— Я просто устал, как и вы. Завтра я переговорю с Малахаем и попытаюсь что-нибудь придумать. Надеюсь, мы сможем вам помочь.
— Вы уходите?
Она поднесла руку к шее и принялась перебирать пальцами простую золотую цепочку, повторявшую изящные линии ее ключиц.
У Джоша тоже задрожали кончики пальцев.
— Что с вами?
— Ничего страшного. Все в порядке.
В ее голосе прозвучала тень страха.
— Вам не дают покоя мысли о профессоре Рудольфо. Может быть, мне лучше остаться?
Габриэлла покачала головой.
— Спасибо, но, честное слово, со мной все будет в порядке.
Джош ушел, радуясь, что она не попросила его остаться. Он не знал, что могло бы произойти, какую ошибку он совершил бы, если бы Габриэлла ответила согласием.
ГЛАВА 27
Габриэлла предложила вызвать такси, но Джош отказался. Ему нужно было прогуляться пешком, жадно вдыхая прохладный воздух, глядя на звездное небо, на нечто постоянное, то единственное, что не изменилось за два прошедших тысячелетия. Райдер полагал, что серый седан поедет следом за ним. Если этого не произойдет, то он просто будет держаться главных магистралей, которые ему обрисовала Габриэлла.
— Говори правду, а то я зову слуг, чтобы вязать тебя, — пригрозил ему Митька.
— Надеюсь, я не заставил тебя ждать слишком долго? — язвительно заметил Джош, выйдя из подъезда и заметив Чарли Биллингса.
— Я шел с поручением от пана переводчика.
— Ты позволишь пройтись с тобой?
— К кому?
— Пожалуйста.
Может, оно и к лучшему, что у него будет компания?!
— К Андрею Ивановичу Остерману.
— Мне известно, что обнаружен труп охранника. Мне известно, что была похищена какая-то шкатулка, точнее, ее содержимое. Тут нет полной ясности. Ты меня не просветишь?
— Ого! И что же, у тебя письмо к нему?
— А мне-то откуда это знать?
— Да, секретное. Пан переводчик велел мне снести письмо именно сегодня, пока персы заняты со слонами и не могут выследить меня… чтобы я не попался им.
— Но ты ведь был в склепе.
— Профессор так и не успел ничего мне показать.
— А ты попался мне. Хорошо!
— Однако ты провел с Габриэллой Чейз весь день, с утра и до самой ночи. Она наверняка рассказала тебе…
— Я всегда попадаюсь вам в трудные минуты. Вы — злой дух моей жизни. Я с вами сейчас разговариваю и думаю: «А что если вас нет на самом деле, а это — только злое видение?»
— Слушай, я тебя прекрасно понимаю, — прервал его Джош. — Честное слово, не могу тебе ничем помочь, зато обещаю, что никто не услышит от меня об этом раньше тебя.
— Почему вокруг этих раскопок напустили столько таинственности?
— Я-то, брат, не видение, а вот ты, кажется, морочишь меня, и никакого письма у тебя нет.
— Понятия не имею. Не я же их провожу.
— Извините, пан Дмитрий! Честный шляхтич Венюжинский не лжет. Вот это письмо. — И Станислав вынул сложенный и тщательно запечатанный лист бумаги, но без всякой на нем надписи.
— Но ты спускался в погребальную камеру. Черт побери, Джош, ты видел, что было похищено? Ну почему ты не можешь мне это сказать?
— Так тут не написано кому, — сказал Митька.
— Меня там не было.
— Если я передаю секрет в руки, — объяснил Венюжинский, — то адреса не нужно.
— Я не стал бы настаивать, если бы не видел, как ты поднимался из гробницы.
— Ну-ка, передай мне! — И Митька взял из рук Станислава письмо.
— Да, я спустился вниз, когда услышал выстрел, но пробыл там совсем недолго и не успел ничего разглядеть. Пока я ничего не могу рассказать. Если мне удастся что-то выяснить, то я в первую очередь позвоню тебе, но сейчас ты должен оставить нас с Габриэллой в покое. Договорились?
Биллингс немного подумал и убрал блокнот в карман пиджака.
Тот рванулся к нему.
— Даю вам эту ночь. Завтра утром я, скорее всего, вернусь.
— Одно движение или слово, — строго сказал ему Митька, — и я зову слуг!
— Как насчет послезавтра?
