из Брухиона. Пёстрые полосатые покрывала придавали его сестре вид привлекательный и экзотический, даже и несколько варварский. В честь прибытия гостьи из Египта устроен был турнир. Молодые придворные соревновались в меткости, бросая копья и пуская стрелы из луков. Красивые нарядные молодые женщины, сверкая пестротой одежд, смеялись и вскрикивали, сидя на помосте, нарочно устроенном и защищённом лёгким навесом от солнца... Для Иродоса Ашкилон являлся родным местом, здесь он родился. В дальнейшем этот город оставался резиденцией его сестры Саломеи... Маргарита предалась в Ашкилоне этой жизни, этому лёгкому бытию, полному молодого веселья... Здесь звучал её родной греческий язык, изящный, литературный язык Феокрита и Каллимаха. Иродос и Саломея в своё время читали те же сочинения греческих философов и поэтов, какие читала и Маргарита в своём детстве и в дни ранней юности... О политике не вели речей, но со стороны Иродоса и Саломеи это вовсе не являлось хитростью; молодым людям просто-напросто было не до того! Саломея занята была своим романом с греком Эмисом, внуком торговца духами и благовонными маслами, баснословно разбогатевшего в Сирии. Иродосу также хватало любовниц, но теперь он начал явно ухаживать за египетской гостьей. В этом его ухаживании совершенно не было никакого расчёта политического! Она казалась ему красивой и ему хотелось спать с ней. А то, что она увиливала, не давалась ему, и забавляло его и разжигало. Маленький двор Иродоса и Саломеи звенел смехом молодым, звучали весёлые шутки. Маргарита приняла этот стиль, тоже острила и смеялась. Иродос поддразнивал её, она отвечала остроумно; юноша и девушка делали вид, будто комически сердятся друг на друга. Предметом шуток частенько служила Ирас. Однажды на пиру, когда все уже основательно подвыпили, насмешница Саломея принялась уверять брата, что любимая рабыня гостьи на самом деле мальчишка... Саломея шутила всё более рискованно, намекая почти открыто на телесную связь между Клеопатрой и мнимым мальчишкой! Маргарита очень не хотела покраснения щёк, но покраснела, должно быть, потому что очень не хотела покраснеть! Пытливый, почти серьёзный взгляд Иродоса раздражил её. Он не сомневался в том, что Ирас — существо женского пола, но он, конечно, догадывался об отношениях, связывавших Ирас и Маргариту!.. Он подумает, будто я — настоящая лесбиянка, которой не нужна мужская близость!.. Но ещё ужаснее для Маргариты была его возможная догадка о том, что она ещё не знала мужчины!.. Она посмотрела на него нарочно дерзко, вскочила, крикнула, что сейчас же докажет, или, вернее, покажет всем, что её рабыня — женщина!.. Послали за Ирас. Она тотчас явилась. Все разглядывали её короткий, ярко-синий хитон, подпоясанный по-мужски, её коротко остриженные волосы, татуированное лицо... Мочки её ушей были проколоты. В правом ухе покачивалась длинная серьга с красным камешком. В левое ухо вдета была короткая серебряная подвеска... Ирас встала посреди пиршественной залы, опустив глаза; на лице её возможно было заметить некоторую словно бы тень сумрачной печали, но в этой зале никого не интересовало выражение её лица... Маргарита звонким голосом приказала ей обнажить женское место. Ирас открыла икры и живот, не поднимая глаз...

   — Видите! — крикнула Маргарита с каким-то нервическим торжеством. — Видите! У неё нет фалла! В ней ничего нет приапического! Ну же! Кто хочет совокупиться с ней, чтобы убедиться окончательно? Ну же!..

Пирующие обрадовались новому развлечению. Но Маргарита по-прежнему улавливала пытливые взоры Иродоса. Она отвернулась от него, ей хотелось шума, веселья, чтобы он не смотрел так на её лицо!.. Саломея приказала привести чёрного раба и велела ему овладеть незамедлительно рабыней Клеопатры.

   — Стоя! Стоя! — закричала Саломея и захлопала в ладоши. — Эй! Только стоя! Не смейте валиться на ковёр!..

