Я верил в судьбу, и чувствовал, что судьба сведет нас вместе, и не желал этого. Я боялся притяжения, которое, как мне казалось, испытывала и она, боялся незнакомого ощущения тревоги и волнения, боялся стать источником страданий другого человека и не хотел страдать сам.
Мы встретились в теплый летний вечер, когда воздух наполнен ароматом трав, цветущей сирени и черемухи. Она стояла возле магазина, куда направлялся я, и смотрела прямо мне в глаза. И я понял, что мы оба ждали и боялись этой встречи.
– Здравствуй, – произнес я, чувствуя, что не должен был останавливаться.
– Здравствуй, – насмешливо глядя мне в глаза, ответила она, пряча за усмешкой свою боль.
– Пойдем, – сказал я, как о чем-то решенном и не подлежащем сомнению. Она на секунду задумалась, внимательно взглянула мне в глаза, потом просто кивнула и мы пошли. Просто пошли в никуда.
– Андрей, – посмотрела она на меня, – можно тебя спросить?
– Конечно…
– Почему ты сейчас ко мне подошел?
– Ты мне понравилась, – спокойно ответил я. Она согласно кивнула.
– Ты мне тоже. Зачем ты напился, и почему на вечере ко мне не подошел?
– Хотел уйти от тебя, от твоих глаз… – не стал обманывать я, тем более понимая, что она моментально почувствует ложь и фальшь.
– Я не красавица, что тебе во мне понравилось?
– Ты личность. Только меня пугает боль и тоска в твоих глазах. Ты напоминаешь надломленную розу, которая либо засохнет, либо сумеет выжить, но уже никогда не будет прежней. У тебя глаза солдата, прошедшего войну.
– А ты, наверное, мнишь себя принцем на белом коне, приехавшим спасать принцессу, – горько усмехнулась она.
– Не паясничай, – попросил я, – каждый человек сам выбирает себе судьбу, если ты выбрала себе роль принцессы, то я – не принц.
Мы гуляли с ней до утра. Нам было о чем поговорить, одинаковый подход к жизни сближал нас, мы говорили обо всем, у нас не было тайн друг от друга, мы задавали любые вопросы и получали на них откровенные ответы.
Петр, узнавший о том, что я загулял с Татьяной, неодобрительно покачал головой:
– Командир, девка она конечно видная, да только разное говорят про нее…
Мне было глубоко плевать на то, что говорили про нее. Мы встречались с ней каждый день, и нам было хорошо вместе. Мы оба не верили в любовь, в то, что сможем быть рядом и жили настоящим моментом, наслаждаясь общением друг с другом. Она рассказала про свою первую любовь. Мента. Как она гордилась, что этот высокий, красивый парень, гораздо старше ее, обратил на нее, школьницу, внимание. Как завидовали ей подружки. Как она спала и видела себя его женой. Он был ее первым мужчиной в жизни и последним, кого она любила. Однажды, когда он взял ее с собой на гулянку, где собрались его друзья менты, неожиданно его вызвали на работу. Он уехал, доверив ее своим друзьям. Ей было шестнадцать лет. Они напоили ее и изнасиловали. Она очень боялась, что он узнает об этом и бросит ее. Его друзья вызывали ее вечерами, когда он дежурил и не мог с ней встречаться, и, угрожая, что все расскажут ему, вывозили ее за село, поили и снова насиловали. Тогда она возненавидела мужчин. В деревне секрета не утаишь. О ней поползла слава последней дряни. Дурные слухи достигли и ушей возлюбленного. От чужих людей она узнала, что он женится на другой. Уже назначен день свадьбы. Тогда у ней окаменело сердце. Он приехал попрощаться с ней. Она рассказала ему правду о его друзьях. Он плакал, и спрашивал, почему она не рассказала ему сразу? В деревне вести разносятся сразу. Так она стала местной прокаженной, которую никто из местных замуж не возьмет. Уехать куда-то, нет средств и возможностей, и осталась в сердце только тоска и понимание того, что жизнь окончилась, так и не начавшись….
Нам было интересно вместе. Я чувствовал, как оттаивает ее душа, но боялся, что она привыкнет ко мне. Как говорил Экзюпери, «мы в ответе за тех, кого приручили», и я боялся, что «приручу» ее. И уехав, нанесу ей еще один удар….
Пока в один момент не понял, что мне самому не хватает ее, и не только она, но и я буду страдать без нее. Я понял, что люблю. Люблю по настоящему, зрелой мужской любовью. Как не должен любить. Потому что на войне любовь мешает. Инстинкт самосохранения тормозит и гасит боевые чувства. И вдруг понял, что устал воевать. Что я хочу обычной мещанской жизни, когда рядом любимый человек и дети. Что я хочу иметь свой дом, свой очаг.
– Андрей, ты для меня загадка, – глядя сквозь меня, произнесла она, – я не могу понять тебя. Ты настолько разносторонний человек, и в то же время ты – не счастлив.
Я удивленно взглянул на нее:
– Иногда ты удивляешь своими оценками. Да, я – не счастлив. Разве может быть счастлив человек, у которого нет цели в жизни. Который не смог сделать то, чего хотел. Которому бог не дал того, что он хотел. Видимо все, чего я хотел – было грешно….
Мы оба не заметили, как наша дружба переросла в любовь. Подходил день моего отъезда, и однажды она прямо сказала мне то, чего я боялся и ждал:
– Ты уезжаешь, – она смотрела с грустью и пониманием, – я хочу, чтобы мой ребенок походил на тебя. Я хочу от тебя ребенка.
– Черная вдова, – прошептал я, обняв ее. Она доверчиво прислонила мне на плечо голову.
– Что это значит? Ты говоришь загадками.
– Ничего, – я не хотел объяснять ей, что это жаргонное название наших групп. Групп смертников, которые редко доживают до свадеб. Людей, женатых на смерти – черной вдове. И принял решение. У меня будет ребенок. От нее. И если я вернусь из последней, предстоящей командировки в Чечню, я женюсь на ней и уйду из «Черных вдов».
И мы любили друг друга. Мы возносились на небеса, которые презирали и пред которыми преклонялись. Мы занимались любовью, не веря в любовь и счастье, и, надеясь, что они все-таки есть. И мы верили, что у нас будет сын. И мечтая под звездным небом о счастье, мы уснули с глазами, полными звезд….
Перед отъездом я оставил ей деньги на дорогу и адрес Генки в Москве. Она смотрела недоверчиво и с каким-то испугом, что это сон, который вот-вот кончится. Она должна была выехать следом за мной. Мы не успевали встретиться в Москве, потому что я должен буду уже уехать в командировку. Я сказал, что ее будут в Москве ждать.