Венюжинский съежился и затих.
— Завтра утром.
— Не сомневаюсь в этом. Знаешь, Чарли, я даже не догадывался, какая ты сволочь.
— Так как это письмо никому не адресовано, — продолжал Митька, — то я считаю себя вправе распечатать его и прочесть. Ни слова, пан Венюжинский!.. Но, видите ли, если я узнаю что-нибудь интересное из этого письма, то даю вам слово, что отпущу вас на все четыре стороны и прощу раз я навсегда, с тем чтобы вы мне больше на глаза не попадались и не делали никакого зла.
— Разумеется. Ты был на нашей стороне.
— Я очень сожалею, что сейчас это не так.
— О, я не попадусь, — вырвалось у Станислава.
— Видишь, именно это я и имел в виду. С тобой что-то происходит. Черт побери, ну почему ты не хочешь быть со мной откровенным?
Жемчугов спокойно, не торопясь, аккуратно распечатал письмо и прочел его.
У Джоша мелькнула мысль о том, что если бы все зависело только от него одного, то он бы, наверное, уступил. Но когда Малахай и Берил позволили ему изучать проблемы перевоплощения вместе с ними, он дал им слово не упоминать о фонде в разговорах с прессой. Кроме того, была еще и Габриэлла, попросившая никому пока не раскрывать тайны гробницы.
На следующем перекрестке Чарли и Джош разошлись в разные стороны.
Несмотря на поздний час, улицы сперва оставались оживленными, затем обстановка вокруг изменилась. Джош вдруг поймал себя на том, что он стоит совсем один посреди просторной площади. Райдер услышал громкий стук, резко обернулся и увидел кошку, которая услышала звон разбившейся бутылки и бросилась наутек.
Переводчик в письме извещал Остермана, что «все исполнено» и посольство обратится с официальным сватовством от имени шаха персидского, который-де желает взять себе в жены цесаревну Елизавету Петровну.
Джош мысленно посмеялся над собственной пугливостью и двинулся дальше, ускорив шаг и держась ближе к краю тротуара. Он прошел два квартала и не увидел ни одной едущей машины. Каждый раз, когда фотограф проходил мимо витрин магазинов, расположенных на противоположной стороне улицы, он следил за собственным отражением. Если бы кто-то шел за ним следом, то Райдер обязательно увидел бы его, однако он был совсем один.
— Вот оно что! — проговорил Митька. — Да, весть важная. Ну пан Станислав, вы свободны; я держу свое слово и прощаю вас. Ступайте!
Если объяснения Габриэллы были верны, то он уже должен был бы дойти до своей гостиницы. Как ему быть — идти дальше или вернуться назад? Джош огляделся, пытаясь определить, в какую сторону ему идти, и вдруг заметил в витрине магазина дрожащее отражение.
Времени на размышления не было. Джош пошел быстрее, продолжая наблюдать за витриной. Нет, это была не игра воображения, не ветка, колыхнувшаяся на ветру. Когда он перешел на бег, преследователь сделал то же самое.
— Но мне нужно письмо! — робко сказал Венюжинский. — Что же я стану делать без письма?
Джош бежал, озираясь по сторонам. Поблизости не оказалось ни одной машины. Витрины всех магазинов и ресторанов были темными. Фотограф бежал не по прямой. Он резко дергался то вправо, то влево, затем снова влево, чтобы не позволить преследователю прицелиться, если тот собирался стрелять.
— А это что вам угодно. Но советую вам исчезнуть, пока я сосчитаю до трех. Раз… два…
Вдруг Джош оказался в старой части города, где они с Малахаем гуляли в самый первый вечер после приезда, всего семьдесят два часа назад. Бежать по старой брусчатке было куда труднее, но он не замедлял шаг, поскольку вспомнил, что впереди находится храм, откуда открывается вход в систему подземных тоннелей.
Не успел Митька произнести еще «три», а Станислава уже не было в комнате.
Ему надо было обмануть преследователя, добежать до входа так, чтобы тот не увидел, куда он повернул. До храма оставалось совсем недалеко, каких-нибудь сто ярдов и направо. Он припустил еще быстрее, смог оторваться от преследователя и понял, что успеет.
Жемчугов спрятал письмо в карман и, выйдя от Гидля, направился прямо во дворец, где жила цесаревна Елизавета. Он нес туда важную весть.