Африканец обнажил член и принялся тереть свой член пальцами обеих рук. Его ладони были розовыми, его член также не был чёрным. Клеопатра крикнула Ирас:

   — Ну же! Не смей притворяться статуей!.. — Маргарита хотела выглядеть циничной и лихой... Ирас плюнула на ладонь и сунула мокрые пальцы в своё женское место... Член африканца поднялся вперёд и словно бы заострился... Чёрный раб схватил Ирас поперёк туловища, приподнял, охватывая ягодицы, и рукою направил член в её женское место... Маргарита заметила, как вдруг лицо Ирас исказилось гримасой боли. Ирас вскрикнула... Голова её запрокинулась. Спина и зад чёрного раба, мускулистые, чёрные, содрогались, сжимались... Пирующие хлопали в ладоши, подбадривали совокупляющихся криками, возгласами непристойными... Африканец извлёк из тела Ирас свой член, покрывшийся светлой слизью, беловатыми капельками... Ирас упала на ковёр, закрыла глаза... Чёрный раб гордо показывал свой член, удерживая его обеими руками... Он издал странный нечленораздельный крик и улыбнулся белыми яркими зубами...

   — Уходи! — крикнула ему Маргарита и повернула голову к Саломее: — Пусть он уйдёт!..

Саломея отослала раба.

   — Встань! — теперь Маргарита обращалась к Ирас, всё ещё лежащей с закрытыми глазами. — Встань, сука!.. — Она подбежала и пнула рабыню лёгкой ногой, обутой в позолоченную сандалию... Ирас присела, приложила руки на живот... поднялась с трудом... — Убедились?! — кричала Маргарита. — Убедились?! Это женщина!.. — Маргарита снова ударила Ирас, попала в грудь... — Эй, шлюха! Не смей прикрываться!.. Вы все! Вы не знаете её! Она образованна не хуже иного александрийского философа! Раскрой пасть, сука, и читай стихи! Слышишь! И не смей прикрывать пизду!.. — В сущности, Маргарита не питала к Ирас никакой враждебности. Маргарита никогда бы не стала обижать Ирас нарочно! Однако сейчас Маргариту всё более и более раздражали пытливые насмешливые взоры Иродоса... Он думает, что я никогда не знала мужчины!.. Он думает... Он понял... Он догадался!.. И она уже не контролировала себя, только хотела, желала всем своим существом быть лихой, лихо циничной... Лицо Ирас, казалось, превратилось в маску сумрачного равнодушия... Полуголая, с открытым женским местом, расставив ноги, потому что внутри женского места она чувствовала сильную боль, Ирас начала читать глуховатым спокойным голосом:



   — Право, достойны фракийцы похвал, что скорбят


о младенцах,



Происходящих на свет из материнских утроб,



И почитают, напротив, счастливым того, кто уходит,



Взятый внезапно рукой Смерти, прислужницы Кер.



Те, кто живут, те всегда подвергаются бедствиям разным;



Тот же, кто умер, нашёл верное средство от бед...
[35]




Один из пирующих, поэт, обратился к Ирас обыкновенным голосом, спросил:

   — Это не Эвен Ашкилонский? Похоже на его эпиграмму о Трое...

   — Нет, — глухо отвечала Ирас, не переменив позы. — Это Архий Митиленский...

   — Стой как стояла! — крикнула Маргарита рабыне и обратилась к задавшему вопрос:

   — Кто этот Эвен Ашкилонский? Я не знаю его...

   — Он жил несколько веков тому назад, о нём пишет в своём трактате «О богах» наш знаменитый философ Антиох...

   — Антиоха Ашкилонского я знаю, — Маргарита отвлеклась от взоров Иродоса и от стоящей на ковре Ирас. — Он ведь был главой Платоновой Академии в Афинах. Давно ли он умер?

   — Уже двадцать лет, — сказал Иродос. И снова раздражал Маргариту пытливым и почти ироническим взглядом тёмных глаз...

   — У нашего Антиоха учился Цицерон, — бросила Саломея...

Это прозвание-имя — «Цицерон» — что-то говорило Клеопатре, но она не могла сразу вспомнить, кто это и почему она о нём знает...

Впрочем, она об этом Цицероне не позабыла. Ночью после пира она призвала Ирас к себе, исцеловала её страстно, молчаливая, тёрла свои сухие розовые губы о её шею, приоткрывая рот, никак не желавший орошаться слюной; нёбо сделалось до болезненности при глотании сухо... Сплетались горячими руками... Ирас закрыла глаза, катала, перекатывала голову на подушке... Наутро Маргарита спросила, поцеловав Ирас нежно в щёку:

   — Ты слыхала об этом Цицероне? Я не могу вспомнить, знаю ли о нём...