– Береги себя – попросила она и по щеке скатилась хрустальная слезинка.
Я ничего не сказал, а лишь нежно обнял ее, привлекая к себе. Что говорить? На беспристрастных весах истории моя жизнь не дороже жизни бабочки…
Уже в поезде я вдруг осознал, что последние годы засыхал, как жалкое, срубленное дерево, лишенное всякой связи с землей, и только сильная привязанность могла заставить меня пустить новые корни в жизнь. Не имея мужества жить больше для себя и абстрактного понятия Родины, которое в последние годы становилось все более расплывчатым и неясным, я понял, что должен жить для какого-то конкретного человека. Которого люблю. И под равномерный стук колес я писал первое письмо этому человеку, который вдруг, сам того не осознавая, наполнил смыслом мою жизнь.
Август 1998 года. Москва. Онищенко Геннадий.
На днях ко мне в офис пришел коротко стриженный, с военной выправкой и жестким взглядом профессионального убийцы молодой парень. Он передал мне запечатанный конверт и целлофановый пакет с двадцатью тысячами долларов, которые попросил пересчитать. Расписки не взял, сказав, что тот, кто передал, доверяет мне. Как я и предполагал, письмо и деньги были от Андрея.
«Генка! Поверишь, или нет, но я устал воевать. Когда десятый год на войне, где меняются только декорации и лица, иногда хочется простого человеческого счастья. Чтобы рядом смеялись дети. Чтобы рядом была любимая женщина, а не продажная девка, которую утром надо выгонять из дома. Возможно, я просто сломался. Но я сам чувствую, что я уже не тот Андрей, которым был раньше. К тебе должна приехать девушка, которая, возможно, носит моего ребенка. Помоги ей. Спаси и сохрани. А я вернусь. Не забывай про Игорька. Деньги не ворованные, это мои боевые за годы войны. Андрей».
Я выматерился. Деньги мне были не нужны, но я понимал, что помощь от меня он воспримет как подачку и оскорбится. Спорить с ним я не мог. Это был единственный человек, слабее меня физически, но давивший меня своей волей. Иногда я боялся его, и мне казалось, что для него нет ничего невозможного. Его могучий дух презирал все и вся, не жалея даже бренное тело, в котором жил.
Поэтому когда секретарь доложила, что ко мне девушка по личному вопросу, я не удивился. Мне было интересно, кто она – избранница Андрея?
Она не была красавицей, но в ней чувствовалась порода, изюминка, столь привлекающая мужчин, особая гордая стать, не позволяющая разговаривать с ней неуважительно. Она смотрела на меня спокойно, с чувством собственного достоинства.
– Я вас ждал, – начал я, так как она молчала, – присаживайтесь.
– Андрей сказал правду, что я могу рассчитывать на вас? – спросила она.
– Да, – кивнул я, – в полном объеме. У вас будет квартира, машина, если захотите, то и работа.
– Спасибо, мне нужна работа, я не хочу сидеть у вас на шее.
– Извините, можно спросить? – и когда она кивнула, продолжил, – Может, это и нескромный вопрос, но, вы ждете ребенка от Андрея?
Она внимательно посмотрела мне в глаза, словно оценивая, можно ли открыться, потом просто кивнула в знак согласия.
Я берег ее как зеницу ока. Работать поставил к себе в офис секретарем и не пожалел об этом. Она все схватывала на лету, и очень скоро я не понимал, как мог раньше обходиться без нее.
Август 1998 года. Чечня. Жуков Сергей.
В селе Ичкой наш отряд занимал полуразрушенное здание бывшей средней школы, подлатанное для более или менее сносного существования и оборудованное нами по всем правилам военной науки для ведения длительной обороны. Наступать было некуда и не на кого: местные жители считались высоким руководством мирными чеченцами, так как пообещали заезжему генералу содействие в борьбе с «бандитами», накормили его шашлыком, напоили и подарили кинжал, а все обстрелы наших позиций, заминированные дороги и боевые потери списывались на залетные бандформирования.
Когда моя группа собровцев попала в засаду возле соседнего селения, причем огонь по нам велся из этого долбанного «мирного» селения, зажав нас на склоне горы, где мы были как на ладони, нас спас только неглубокий арык, куда мы залегли по уши в грязи. На наш запрос по рации об оказании помощи начальник штаба федеральной группировки, к которой мы были прикреплены, лишь орал, что откуда там могут быть духи? Объяснять было некому и некогда. Выходили из-под огня по одному, дружно прикрывая друг друга во время перебежек. Черт его знает, как, но никого не зацепило…
Так мы и жили, днями прочесывая по наводке агентуры местной милиции подозрительные дома, осуществляя пропускной режим на дорогах и выполняя кучу других задач, при этом, имея одну – единственную цель – остаться в живых. По ночам заливали тоску по далекой мирной жизни водкой, пели песни и засыпали неспокойным чутким сном с мыслями о доме и родных.
Самое страшное было то, что мы не могли понять – кто мы здесь, в Чечне, и что мы тут делаем? Все напоминало какой-то смердящий бизнес, организованный высокопоставленными чиновниками на уровне правительства, и в котором участвовал сам президент. Какие деньги проходили через Чечню – одному богу известно. Но то, что они разворовывались до последней копейки – было ясно даже нашей розыскной собаке.
А что – это удобно – взорвали мост, выделили деньги на новый. Еще раз взорвали – опять выделили. И так до бесконечности. А сколько раз в действительности взорвали, и сколько потратили на восстановление, одному богу известно. Попробуй, уследи, когда таких мостов по Чечне – куча, а кроме мостов еще и вся инфраструктура – дома, учреждения, заводы, школы….
И делался этот бизнес – на крови людей в погонах. Мы отлично это осознавали, но ничего поделать не могли. Это зависело не от нас. И нам оставалось только напиваться и обмывать косточки верхушке страны.
Обычно после третьей стопки начинались рассуждения:
– Да когда же мы из этого дерьма выберемся, мужики?
– Да никогда…. У нас страна чудес, воров, подлецов и идиотов.
– А нас ты к какой категории причисляешь, – смеется кто-нибудь.
– К идиотам конечно, раз мы сами подлецов и воров во власть избираем.
– А чего же ты сам, раз такой умный, в президенты не выдвигаешься?
– Потому что у нас честному человеку невозможно даже зарегистрироваться в кандидаты. Сколько там денег надо внести, чтобы заявиться в кандидаты? А сколько подписей собрать? А среди тех, кто имеет деньги, чтобы оплатить предвыборную кампанию, ни одного порядочного человека нет. Вот и выбираем из кучи подлецов и воров, стараясь выбрать наименьшее зло.