Еще немного, но где же храм?! Вместо него на том же месте громоздилась груда развалин. В чем дело? Останавливаться и выяснять это было некогда.
43
Если только он добежит до храма, то он сможет в нем спрятаться. Если ему удастся спастись, то он спасет и ее. Она на него рассчитывает. Должно быть, он заблудился в темноте. Наверное, храм за следующим углом…
ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ НОЯБРЯ
Но его не оказалось и там. Там вообще ничего не было. Самым ужасным оказалось то, что он выдал себя, выбежал на открытое место, в разрушенный театр. Он развернулся. Повсюду, куда ни кинь взгляд, были одни руины.
Вице-канцлер граф Головкин чуть ли не каждый день бывал с докладом у правительницы по поводу чина коронования. Это держалось в секрете, но те, кому нужно было знать, то есть во дворце цесаревны Елизаветы, знали, что церемониал всей коронации Анны Леопольдовны уже готов и даже подписан указ о провозглашении правительницы самодержавной императрицей. Известно было также, что ждут лишь дня обнародования этого указа, когда гвардия уйдет из Петербурга на войну против Швеции. Отправка гвардии была назначена на двадцать пятое ноября.
Куда подевался его Рим? Где все знакомые постройки? Что произошло с его городом? Ему надо поскорее покинуть это открытое место, где он представлял собой легкую добычу.
Сама Анна Леопольдовна относилась почти совсем безучастно ко всем этим приготовлениям. С отъездом графа Линара, казалось, всякая энергия упала у нее. За нее, собственно, все делали граф Головкин, обергофмаршал Левевольде и австрийский посол граф Ботта. Она им не мешала, но вместе с тем отстранила себя от всего, от каждого шага, который она должна была бы сделать лично.
Юлий споткнулся, попытался сохранить равновесие, но не удержался на ногах и упал. Каменные осколки впились в его ободранные руки, вгрызлись в коленки, покрытые ссадинами. Сердце жреца бешено колотилось в груди, дыхание вырывалось резкими, болезненными порывами. Он услышал позади приближающиеся тяжелые шаги, хриплое учащенное дыхание.
Спасения не было.
Правительница не верила в свою счастливую судьбу. Ей казалось, что она обречена на гибель. С той самой минуты, когда она, прощаясь с Линаром, вдруг почувствовала, что они больше не увидятся, а он не разубедил ее в этом, она пала духом и не смогла воспрянуть вновь.
Юлий медленно поднялся и обернулся. Его преследователь был не в тоге и не в тунике, а в каком-то странном одеянии, подобного которому служитель богов никогда не видел. Он держал в руке странный металлический предмет. Юлий почему-то сразу же угадал, что это оружие.
Ни Головкин, ни Левевольде, ни Ботта не догадались подослать ей своего рода госпожу Дюкар, чтобы та подбодрила принцессу, а Грунька, сумевшая подсказать это Миниху, не подсказывала им.
Он смотрел в черное дуло и вдруг ощутил сильную дрожь, испытал чувство освобождения, расставания. Джош вырвался из провала в прошлое и увидел перед собой того самого человека, который похитил камни памяти и ранил в гробнице профессора Рудольфо, вероятно, из этого же самого пистолета. Тот смотрел на него с самодовольной усмешкой.
Накануне екатерининского дня, то есть двадцать третьего ноября, посол Австрии Ботта ранее обыкновенного явился на вечернее заседание к правительнице и попросил Юлиану Менгден доложить принцессе, что желает видеть ее наедине до прихода остальных гостей.
ГЛАВА 28
Габриэлла взглянула на часы и удивилась. Было всего лишь двадцать минут двенадцатого. Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как она в последний раз звонила в больницу. Ей хотелось позвонить снова и узнать, нет ли каких-нибудь перемен, однако в прошлый раз сиделка заверила ее, что она обязательно ей перезвонит, если профессору станет хуже.
Сам посол описывает этот свой разговор с правительницей в своих записках и свидетельствует, что сказал ей: «Вы находитесь на краю пропасти, позаботьтесь о себе! Спасите, ради бога, и себя, и вашу семью!» Вместе с тем правительница получила предупреждающее письмо из-за границы.