   — Это самый упрямый из республиканцев, он умеет произносить замечательные речи. Наверное, он плохо кончит. Я думаю, он погибнет вместе со своей республикой...

   — С чего ты взяла? Откуда знаешь?

   — ...Как всегда! Слышала, читала...

Но какой там Цицерон! Разве сейчас ей возможно было думать о каком-то Цицероне?! Даже если она когда-то и думала о нём, а, наверное, никогда!.. Утром Хармиана причёсывала её тщательно и укладывала волосы в причёску высокую. Полуобнажённые руки украшались змеевидными серебряными браслетами. Хармиана чуть румянила её скулы лёгкой кисточкой и слегка оттеняла губы тонким мазком карминным. В платье жёлтого шелка Маргарита смотрелась в эту полированную поверхность бронзового зеркала. Каким гладким и нежным было её лицо, каким чистым девичьим взгляд чистых зелёных глаз, чуть насмешливый иронически... Завтракали холодной олениной в соусе из квашеного молока и толчёной зелени. С утра пили хиосское вино, водой не разбавляли. Саломея и Эмис целовались влажными от еды губами...

   — Иродос! — обращалась к брату Саломея, — Иродос! Ты не пробовал целоваться после оленины в пряном соусе? Это очень вкусно! В особенности если с девицей!..

Маргарита, раздражённая этими намёками, выпивала кубок залпом, вскакивала и убегала... На заднем дворе, чрезвычайно просторном, устроен был зверинец. Несколько львов содержались в просторных клетках металлических, а по двору, обсаженному акациевыми деревьями, бегали прекрасные животные на высоких быстрых ногах, длинношеие, неровно клетчатые, рыжие с белым... Такие яркие!.. Это были жирафы, привезённые из дальних мест Африки... Глядя на их лёгкий бег, Маргарита предложила Эмису и Саломее побежать наперегонки! Тихо, почти вкрадчиво, Иродос произнёс:

   — А мне царица не позволит участвовать в этом состязании?