– Прорвет же когда-нибудь этот гнойный чирей?…
– Сомневаюсь…. У нас дерьмо возведено в ранг закона. Даже термины соответствующие появились – президент и его «семья», мэр и его «семья», директор завода и его «семья». Тьфу ты. А этот мэр, с какой-нибудь фамилией типа Лужайкин, считает избравший его город своей лужайкой, на которой пасется он и все его многочисленное стадо. Ему даже воровать не надо. Махнул шашкой – и все финансовые потоки города пошли через банк, где в совете учредителей сидит мэрская жена.
– Какая-какая? Мерзкая?… – хохочут собры.
– Не мерзкая, а жена мэра, дурни! Махнул второй раз – и всеми поставками продуктов в муниципальные учреждения занимается фирма, где директором является племянник мера. Или, если вам нравится – мэрский племянник. И так до бесконечности, машет, машет шашкой…. Бедолага…. Правосудие – карманное. Какой-нибудь прокурор Гавнюков на побегушках. И такая система везде – от малюсенькой фирмочки до президента. Это вам не террористов в сортирах мочить….
Как-то в один из дождливых августовских вечеров, в которые на улице бродят чистые свиньи и куда-то спешат грязные люди, а сама погода наводит тоску и грусть, меня вызвал командир нашего сводного отряда. Когда я вошел и по военной привычке начал докладывать, он устало махнул рукой:
– Присаживайся…
Минуту помолчал, о чем-то задумавшись, потом безо всяких предисловий спросил:
– Про «Черных вдов» слышал?
Я насторожился:
– Да, ГРУ…
«Черные вдовы» представляли собой мобильные группы офицеров ГРУ, состоящие из трех человек и выполняющие самую черную работу в Чечне. Про них ходило немало легенд, к части из которых я относился скептически, а остальные принимал на веру, так как действовали они в основном в тылу противника, выполняя самые невероятные задания и расплачиваясь за это страшнейшими потерями. Говорили, что за год в «Черных вдовах» обновляется до 80% личного состава: кто погибает, кто пропадает без вести, а у кого и «крышу срывает»… Не знаю, кто придумал им такое название, но лучше действительно не придумать. Черная вдова – смерть, и все они были женаты на смерти, которая ходила рядом с ними рука об руку.
– Завтра в 20:00 встречаешься с командиром группы «Черная вдова». До особого распоряжения отвечаешь за организацию взаимодействия с ним, то есть поступаешь в его полное и безоговорочное подчинение. Какие задачи придется выполнять, не знаю, он сам их поставит завтра. Выбрал тебя, как наиболее опытного командира… Людей береги. Ох, и не нравится мне эта «черная вдова», с ней в такое дерьмо можно вляпаться. До завтрашнего вечера твоя группа освобождается от всего, готовьте оружие и снаряжение. О задаче никому ничего не говорить, – он взглянул на меня усталыми и красными от хронического недосыпания глазами, – иди.
Вышел я от командира отряда немного озадаченный и злой, не люблю работать на кого-то, когда тебя пытаются заставить сделать всю черновую работу, а заслуги потом приписать себе. В то же время по крови побежал адреналин и я чувствовал себя борзой, взявшей след матерого волка.
После службы в Афганистане не могу смотреть современные боевики про войну. Снимают их те, кто о войне имеет самое далекое и неверное представление. Причем на роль героев подбирают актеров, абсолютно не подходящих для этого. Сплошная фальшь в их движениях, поступках, интонациях произносимых фраз не вызывают ничего, кроме отвращения и неуважения. При первом же взгляде на Сергея Бодрова из «Брат-1,2» видно, что он не то что никогда не был в критической ситуации, а вряд ли когда-нибудь вообще напрягался по настоящему хотя бы в спортзале. Но для уровня умственного развития школьников и студентов фильмы прошли на «ура». Мы же, профессионалы, смотрим их как херовенькую сказочку.
Следующий день пролетел незаметно в хлопотах и заботах. В 18:30 я прибыл к командиру, чтобы доложить о готовности и обговорить дальнейшие действия. Наш разговор прервал телефонный звонок. Командир ответил, обронил в трубку: «Хорошо», посмотрел на меня:
– Прибыли….Жди здесь, пойду гостей встречу.
Когда открылась дверь, и в комнату вошли прибывшие, я не поверил своим глазам. Следом за командиром, ленивой кошачьей походкой, под которой чувствовалась тигриная реакция и ловкость, и которой обладал один-единственный знакомый мне человек, вошел Андрей. Он практически не изменился за десять лет разлуки, такой же молодой, те же умные озорные глаза и та же презрительная улыбка на тонких губах. Казалось, что он презирает окружающих за то, что они глупее его, но мало кто знал, что это было правдой, и презирает он не других людей, а свои слабости и страсти, с которыми борется всю свою жизнь. И только посеребренные сединой виски говорили о перенесенных им испытаниях.
Я обхватил Андрея и закружил по комнате, чувства мои метались, а мысли путались. Он держал себя в руках, и только когда я отпустил его, насмешливая улыбка скривила его губы:
– Потом поговорим.
Август 1998 года. Чечня. Коренев Андрей.
Задача, поставленная перед группой, была не очень сложной, но именно на таких мероприятиях сгорело немало наших людей. Агентурная работа в Чечне проходила в условиях клановой борьбы, кровной мести, борьбы за власть между полевыми командирами, в обстановке постоянно меняющихся политических ситуаций и прочих факторов. Завербованные агенты зачастую были двойные, подставные, другие же в силу отсутствия опыта попадались в сети контрразведки духов, после чего те старались заманить в засады наши спецподразделения и уничтожить, а если повезет – взять в плен.
Агент «Фикус» был проверенным и ценным кадром, благодаря которому нам удалось провести несколько результативных мероприятий. За последние полгода он первый раз вышел на связь и назначил встречу в условленном месте. Место находилось в лесистом ущелье недалеко от его родного аула, куда он периодически выходил из своего отряда на отдых, и где можно было при соблюдении конспирации и определенной сноровке выйти с ним на прямой контакт.
Моя тройка была слаженной и сработанной группой, которую я сформировал и выпестовал с ноля, начиная с базы ГРУ в Подмосковье и заканчивая несколькими удачными операциями здесь, в Чечне.
В селе Ичкой мы должны были организовать взаимодействие с собрами, совместно с которыми под видом обычного рейда выйти для проверки паспортного режима в соседний с местом конспиративной встречи аул. Только в него моя группа не войдет, а высадится по дороге, после чего ноги в руки и марш-бросок по горам к месту встречи.