Габриэлла с ума сходила от беспокойства. Она расхаживала по комнате и размышляла о трагедиях последних двух дней — жизнь профессора Рудольфе висит на волоске, камни похищены, Тони Саччио убит. Молодой охранник работал на раскопках с самого их начала. Каждое утро он приветствовал Габриэллу широкой улыбкой и громким, радостным восклицанием. Несколько раз случалось, что она слишком уж увлекалась работой и пропускала обед. Тони, собиравшийся домой после смены, окликал ее и предлагал принести что-нибудь поесть. Он даже купил игрушку для Куинн. Это была кукла, изображающая ватиканского гвардейца в высокой шапке и желто-черных панталонах.
Когда гости съехались, им невольно бросилось в глаза, что Анна Леопольдовна была очень встревожена. В карты играть она не села и в сильном волнении ходила взад и вперед по комнате, останавливаясь несколько раз у того стола, за которым играла цесаревна. Наконец, преодолев себя, она тронула плечо Елизаветы Петровны и сделала ей знак глазами, что она желает переговорить с ней. Цесаревна встала, и все видели, как они вышли в соседнюю комнату. Там они пробыли не особенно долго, и когда появились вновь, у Елизаветы горели глаза, но внешне она была невозмутимо спокойна. Она как ни в чем не бывало села за стол и продолжила игру.
На глаза Габриэллы наворачивались слезы. Она с трудом сдерживала их, зная, что слезы ни черта не помогают. Женщина поняла это, когда умерла ее мать, а затем погиб муж. Эмоции нужно переносить, а не ублажать. Иногда Габриэлла вспоминала Куинн и прикусывала губу с такой силой, что боль отвлекала ее внимание от всепоглощающего страха за то, что она не в силах оградить свою малышку от всех бед.
Сидевший за другим столом Ботта нахмурился и стал темнее ночи.
Всю свою взрослую жизнь Габриэлла провела в окружении мертвецов. Она нисколько не боялась того, что ей самой предстоит когда-нибудь присоединиться к ним, однако не перенесла бы утрату еще одного близкого человека, особенно смерть своего драгоценного ребенка.
На другой день правительница была в Александро-Невской лавре и слушала там панихиду по своей погребенной там матери, принцессе Елизавете Ивановне Мекленбургской, так как это был день именин покойной.
Габриэлла знала, что трагедии происходят сплошь и рядом. Кажется, несчастные случаи только и выжидают подходящего момента. Пьяный лихач, несущийся по улице. Смертоносный вирус, подхваченный в школе от другого ребенка. Внутренняя бомба с часовым механизмом, передающаяся от родителя к ребенку через ДНК.
Вечером граф Головкин давал бал в честь своей супруги Екатерины Ивановны, рожденной княжны Ромодановской. Так называемый «весь Петербург» того времени был на балу, но правительница под предлогом поминовения своей матери отказалась от приглашения и отменила у себя обычное вечернее собрание, чтобы не отвлекать гостей от бала у графа Головкина.
Нет, нет, нет! Она не станет жертвой этих извращенных, мазохистских рассуждений. Если беде суждено прийти, то Габриэлла своими тревогами все равно ее не остановит. Надо уйти отсюда, немного прогуляться, заглянуть в кафе, выпить бокал вина. Можно делать все, что угодно, лишь бы не сидеть в ожидании, не думать о худшем.
Габриэлла причесалась, взяла сумочку и направилась к двери, но тут зазвонил ее сотовый телефон.
Анна Леопольдовна рада была придраться к случаю, чтобы остаться у себя одной, на воле. Она с радостью ждала этого вечера, решив написать длинное письмо к Линару, чтобы послать это письмо ему навстречу в Кенигсберг. У нее был рассчитан по минутам весь предполагаемый ею маршрут Линара на его возвратном пути, и по этому расчету посланный ею с письмом должен был встретить графа в Кенигсберге.
Миссис Рудольфо сквозь рыдания кое-как проговорила, что профессору стало хуже. Лихорадка усилилась, у него начался бред. Лекарства не справляются с заражением.
Она надела капот и села к столу писать письмо.
— Не сможете ли вы приехать в больницу?
Как раз в это время в ее комнату почти насильно вломился ее супруг Антон, который с отъездом Линара опять получил свободный доступ к Анне Леопольдовне, впрочем уже переехавшей из Летнего в Зимний дворец. Он был очень взволнован и, чрезмерно заикаясь от волнения, не мог ничего выговорить.
— Да, — ответила Габриэлла. — Разумеется, я уже выезжаю.