Маргарита сделала быстрый утвердительный знак черноволосой головой... Побежали... Сначала Маргарита смеялась прерывисто. Затем уже не смеялась, чувствовала крепкий мужской запах с легчайшей примесью пота... Он обогнал и её и сестру... И снова они все смеялись... Выезжали на охоту в пустыню, стреляли из луков газелей и антилоп. Загонщики гнали дичь в долину, окружённую крутыми склонами; перегораживали место сетями, укреплёнными на кольях. Выезжали на охоту на особых колесницах. Слуги вели борзых собак, несли в корзинах припасы для пикника... Борзые кидались на испуганную дичь... Маргарита заражалась яростной увлечённостью Иродоса и Саломеи... Брат и сестра стреляли с удивительной меткостью... Раненые животные истошно и предсмертно визжали... Иродос обращался совершенно дружески к египетской гостье и предлагал научить её меткой стрельбе из лука... Она соглашалась, и он переходил на её колесницу... Возничий сдерживал коней... Сильные жаркие руки Иродоса крепко хватали её за локти, двигали уверенно её руками... Летела стрела... Странный, странно живой свист летящих в воздухе стрел... Она томилась. Она соглашалась ехать с ним охотиться на львов. Это была совершенно опасная охота. Маргарита видела его храбрость, это была храбрость уверенного в себе, в своих силах человека, мужчины... Вечерами слушали музыкантов, смотрели, как пляшут полуобнажённые танцовщицы, сильно вращая мышцами крепких животов... Она быстро шла прочь, на открытую террасу, и знала, что он устремляется за ней... Наконец он целовал её, резко впихивал в её приоткрывшийся рот свой горячий язык... Всё его тело, сильное тело молодого мужчины, твердело, и казалось, вот-вот должно было разорвать её женское, открывающееся, поддающееся тело, едва прикрытое тонкой одеждой... Тогда она начинала молча рваться, вырываться... Он, наделённый с избытком этим мужским чутьём, отпускал её... Она бежала стремглав в свою спальню, бросалась на постель и рыдала отчаянно, отчаянно... Она боялась, панически боялась сказать ему, что не может быть с ним, потому что он иудей! Именно это обстоятельство вызывало во всём её существе припадки гадливости. Она знала, что по обычаю иудеев мальчикам, ещё в самом раннем детстве, отрезают частицу мужской плоти, что означает посвящение богу. Ей думалось, что ведь это совсем то же самое, что и оскопление жрецов Кибелы Азийской. Отвратно!.. Взяв с собой одну лишь Ирас, Маргарита внезапно укрылась за городом, в храме священного убежища. Но это не был храм Афродиты или её ближневосточного аналога — Ашеры-Ашторет-Астарты. Это было святилище богини гораздо более древней, поклонение которой зародилось ещё в те дальние-дальние времена, когда люди представляли себе своих богов в обликах зверей или полузверей. Богиня Деркето, высеченная из какого-то странно мелко пузырчатого камня, изображалась в виде зрелой женщины, полулежащей, опершись на локоть; глаза её были сделаны чуть раскосыми, подобно глазам изображений Афродиты, волосы кудрявые были убраны высоко в затейливую причёску, живот и груди были округлыми, но вся нижняя часть тела являла собой чешуйчатый рыбий хвост!.. Она издавна почиталась как покровительница рыбаков, а также и плодородия человеческого и животного, потому что ведь рыбы вымётывают в икре множество зародышей... В жертву Деркето приносили спелые фиги, а также и белых голубей, опять же, как Афродите!.. Глядя на изображение богини, божественной женщины, Маргарита ощутила прилив набожности. Она пожертвовала жрецам две пары искусно сработанных золотых браслетов; затем преклонила колени перед алтарём и, охваченная кротостью, смиренно просила богиню о милости... Величайшая богиня, священное дитя древности, когда люди несомненно были счастливее нынешних поколений, подай мне твою милость! Ежели я не хочу отдаться потомку тех, кто извечно поклонялся тебе, прости меня, ведь он принял иного бога, не терпящего соперничества, а я, видишь, преклоняю перед твоим алтарём колени! Прости меня за то, что я до сей поры не отдалась мужчине, не сделалась матерью, не исполнила законов древних божеств, правивших миром, понимая в точности природу человеческую! Приведи ко мне, на мою постель, славного мужа, который будет любить меня, а я буду любить его! Дай мне детей от любимого мною и любящего меня!.. Дай мне женскую силу... И она сжимала руки, переплетала пальцы, воздевала вверх ладони раскрытые... Богине служили не жрицы, а жрецы, объяснявшие это тем, что рыбаками бывают мужчины, а не женщины!.. Ещё оставалось довольно времени до явления богочеловека, поклонение которому затмило культы прежних божеств Запада и Востока, но его первые спутники и ученики, распространявшие затем его учение, были им встречены на берегу озера, потому что они были рыбаками Иудеи и поклонялись, конечно же, рыбоподобной Деркето! Ихзвали Шимон и Андреас, они уже были разочарованы в простом, как природа, поклонении Деркето, дарующей потомство мужчинам и женщинам и улов рыбакам. Андреас и Шимон желали, жаждали страстной аскезы, транса, когда открываются дивные тайны. Он и его родич и друг Иоаннес[36] дали это братьям-рыбакам. Но в годы жизни Клеопатры, в годы её горя, счастья и надежд, этот богочеловек ещё не явился...

В одном дворовом строении при храме Деркето поместили Клеопатру и Ирас. Хармиана тревожилась о ней. Но ведь гостья Иродоса и Саломеи не совершила ничего непочтительного в отношении гостеприимных хозяев. Напротив! Она поклонилась местному божеству... Теперь ежедневно она припадала к алтарю Деркето, чувствуя, как проясняется рассудок и мысли делаются чёткими... Она припомнила о том, что ни Иродос, ни Саломея ничего не говорили ей о вере иудеев. Она не видела их исполняющими обряды этой веры. То, что она знала об этой вере, заставляло её полагать эту веру враждебной женщинам, потому что эта вера иудеев не заключала в себе милосердных богинь, дарующих милость женщинам, богинь, с которыми женщина может говорить, припадая к их алтарям; нет, этих богинь у иудеев не было, один лишь бог-мужчина, скрывающий своё обличье, а возможно даже и не имеющий никакого обличья, ни звериного, ни человеческого!.. Клеопатра получила много времени для размышлений. Она не допускала к себе Хармиану. Так прошло достаточное множество дней и ночей. Ирас молилась вместе с Маргаритой, но лицо Ирас выражало, отражало некое мрачное равнодушие...