Когда командир сводного отряда, уставший и злой подполковник с красными глазами, встретил меня и повел к себе, попутно рассказывая о подготовленной группе, названная им фамилия командира группы собров, отвечающего за мое прикрытие, кольнула сердце. Жуков… неужели Серега?…
Да, это был он, постаревший, погрузневший как матерый зверь, с типичной спецназовской прической типа «площадка» под Ван Дама. Он узнал меня сразу, секунду недоверчиво рассматривал, после чего обхватил руками и закружил по комнате. Его командир и мои мужики с удивленными улыбками смотрели на нас, и я разжал его руки:
– Потом поговорим… Сергей, давай определи сначала моих мужиков, накорми, спать уложи… – он смотрел на меня с такой радостной глупой улыбкой, что я не выдержал и сам засмеялся, – и наливай, а то уйду…
Потом мы сидели, немного пили и много говорили. Каждому было, что рассказать о себе, об общих друзьях и знакомых…
– Как Максим? – вдруг спросил Сергей, – Куда после Германии попал? Где сейчас…? – и увидев мое лицо, замолчал, – что случилось?
– В Буйнакск он после Германии попал…. Нет больше Максима. И жена погибла. Чудом сын остался жив. Выживу, сам – усыновлю. Пока не разрешают. Добился, чтобы перевели его в детский дом в Подмосковье, Генка из Москвы к нему мотается, отвечает за него…. Он сейчас по нашим меркам неплохо в Москве сидит, свою фирму открыл, дела в гору идут. Коммерсант хренов.
Мы говорили допоздна. Обменялись адресами. И решили, что завтра, после операции, договорим. По старенькому черно-белому телевизору шел вечерний выпуск новостей и о чем-то бодро трепался Ястржембский.
– Ну и фамилия у него, – покосился Сергей, – никак не могу запомнить название его должности.
– Зачем тебе это надо? – улыбнулся я, – Главное, что все понимают его обязанность – возвеличивать президента и втаптывать в грязь его врагов. Лгать про Чечню. Аж слушать противно. Только и талдычат, что мы выполняем свой долг. Обычно на долг ссылаются, когда чего-то стесняются. И никто не хочет думать о том, что мы можем сотни раз брать Грозный, выигрывать сражения, но не сможем покорить целый народ.
Утром следующего дня мы двумя БТРами тронулись в путь. Свежий утренний ветер приятно обдувал лица, щекотал ароматами спелой травы и листвы. Война казалась нереальной, настолько все было мирно и красиво. Только серьезные лица спецназовцев, напряженно всматривающихся в густые заросли говорили о том, что эта красота в любой момент может взорваться автоматной очередью или разрывом гранаты.
На повороте возле горной речки моя группа соскочила с машин и растворилась в лесу. Время \"Ч\" пошло. У нас было в запасе шесть часов. Через шесть часов, на обратном пути Сергей с собрами должен забрать нас в этом же месте.
Мы шли с максимальной скоростью, позволяющей оценивать обстановку и слушать лес. За несколько километров до места контакта, что – то меня насторожило. Не могу объяснить что именно…. Это чувство у меня стало появляться еще в Афганистане. Экстремальный разум, который предупреждал об опасности. И которым нельзя пренебрегать. Интуитивно я чувствовал опасность, то, что может нести смерть….
Я остановился. Сзади в спину ткнулся Петро, 2-й номер, за ним Коля, 3-й. Я приложил палец к губам и знаком показал им слушать каждому в своем направлении. Через несколько минут мы сомкнули головы в кружок.
– Что слышали?
– Да вроде бы все чисто. Только…
– Что только? – мне было важно получить подтверждение своих ощущений.
– Тише становится, а в том направлении, куда идем, что – то уж слишком тихо, даже птицы не щебечут.
Я задумался. По карте до точки контакта оставалось около двух километров. Если бы я организовывал засаду, то начал размещать посты наблюдения за противником как раз где-то на этом же расстоянии. Все сходилось. Впереди ждала смерть, она и разогнала все живое в округе.
Развернуться и уходить было нельзя. Свои ощущения к отчету о проведенном мероприятии не пришьешь, начальству причину не выполненного задания не объяснишь. Получить подтверждение засады на месте встречи с проверенным агентом можно только чьей – то, в лучшем случае – кровью, в худшем – смертью.
Оставалась надежда, что нас еще не обнаружили и можно спасти своих людей.
– Петро, остаешься за старшего. Дальше я пойду один. Сейчас аккуратно, тихонько выходите вон к тому хребту и ждете меня возле ручья. Если все нормально, то через два часа встретимся.
– А если не нормально? – Петр задумчиво смотрел на меня.
– То выходите сами к месту эвакуации и дальше по плану. Самим в героев не играть, если там засада, то лучше быть одному трупу, чем трем, – я начал говорить жестко, в приказном тоне, что допускал крайне редко, в исключительных случаях.
– Вообще командир должен командовать, а не совать голову к черту в пасть. Давай лучше я пойду, – уверенно взглянул на меня Петр, – не переживай, не подведу.
– Я кстати тоже не отказываюсь, – улыбнулся Николай.
– Так, хватит в демократию играть, будете командирами – будете принимать решения, а сейчас – вперед. И мужики – если что – уходите. Так мне легче будет….
– Командир, прекращай, все нормально будет, мы тебя еще женим, – глаза мужиков смотрели с грустью, каждый понимал, что это война – и что будет через минуту – одному богу известно.
Я уходил в неизвестность и спиной чувствовал взгляды друзей. Солнце пробивалось сквозь густую листву деревьев и ласково подбадривало, но это было чужое солнце, и оно светило не для меня. Чем ближе я подходил к месту встречи, тем сильнее чувствовал угрозу, притаившуюся в лесу.
Вот в просвете деревьев промелькнула просека, на противоположной стороне которой возле старого пня меня должен ждать связной. Пока что враг ничем не обнаружил себя. Ну что же, поиграем в дурачка…. Я внимательно осмотрел местность и выделил места, где бы расположил своих людей, если бы организовывал засаду. Выбрал место для себя, где можно было подольше продержаться в одиночку, еще раз наметил план действий. Ну что – с богом!
Дальше продвигался, уже особо не таясь, только изображая конспиративность и периодически давая назад загадочные сигналы воображаемым напарникам. Приближаясь к пню, заметил, что возле него сидит знакомая фигура – «Фикус»! Неужели все нормально? Я поднялся и в открытую пошел к нему. Под ногой громко треснула ветка, но осторожный «Фикус» даже не вздрогнул, и я понял, что он свое уже отбоялся…
Счет шел на секунды, я знал, что обнаружу через несколько мгновений – перерезанное горло или удавку на шее «Фикуса». И решил начать первым. На ходу, неторопливым движением, как на занятиях по огневой подготовке, разогнул усики на чеке гранаты всех времен и народов Ф-1, спокойным движением вытащил кольцо, и, испытывая странное мазохистское удовольствие оттого, что, скорее всего враг еще не уверен, что я раскусил его и потому не понимает, что я делаю, и поэтому даст мне сделать это, широко размахнувшись, швырнул гранату в место предполагаемой засады.