— Что такое? Что случилось? — стала спрашивать правительница.
Мужчина, устроившийся в сером седане, проследил за тем, как профессор Чейз выбежала из дома, поспешила к своей машине и села за руль. Он завел двигатель и через двадцать секунд после того, как она отъехала от дома, тронулся следом, держась на достаточном удалении, чтобы не бросаться в глаза.
Но принц ничего не мог выразить связно.
В это время еще один человек сидел в черном внедорожнике, припаркованном в самом конце квартала. Он тоже видел, как Габриэлла уехала, но он не последовал за ней, а всего лишь набрал номер на своем сотовом телефоне и дождался ответа.
— Арестовать… Лесток… письмо… Остерман… — с неимоверным трудом выговаривал он.
На противоположной стороне улицы, в том самом жилом доме, из которого только что выбежала Габриэлла, в гостиной своей квартиры, расположенной на первом этаже, сидела домовладелица. Она вязала свитер для внука и смотрела по телевизору старый фильм Феллини.
Наконец, после долгих усилий, удалось выяснить, что он явился к жене, чтобы предостеречь ее, и пришел он по указанию Остермана, который просил передать, что сторонниками Елизаветы перехвачено секретное письмо к нему от переводчика персидского посольства и таким образом разглашена тайна о сватовстве персидского шаха к Елизавете Петровне. Теперь можно было ожидать от Елизаветы Петровны какого-нибудь энергичного шага, который можно было бы предупредить только решительными мерами.
Камилла Вольпе устроилась рядом с телефоном, поэтому сняла трубку после первого же звонка. Женщина слушала то, что ей говорили, кивала и соглашалась. Потом она начала было что-то говорить, но услышала, что связь оборвалась. Синьора Вольпе достала из зеленой стеклянной вазы, стоявшей на столике у входной двери, связку ключей и вышла из квартиры.
Анна Леопольдовна, выслушав это, отмахнулась и раздраженно проговорила:
Когда женщина стала подниматься по лестнице, ее колени выразили протест и заныли. Артрит с каждым годом донимал ее все сильнее и сильнее. Синьора Вольпе устала ходить по врачам и ждать в приемных. При этом она хорошо знала, что нет никаких волшебных средств, исцеляющих от старости, и помнила руки своей бабушки, дожившей до девяноста с лишним лет. Они были узловатыми, покрытыми толстыми веревками вен, проступающих сквозь высохшую кожу.
— Ах, как вы все мне надоели! Все это я слышала уже двадцать раз! Я вчера прямо спросила принцессу Елизавету, правда ли, что она собирается что-то против меня предпринять, и она дала мне клятву, что офицерам, предлагавшим ей сделать переворот, она заявила о своем отказе, о нежелании повторять римскую историю!
Домовладелица подошла к квартире «2-Б» и отперла дверь так спокойно, словно имела на это полное право. Но ведь это действительно так, не правда ли? Если человек, снимающий квартиру в ее доме, занимается чем-то противозаконным, то ее долг — помочь полиции его поймать. Разве не так?
В газетах постоянно появлялись рассказы о том, как археологи буквально насиловали Рим. Они отыскивали древние произведения искусства и тайком вывозили их из ее страны. Если эта американка занималась тем же самым, то синьора Вольпе просто обязана была оказать содействие полиции.
— Да мало ли что она заявляла! А вам-то ведь она не дала обещания…
Следователь по телефону сказал ей, что доказательства преступной деятельности этой иноземки содержатся в черных тетрадях, исписанных рукой Габриэллы. Важны и фотографии, сделанные на месте раскопок. Именно это домовладелице предстояло найти и передать в руки полиции.
— Ах, никаких обещаний мне не нужно! — прервала его правительница. — И вообще мне ничего не нужно! Оставьте меня в покое и, кроме того… я ведь просила вашу светлость никогда не вмешиваться в мои дела!
Синьора Вольпе принялась методично разбирать груды бумаг, наваленные на письменном столе. Она чувствовала, как гулко стучит ее сердце. Сейчас она напоминала сама себе героев тех фильмов, которые любил смотреть ее муж, когда был жив. Этой даме исполнилось шестьдесят два года. Она еще ни разу не переступала порог полицейского участка и вот сейчас помогала следователю, играла в частного детектива. К ее страху примешивалась определенная доля возбуждения, точнее сказать, восторга. В конце концов, патриотка помогала предотвратить хищение национального достояния.