Маргарита покинула святилище Деркето в полной уверенности, что красивый Иродос уже не будет ей соблазном. Саломея встретила её дружески, но Иродоса не было. Маргарита понимала, что Саломея ждёт её вопроса об Иродосе; нарочно не говорит о нём сама, насмешница!.. Маргарита спокойно спросила о нём. Это спокойствие, разумеется, разочаровало Саломею, но она сказала, всё же поглядывая с иронией на гостью, что Иродос теперь не имеет возможности проводить с ними время:

   — ...он должен готовиться к поездке в Рим... Маргарита не в силах была ответить словами, только сделала лёгкое движение головой, показав собеседнице тонкий — нитью белой — пробор в чёрных гладких волосах, чуть даже сверкающих... Маргарита думала, зачем Иродос едет в Рим, не связано ли это, его поездка, с ней, с её пребыванием в Ашкилоне... Или он и не едет в Рим, а просто вот решил не видеть её!.. Но теперь она легко и дружески сошлась с принцессой Ашкилона, как в Александрии в своё время сошлась с Арсиноей. Втроём, Саломея, Маргарита и Эмис, играли в мяч. Разъезжали по окрестностям, и даже и достаточно далеко. Весело плескались в тинистой речке Иордан, Саломея рассказывала о царской чете, об Александре Яннае и его супруге Александре[37], правивших в то краткое время, когда Иудея была свободна от власти Селевкидов и ещё не подпала под римское правление... Наконец Саломея рассказала Маргарите, что прежде чем отправиться в Рим, Иродос навестит одно поселение в Самарии, где живёт его наложница, которой он пожаловал титул «малтики» — «царевны», она родила ему полтора года тому назад сына, нареченного греческим именем — Архелай... Маргарита должна была бы радоваться избавлению от соблазна, однако почувствовала обиду! Впрочем, она тотчас поняла, что подобная противоречивость встречается слишком часто и потому вполне естественна!.. Маргарита спросила Саломею о священных книгах иудеев; один вечер они говорили о древних иудейских царях и пророках, отличавшихся смелостью и страстностью. В другое время Маргарита, возможно, принялась бы за серьёзное изучение этих священных книг, тем более, что она уже овладела языком, то есть восприняла от молодых аристократов Ашкилона тот литературный язык, на котором были написаны священные книги... Но теперь она знала, что ей надоело читать, учиться по книгам... И ведь в Библиотеке Мусейона есть прекрасный перевод на греческий язык!..

Маргарита гуляла одна, уходила нарочно в сторону, противоположную от моря. Она шла в своём жёлтом шёлковом платье, иудейка Мири, приставленная к ней Саломеей, держала над головой египетской царицы плоский круглый шёлковый — пёстрого шелка — зонт на тонкой деревянной рукояти. Мири была немая, и это было хорошо. Ирас шла следом за царицей, далеко отставая от неё, по её приказанию. Стражники с копьями ещё отставали от Ирас, так хотела Клеопатра. Шествие медленно приближалось к этому склону каменистому. Клеопатра останавливалась и смотрела вниз. Внизу, среди травянистых зарослей паслись толстые пушистые овцы. Пастух в грубом плаще прижимал к губам простую самодельную свирель, издававшую нестройные звуки...

Здесь, в Ашкилоне, Клеопатра повела свой первый дневник, те самые «тайные записи». И вы не должны полагать, будто дневниковые заметы египетской царицы — всего лишь ловкий (а вернее будет сказать, что неловкий!) ход, приём современного романиста, желающего одарить голосом некое историческое лицо, несомненно существовавшее реально, но всё же безгласное. Нет, подобные своего рода дневники действительно существовали в древнем мире. Вот что, к примеру, пишет Плутарх в своём жизнеописании Помпея:


«В новой крепости Помпей нашёл тайные записи Митридата и прочёл их не без удовольствия, так как в них содержалось много сведений, объясняющих характер этого царя. Это были воспоминания, из коих явствовало, что царь среди многих других отравил и собственного сына Ариарафа, а также Алкея из Сард за то, что тот победил его на конских ристаниях. Кроме того, там находились толкования сновидений, которые видел сам царь и некоторые из его жён; затем непристойная переписка между ним и Монимой...»