Последующий мой прыжок к выбранному месту, чья-то автоматная очередь, маты на чеченском и русском языках и взрыв гранаты практически совпали во времени. По чьим-то стонам и крикам я с удовлетворением понял, что не все успели спрятаться от смертоносной гранаты.
– А вы как хотели, а кому щас легко? – чувство страха пропало, мощный приток адреналина наполнил тело знакомым ощущением легкости, злобы и азарта. Чечены были со всех сторон. Как я и предполагал, уходить было некуда.
* * *
Петр с Николаем смотрели в спину командиру. Нехорошее предчувствие тревожило душу.
– Ты думаешь, он нас бы бросил? – Николай вопросительно взглянул на Петра.
– Нет. Он бы все сделал, чтобы спасти нас, даже ценой своей жизни. Что он и делает сейчас, – Петр повернулся, подхватил снаряжение, – пошли.
От души напившись горной холодной воды, они залегли недалеко от ручья, замаскировавшись в указанном командиром месте. Ожидание было тягостным. Оба напряженно вслушивались в тишину, руки лежали на оружии, как будто они были с командиром рядом, готовые прикрыть его огнем.
Гулкое эхо взрыва, сопровождаемое лающими автоматными очередями, разбило тишину как елочный стеклянный шар.
– Эфка, командир, – они переглянулись. Командир был жив, что подтверждалось то затихающей, то разгорающейся перестрелкой.
– Выходи на связь, группу поддержки сюда и военных на блокировку района, – команда Петра была излишней, Николай действовал четко и быстро.
– Аргон, я – Курьер, прием!
– На связи Аргон! – моментально отозвалась станция.
– У нас ситуация семь, как понял?
– Понял вас – ситуация семь, ваши координаты?
– 19-31.
– Понял вас – 19-31, ждите.
– Марс, я – Курьер, прием!
– На связи! – взревела рация голосом командира группы собров.
– Выходите на контрольную точку!
– Уже идем!
Петр взглянул на Николая. Машина была запущена в действие, но она была такая громоздкая и неуклюжая, что приходилось глубоко сомневаться, что командир сможет столько продержаться. Реально вся надежда была на собров, которые могли выйти сюда минут через сорок. Когда же военные перекроют этот район, от боевиков и следа не останется. Еще надежда была на вертолет, но и ему для прибытия на прикрытие командира с воздуха потребуется минимум час – полтора.
– Николай, встречай собров, я – к командиру!
Николай взглянул Петру в лицо, понял, что спорить бесполезно, кивнул головой.
* * *
– Русак! Жить хочешь – сдавайся!
– Ага! Без ушей, без носа, с набитым арбузными корками вместо кишок животом, – пробормотал я себе под нос, – зашибись, хочешь – живи, не хочешь – не живи!
Жить хотелось, но хоть надежда и умирает последней, я понимал, что еще живу только потому, что мне дают жить, так как хотят взять живым. Патроны экономил, стараясь, чтобы их хватило на как можно большее время.
– Урус, ложи ствол, мы тебя не тронем!
– И ждет меня горячий чай, теплая постель, нежный поцелуй…. А вот хрен вам, с бородатыми не целуюсь… – ерничал я себе под нос, периодически постреливая в сторону подозрительных звуков, так как высунуть голову из-за дерева и оглядеться, мне не давали, зажимая плотным огнем, – и вообще, мне мама с незнакомыми дяденьками не разрешает разговаривать.
Долго так продолжаться не могло, когда чечены поймут, что меня им не взять, меня просто уничтожат. Пока что они по моим очередям неплохо определяли, где у меня приблизительно находится голова, и прицельно шквальным огнем лупили туда, где у меня должны были находиться конечности. Им удалось зацепить мне правую ногу и левую руку, но не сильно, так как я вполне мог ими шевелить, по крайней мере, кости были целы.
Внезапно огонь стал плотнее, бить стали на поражение, и я понял, что отведенное мне на раздумье время кончилось. Или кончилось их время, отведенное для захвата меня. Не могут же они сидеть и месяц ждать, когда я созрею.
Когда в ход пошли гранаты, и меня контузило, я потерял отчет времени и контроль над своим телом. Это было самое страшное – попасть в плен. Непослушное тело еще немного слушалось, с трудом нажимая на спусковой крючок АКС и куда-то стреляя. Я не заметил, как кончились патроны. Все плыло словно в сильном тумане, кровь хлестала из меня как с решета, когда я достал последнюю, «мою» гранату.
Чечены подходили ко мне осторожно, наставив стволы и что-то по своему гыргыча. Я лежал на боку, с неестественно подвернутой под себя правой рукой, весь в крови, грязи и соплях, и мне было на это глубоко наплевать. Я лежал и смотрел на небо, по которому куда-то бежали такие красивые белоснежные облака. И вдруг осознал, что моя Родина там, где проплывают эти прекрасные облака, и что скоро я буду там.
Я не увидел, а скорее почувствовал, что кто-то подошел и хочет помешать мне любоваться этими белокрылыми лошадками.
– Умри, шакал, – пролаял рядом чей-то гортанный голос.
Я попытался изобразить улыбку и последним усилием откинулся на спину, освободив правую руку, из разжавшейся кисти которой выкатилась Ф-1.
– Орлы живут не только в горах, – прохрипел я, но кажется, меня никто не услышал…
* * *
Петр мчался во весь опор, надеясь успеть на подмогу к командиру. Он понимал, что и вдвоем они не спасутся, но была надежда на то, что он сможет сбить их с толку, отвлечь от командира часть духов на себя, протянуть время, а там, дай бог, и собры подтянутся.
И из-за торопливости нарвался на духовский пост прикрытия. Бой шел совсем близко, когда что-то ударило его в грудь, и уже падая, он услышал звук выстрела. Пуля прошла по касательной к груди, скользнув по ребрам и пропоров кожу.
Он переполз в ложбинку между деревьями и дал очередь в направлении, откуда стреляли. Его сразу заставили вжаться в землю, открыв шквальный огонь. Петр высунул автомат и опять дал очередь, и пока противник поливал это место, по ложбинке пополз выше.
Командир был жив, что подтверждалось усилившимся автоматным огнем и разрывами гранат. Внезапно огонь утих. Тишина была страшной, неужели все?… Внезапно разорвавший тишину мощный взрыв гранаты раскатистым эхом полетел по горам и Петр понял, что командира больше нет.