Она так удобно расположилась в капоте за своим столом, ей так хотелось написать письмо графу Линару, что казалось, начнись вокруг нее пожар, она от него отмахнулась бы так же, как только что отмахнулась от предостережения своего супруга. Конечно, тот принужден был уйти.
Под стопкой журналов и газет синьора Вольпе нашла тетрадь. Та действительно оказалась черной. Домовладелица взяла тетрадь. Какая удача, что она отыскала ее так быстро! Под тетрадью лежала пачка фотографий. Синьора Вольпе взглянула на ту, что была сверху, и увидела маленькое, тесное помещение, похожее на пещеру. Оно было древним и пыльным, но на его стенах просто сияли очень красивые цветы. У нее мелькнула мысль о том, можно ли вообще похитить фреску.
Синьора Вольпе достала из кармана халата полиэтиленовый пакет, встряхнула его и осторожно уложила внутрь фотографии и тетрадь. Следователь Метцо велел ей осмотреть также книжные полки и спальню. Женщина торопливо довела дело до конца. Она провела в квартире уже довольно много времени.
Анна Леопольдовна до позднего вечера писала письмо и была счастлива этим. А ночью ее счастье прервалось навсегда. Это была последняя ее ночь во дворце.
А вдруг американка неожиданно вернется домой? Надо будет сочинить какое-нибудь оправдание. Пожаловались соседи. Пусть так, но только не на шум. Может быть, на запах газа? Да, так будет лучше всего.
44
Но иноземка не застигнет ее врасплох. Следователь Метцо обещал посигналить клаксоном, если он увидит, что квартирантка возвращается домой. Три быстрых коротких гудка будут сигналом об опасности. Но пока что все было тихо.
ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ
В спальне ничего не было. Домохозяйка решила, что поиски окончены. В гостиной она нашла все то, что нужно полиции. Десяток фотографий и тетрадь.
Теперь ей предстояло сделать следующий шаг.
В то время как Анна Леопольдовна в Зимнем дворце, у своего письменного стола, кончала письмо Линару, а «весь Петербург» разъезжался после бала у графа Головкина, Остерман сидел у себя, в своем вечном красном халатике на лисьем меху, в кресле на колесиках и с укутанными одеялом ногами. Перед ним на столе, в шандале, горела сальная свечка — ни масла, ни восковых свечей Андрей Иванович из скупости не жег. Он прищурил один глаз, а другим, улыбаясь, смотрел мимо свечки на стену, но ему казалось, что вместо стены он видит раскрывавшуюся перед ним даль. И в этой дали он предугадывал будущее, которое слагалось именно так, как этого хотел он, Остерман.
— А почему мне просто нельзя будет спуститься вниз и отдать вам все, что я найду? — возразила синьора Вольпе, когда следователь Метцо объяснил ей, что именно она должна будет сделать.
Ведь в прошлом он не ошибся ни разу, не ошибается и в настоящем. Ведь теперь все идет согласно его, как он думал, воле.
— Синьора Вольпе, это должно выглядеть как квартирная кража. — Метцо начинал терять терпение. — Пожалуйста!
Только что граф Линар стал ему подозрителен — и вот уже этого Линара нет. Сегодня принц Антон так настроен, что непременно должен напугать свою супругу, и та, подготовленная маркизом Боттой, непременно отдаст приказ арестовать Елизавету Петровну, которая будет насильно препровождена к персидскому шаху. Эта идея особенно нравилась Остерману.
Женщина все понимала. Они с мужем — Иисусе, упокой его душу! — немало потрудились, восстанавливая здание. Ей было больно и жутко не хотелось этого делать. Но следователь не зря сказал, что она должна защитить национальное достояние, может быть, даже сокровище, обладающее немалой ценностью для Святого престола. Гордыня — грех. Надо будет в воскресенье на исповеди признаться в том, что она не сразу смогла решиться на подобную мелочь.
А затем правительница пожелает объявить себя самодержавной императрицей, он, Остерман, вступится за права малолетнего императора, Анна Леопольдовна будет сражена, и останется только один косноязычный и робкий, недалекий принц Антон, который будет делать все, что ему скажут.
Синьора Вольпе сняла туфлю и крепко зажала ее в руке.
Нет, она не сможет это сделать.