Слезы и ненависть душили его. Он стрелял короткими очередями, надеясь, что теперь пришел и его черед. Надеясь, что теперь духи придут и за ним. И страстно желая этого, надеясь задержать их, пока не подойдут собры и не будет оцеплен район, чтобы ни один дух, виновный в смерти командира не ушел. И понял, что они уходят. Его сдерживал огнем один противник, и тот, судя по удаляющимся выстрелам, тоже начал отходить.
Август 1998 года. Чечня. Жуков Сергей.
Я не знал, что обозначает у гэрэушников ситуация под номером семь, но по голосу Андрюшиного подчиненного понял, что случилось что-то экстренное. Поэтому, когда он вызвал меня и дал команду выходить на точку высадки, мои собры уже запрыгивали на бэтээры под удивленные взгляды местных жителей.
Водилы выжимали из машин все, что могли. Бэтэры рычали как раненые звери, и я молил бога, чтобы они выдержали. На условленном месте нас ждал Николай, и по его окаменевшему лицу я понял, что дела плохи.
– Что случилось, где Андрей?
– Засада, командир отход прикрывал….
Николай повернулся, и мы цепочкой рванули за ним. Через несколько километров ветер принес запах недавнего боя. Мертвая тишина говорила о том, что он окончился, но выжил ли кто в нем?…
Когда мы вышли на место боя, возле изуродованного тела Андрея на коленях стоял окровавленный Петр, по щекам которого текли слезы.
– Немного не успели… – прошептал он.
Я упал рядом с ним на колени, обнял голову Андрея и зарыдал, нисколько не стесняясь своих чувств и слез.
* * *
Командир сводного отряда налил фээсбэшнику и себе по полстакана водки. Не чокаясь, выпили, занюхали хлебом.
– Короче, дал он им просраться. Хоть и погиб, с места боя чечи унесли пять трупов, еще двое по дороге скончались, сам полевой командир Абдулла тяжело ранен, неизвестно, выживет или нет, – фээсбэшник прикурил, глубоко затянулся, – не зря мужики свой хлеб едят…
– И кровью ссат, – добавил командир сводного отряда….
1999 год. Москва. Онищенко Геннадий.
Мне никогда не забыть тот страшный день, в конце августа прошлого года, когда позвонил Сергей. Он не знал, что у меня секретарем работает невеста Андрея, и попросил соединить со мной. Она, узнав, что звонят из Грозного, немедленно соединила, а сама осталась прослушивать линию, в надежде услышать новости об Андрее. Услышала….
– Генка, Андрей погиб… – сдавленно произнес Сергей, – почти у меня на руках умер….
Я не успел ничего сказать и ничего сделать, как услышал приглушенный стон и звук упавшего в приемной тела.
– Перезвони мне через час, – крикнул я в трубку, – я тебе все объясню…
Я бросил телефонную трубку и кинулся в приемную. Татьяна лежала на полу, ее белое как снег лицо с закушенными до крови губами было сведено судорогой, тело била мелкая дрожь и изо рта на каких-то высоких тонах вырывался не то вой, не то крик, идущий из глубин тела и души.
Подхватив на руки, я аккуратно переложил ее на диван, налил стакан воды и попытался влить сквозь сжатые зубы. Вода лилась мимо ее рта, но, понемногу попадала, заставляя захлебываться, сбивая дыхание и постепенно переводя Татьяну от истерического припадка к рыданиям.
Следующие дни были днями боли и страдания. Казалось, что ее душа умерла, она не разговаривала и ничего не ела, сидела, уставившись в одну точку, и была где-то за гранью сознания.
Татьяна не слышала, что ей говорили, и иногда я боялся, что она сошла с ума. Кормить ее приходилось почти что силой. Я никогда не видел, что человек может сгореть за несколько часов, как свеча. И больше всего боялся, что, сгорая, она сожжет ту махонькую жизнь, что зародилась в ней. Которая была кровью и плотью Андрея. И которую надо было, во что бы то ни стало сохранить.
Потом на мой адрес пришло письмо от Андрея. Для Татьяны. Это страшно, получать письма от погибших друзей. Я долго раздумывал, отдавать его ей, или нет, а потом понял, что должен отдать. Это письмо для нее, и она сама должна решить, читать его или нет. Или выждать.
Она читала его при мне. Потом отдала мне этот листок бумаги из обычной ученической тетради, и пока я читал, тихонько рыдала.
\"Здравствуй, принцесса! Почему-то возникло острое желание написать тебе письмо, хотя я не любитель писать…. Все самое главное я скажу тебе при встрече, самые нежные и ласковые слова приберегу, а сейчас просто хочу сказать тебе спасибо, за то, что ты есть. С того момента, как мы увиделись, ты стала смыслом моего существования, ты, и только ты, стала предметом моих дум, волнений и тревог, смыслом моей жизни, полной разочарования и презрения ко всем и ко всему. Что влечет меня к тебе? Что составляет основу этого чувства, назвать которое, иначе, как любовь, я не могу? В своей жизни я встречал девушек и красивее тебя внешне, но ни к одной из них я не испытывал того, что испытываю к тебе. Страшно подумать, насколько случайна была наша встреча, как больно и долго я шел к тебе, пока, наконец, не встретил. К счастью мы поняли, что очень нужны друг другу и от этого никуда не деться. Ты единственная, кто сумел заставить меня поверить, что я кому-то нужен, что кому-то трудно без меня, и я всем сердцем и душой доверился тебе. Ты единственная, кому я произнес слова «Я люблю тебя…». Милая, любимая, своенравная, – я люблю тебя, и только тебя, это правда. Мне не жить без твоих глаз, без твоей улыбки, без твоего взгляда, в котором соединились дьявол с ангелом, чтобы сильнее очаровать меня. Ты стала для меня тем единственным цветком, без которого все звезды на небе для меня погаснут… Любовь моя, светлая песнь моей жизни! Что бы ни случилось между нами, я буду любить тебя вечно…
P.S. Как тебя встретила эта большая обезьяна по прозвищу Гена? Ты скажи ей, что если плохо встретила, то я приду, и ноги ей повыдергиваю, так что будет ниже меня ростом\".
Я чуть не плакал. Лучше бы он повыдергивал мне ноги.
Я ничего не мог понять. Нет, я понимал, что потерял друга, который осознанно пошел на смерть. Но ради чего? И не зная ответа, я не мог и не хотел осуждать Андрея. Быть судьей и с превеликим удовольствием корчить из себя саму справедливость может каждый. А чтобы появился герой, требуются века. Коренев пошел на смерть, потому что родился не в свое время. И, невзирая на все свои споры с Андреем, не одобряя его смерть, я считал его мудрым. Которых мало, потому что от окружающей действительности они либо кончают жизнь самоубийством, либо пьют, чтобы заглушить голос мысли. Андрей выбрал смерть во благо Родины, которая предала его. Выбрал в тот момент, когда все же решил попытаться жить дальше….
Татьяна была сильной женщиной. В чем-то она очень напоминала Андрея. И материнский инстинкт победил ее боль. Она носила траурные черные цвета и почти ни с кем не общалась, за исключением меня. Она жила памятью Андрея, ради его ребенка.
И вот однажды я предложил Татьяне поехать со мной в детский дом к сыну Одинцова, Игорьку, рассказав о трагедии, произошедшей с ним. О наших с Андреем планах, что кто первый обзаведется семьей, усыновит его. И, наконец, надо было сообщить мальчику нерадостную весть. Татьяна поняла, что я боюсь брать ее, так как не знаю, как она снова переживет свою боль, сообщая подростку о гибели Коренева, и прямо сказала:
– Я тоже поеду. Ты не бойся, я выдержу. Я сильная. Если Андрей хотел его усыновить, значит, он и мой сын….
Игорек выбежал к нам радостный, с ходу обнял меня и вопросительно взглянул на Татьяну.
– Это жена дяди Андрея, – произнес я, и лицо мальчишки засветилось от удивления и радости.
– А дядя Андрей, когда приедет? Он же опять в Чечне? В командировке?
Я беспомощно посмотрел на Татьяну, из глаз которой покатились слезинки. Игорь переводил свой вдруг окаменевший взгляд с одного на другого и неожиданно фальцетом закричал:
– Ну что вы молчите!?….
– Не приедет он, Игорь…. Погиб дядя Андрей…. – Я обхватил забившегося в истерике подростка и прижал к себе. Игорек долго плакал, потом отстранился от меня и тихо произнес:
– Пойду я, дядя Гена, простите меня…. Хочу побыть один.
И сгорбившись, словно маленький старичок, направился к дверям детдома…. Я смотрел ему вслед и чувство вины за что-то, что не делал, но мог предотвратить, грызло меня изнутри. Я повернулся, взял Татьяну под руку, и мы направились к выходу.
– Господи! – сквозь слезы простонала она, – За что это все нам!…
* * *
Татьяна видимо не знала и не понимала, насколько мы с Андреем были дружны, потому что раз собравшись с мыслями, она обратилась ко мне:
– Геннадий Григорьевич, как я понимаю, нас теперь ничего не связывает? – ей было трудно говорить об этом, – И мне надо собираться домой?
– Татьяна, – огорченно покачал я головой, – девочка! Тебе самой решать. Если ты считаешь нужным уехать, и тебя там ждут – уезжай. В сейфе лежат двадцать тысяч долларов, которые оставил тебе Андрей, ты их можешь забрать в любую минуту. Андрей мне был ближе родного брата. Я – офицер, хотя у меня сейчас и нет погон, но живу я по офицерскому кодексу чести. Андрей – тоже офицер, до кончиков ногтей, порядочный настоящий офицер. Если бы таких было в армии побольше, армию никогда не втоптали бы в грязь, как сейчас. На таких, как Андрей, армия и держится…. Я усыновлю Игоря, и если ты оставишь ребенка, усыновлю и его. Это мой долг перед ними. Перед настоящими людьми. Перед моими друзьями. Перед Максимом и Андреем. И я знаю, что окажись они на моем месте, любой из них поступил бы так же. Я хочу, чтобы ты осталась. Я могу, и создам вам все условия для нормальной жизни. Но насильно я тебя удержать не смогу.
Татьяна выслушала ответ молча, ни разу не перебив.
– Спасибо, – она прямо и открыто взглянула мне в лицо, – меня никто не ждет. И если вы позволите, я хотела бы остаться.
Оба вздохнули с облегчением, как будто сняли с души тяжелый камень.
Она продолжала работать у меня. Смерть Андрея сблизила нас, и мы часто просто по дружески беседовали. Она рассказала грустную историю своей жизни, и как солнечным лучом в ее темную жизнь ворвался Андрей. Она советовалась со мной, что купить будущему малышу, и мы подолгу бродили по магазинам в поисках необходимого для будущего человечка. Она была счастлива и поделилась со мной, когда почувствовала шевеления плода, и у нее на лице были написаны гордость и удивление от непривычных ощущений.
Каждую неделю мы бывали у Игоря в Подмосковье, и тот был очень рад, узнав, что после Андрея останется ребенок. Он постепенно привыкал к тяжелому известию и как-то даже рассказал нам, что помнит, как просил у папы с мамой братика или сестренку, и как родители все не могли насобирать денег на их покупку. Игорек поклялся, что он будет этому малышу вместо старшего брата, и никому не даст его в обиду.
Беременность протекала нормально и в марте, когда подошел срок рожать, я отвез Татьяну в роддом. Названивал туда каждый час, беспокоясь за нее и, боясь пропустить рождение малыша. На УЗИ не смогли определить его пол, но Татьяна была уверена, что это будет сын, как хотели они с Андреем. Мы с Татьяной не обсуждали имя малыша, так как оба как само собой разумеющееся понимали, что это будет только Андрей. В память об отце.
Татьяна родила сына. Роды прошли без осложнений, что меня обрадовало, слишком много ужасов рассказывали знакомые про загрязненность окружающей среды и как следствие этого различные болезни, мутации и прочую ерунду. Я радостный, как настоящий отец, бегал к ней в роддом, передавая заказываемые ею гранаты, яблоки, соки и с волнением дожидаясь кормления малыша, чтобы увидеть этот маленький комочек в окне третьего этажа, где лежала Татьяна.
2001 год. М-ск. Онищенко Геннадий
После гибели Андрея мы ни разу не были на его могиле. Сначала потому что Татьяна ждала ребенка, и я боялся за нее. Потом, потому что малыш был слишком маленьким, и мы хотели, чтобы он немножко подрос. Общая боль сблизила нас с Татьяной, и я вдруг понял, что она мне не безразлична, и когда Андрюшеньке исполнился год, рана после смерти Андрея на сердце немного зарубцевалась, я спросил ее:
– Татьяна, извини, может быть, я слишком рано об этом спрашиваю, но я хочу, чтобы мы с тобой расписались. Чтобы Андрюшенька рос с отцом. Чтобы усыновить Игорька. И вообще, потому что люблю тебя.
Она не удивилась. Она подошла ко мне, взяла мою руку в свои ладони и прижала ее к губам.
– Ген, я тебе слишком многим обязана, чтобы отказать. У меня нет на это права. Но что самое главное, – ты мне тоже нравишься….
Так вот и сложилась наша семья. Необычная семья. Мы были ближе друг к другу, и дороже, чем в обычной семье. Нас сплачивала любовь, дружба и кровь – и этот сплав был крепче любой стали, потому что в нем не было места лжи, предательству и недоверию.
Потом была долгая и нудная беготня по различным инстанциям, сбор огромной кипы различных справок и рекомендаций для усыновления Игорька. Ремонт его комнаты. Устройство его в школу. Но эти мучения были ничто по сравнению с той радостью, которую испытали мы, когда Игорь вошел в наш дом. Это было ничто по сравнению с тем, что я испытал, когда в школе Игорь с гордостью сказал, показав на меня – мой папа. Когда Андрейка произнес свое первое слово, и оно было – папа. И когда мы вчетвером гуляли на улице.
И острая боль пронзила мне сердце, когда Игорь твердо сказал, что он будет поступать в суворовское военное училище. Как отец. Как дядя Андрей. Что он тоже будет кадетом. Все кричало во мне: «Нет!», но я понимал, что не смогу переубедить его, и не имею на это морального права. Боже мой! Неужели для него понятия – дружба, Родина, честь, тоже будут превыше всего?
Сейчас же мы вчетвером дружной семьей ехали в гости к бабушке. К бабушке, которая даже не подозревает, что у нее есть такой красивый и прекрасный внук. Которая не знает, что у нее теперь такая большая и дружная семья.
Мы приехали рано утром в небольшой городок М-ск, высадились с поезда и взяли такси. Я назвал адрес, таксист сразу загнул цену, видимо раза в два превышающую обычную и когда я согласно кивнул, распереживался, что мог бы запросить и больше.
Мама Андрея жила в обычной старенькой пятиэтажной хрущевке. Мы позвонили в обитую дерматином дверь, и она распахнулась почти что сразу, как будто нас ждали. На нас спокойно и внимательно смотрела маленькая сухонькая пожилая женщина, с горькими складками морщин у глаз и рта.
– Вам кого?
– Мы к вам, Ирина Владимировна, – неловко улыбнулся я, – не знаю, слышали ли вы обо мне, я с Андреем учился в училище, потом служил с ним в Туркмении, затем….
– Вы – Геннадий! – всплеснула она руками, – Заходите, что же вы у порога стоите!
Она схватила наши вещи, стараясь помочь нам занести их, и не зная как еще услужить. Достала кучу стареньких детских книжек для Андрейки и Игоря. Потом побежала на кухню, и скоро по квартире поплыл запах свежеиспеченных блинов.
Пока она накрывала стол, мы смотрели альбом с фотографиями. Альбом лежал на столе, и сразу чувствовалось, что его отсюда не убирают. Я понял, что мама Андрея до сих пор каждый день живет памятью о сыне, каждую свободную минуту разговаривая с ним. Боже мой, сколько слез хранил в себе этот старенький альбом, сколько обращений к богу и проклинаний его. Мы листали альбом и у Татьяны в глазах стояли слезы. Везде был Андрей. Она протянула мне детскую фотографию Андрея, где он был запечатлен в возрасте двух лет, и я поразился их сильному сходству с сыном.
Потом мы сели за стол и Ирина Владимировна расспрашивала меня про мою жизнь, где я работаю сейчас, и как мне нравится работа. Я отвечал, а сам не мог собраться с мыслями, чтобы выложить ей все.
В разговоре она постоянно упоминала Андрея, что он делал и как говорил. В глазах стояла не утихающая боль и когда она начала жаловаться, что так и не женила его и осталась без внуков, я перебил ее.
– Ирина Владимировна, вы только не пугайтесь, и не волнуйтесь, – она испуганно замерла, внутренне сжавшись, и я продолжил, – есть у вас внук.
Она недоверчиво смотрела на меня, в глазах читался вопрос: как и где?
– Вот он, – я взял Андрейку на руки, – сын Андрея – Андрейка.
И тут она поверила. Такими вещами вообще не шутят, а сходство сына с внуком было поразительное. Она заплакала, упала на колени, затем крепко обхватила его руками и прижала к себе. Андрейка ничего не мог понять, лишь с удивлением смотрел на эту плачущую тетю. Татьяна встала со стула, по ее лицу бежали слезы. Она подошла к матери Андрея и обняла ее с Андрейкой. Две женщины рыдали, и в их плаче была вся наша жизнь и вся вселенная, – горечь и боль утраты, любовь и ненависть, жажда жизни и смерть, вера и разочарование, надежда и отчаяние.
Мы сидели с Игорем на диване, сжав зубы, ведь мужчины не плачут, ведь слезы не красят солдат. Но, наверное, что-то попало в глаза, потому что нет-нет, да кололо их, выдавливая у нас скупые мужские слезы….
Эпилог.
31 декабря 2001года. К-ск. Жуков Сергей
До наступления Нового года осталось пять минут. После новогодних праздников я со своим отрядом уезжаю на замену в Чечню. А сейчас сижу один в арендуемой мною холостяцкой квартире и медленно напиваюсь. Я ни с кем не захотел разделить этот Новый год. Моя профессия – война. Я согласен с Андреем, что у нас одна жена – смерть. И чувствую, что в этом году пришел мой черед жениться. Слишком уж я зажился на этом свете. Поэтому отверг все предложения о совместной встрече Нового года. Чтобы потом не мусолили мои последние слова, сказанные по пьянке.
Я слушаю, как по телевизору президент нашей великой страны в своем новогоднем обращении рассказывает сказки о том, как хорошо начал жить народ в его правление. Как еще лучше заживет в следующем году. Я оглядываю нищенскую обстановку снимаемой квартиры и согласно киваю головой человеку, который не родился президентом, а стал им вследствие всеобщего заблуждения.
Наливаю себе полстакана водки, чокаюсь с экраном телевизора:
– Не дрейф, Вовка, поднимешь ты нам зарплату или нет – неважно. Мы служим не тебе, а Родине. И служим не за деньги. И Родину мы не предадим и не продадим никогда. Как в песне поется: «Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели…. Нам досталась на долю нелегкая участь солдат»….
Я заливаю в себя водку и сразу плыву. Когда забили кремлевские куранты, поднимаю голову и сквозь пьяный угар вижу, что напротив меня сидят Максим с Андреем. Максим смотрит серьезно и укоризненно, а Андрей как всегда насмешливо и презрительно.
– Мужики! Вы живы? – по моим щекам текут слезы, и я проваливаюсь в глубокий сон… Мы молодые, в курсантской форме, бежим кросс. Генка отстал где-то сзади, а я пытаюсь догнать Максима с Андреем – и не могу. Они уже приближаются к финишу под нестареющий гимн армии и офицерам – марш «Прощание славянки». И я боюсь, что не успею догнать и никогда их больше не увижу…