Такая будущность рисовалась перед Остерманом, и в виду этой будущности ему захотелось непременно жить и жить. Поэтому он сейчас же вспомнил про декокт, который обыкновенно принимая на ночь.
Сможет! Таков ее долг!
Он несколько раз ударил в ладоши, и на этот условный призывной знак появился заспанный казачок. Остерман с отвращением сморщил нос, отвернулся и проговорил:
Синьора Вольпе набрала в легкие воздух, задержала дыхание и со всей силы ударила каблуком туфли по стеклу окна, выходящего в переулок. Стекло раскололось и через несколько мгновений упало на мостовую, издав звук, похожий на колокольный звон. Это придало домовладелице сил. Она посчитала это знаком. Однако следующая часть дела была еще более сложной. Не так уж и трудно разбить стекло, заменить которое можно без труда. Гораздо труднее в моральном плане было бить, бить и бить по деревянной раме до тех пор, пока та не расщепилась. После чего женщине пришлось высунуться в окно и толкнуть ее снаружи. При этом она старалась не смотреть вниз, чтобы не видеть осколки, сверкающие в лунном свете.
— Эй, как от тебя пахнет!
Когда синьора Вольпе закончила свою работу, окно выглядело так, словно его выломал грабитель, забравшийся в квартиру. Следователь Метцо сказал ей, что так и надо было сделать.
Когда синьора Вольпе спросила, зачем это нужно, он шутливо поднес палец к губам и сказал, что не может раскрывать тайны полицейского расследования. После чего следователь выдал ей сумму, вдвое превышающую ту, которая понадобилась бы на замену стекла и деревянной рамы, и пообещал солидное вознаграждение, если она найдет то, что ему нужно.
— Ничего, Андрей Иванович, это — русский дух! — послышался сзади казачка какой-то незнакомый голос, и в комнату вошел высокий молодой человек с большими черными глазами и в парике с длинными, вьющимися, падающими на плечи локонами.
Синьора Вольпе старалась не думать о том, что раме уже больше ста лет, поэтому она не сможет найти другую, в точности такую же. Она выбросила пакет из окна, как и было сказано, и решила, что сделала свое дело, помогла полиции. Что значит какая-то старая рама по сравнению с той прекрасной стеной, украшенной цветами, или какой-то иной драгоценной реликвией?
— Поди прочь! — сказал он казачку.
Синьора Вольпе покидала квартиру с осознанием того, что худшее осталось позади. Она сделала правое дело, принесла благородную жертву.
Тот, словно ему приказывал его господин, немедленно исчез.
ГЛАВА 29
— Куда ты, дурак? — закричал ему вслед Остерман. — Куда ты?
Джош услышал звук выстрела, увидел кровь, почувствовал привкус железа и дыма. Человек, в котором он узнал вора, повалился на него. Глаза этого типа были широко раскрыты от изумления, а рот разинут в беззвучном крике, обнажившем зубы. Труп упал прямо на Джоша, придавил его и облил кровью, которая промочила ему одежду и ударила в нос своим терпким запахом.
— Напрасно кричите! — остановил его незнакомец. — Ни казачок не вернется на ваш зов, и никто из вашей прислуги не откликнется!
Райдер услышал шаги, поднял голову и увидел вдалеке спину человека, который только что выстрелил. Он уходил в темноту, исчезал в ночи.
— Как это не откликнется? Что за вздор? — проворчал Остерман, после чего скинул одеяло, встал и старческой походкой, но все-таки совершенно свободно и твердо переступая своими тощими, обутыми в спускающиеся чулки ногами, подошел к двери и хотел отворить ее.
Что произошло? Джош не мог ничего вспомнить.
Дверь была заперта снаружи. Остерман направился к другой, но и эта не поддалась его усилиям: она тоже была заперта с наружной стороны.
Нет, он помнил все!
Он бежал в настоящем и оказался в своем собственном прошлом. По крайней мере, так ему казалось.
— Что же это такое? — произнес Остерман, остановившись и взглядывая сквозь очки на молодого человека.
Джош посмотрел на труп того человека, который хотел его смерти, но теперь сам лежал мертвым. Затем он поднял взгляд на небо, на луну.
— Это значит, что мы заперты, — ответил тот, — и что поэтому вам нечего меня бояться, так как я заперт вместе с вами и, значит, не могу ничего предпринять против вас безответственно!
Тысячу шестьсот лет назад та же самая луна, возможно, висела так же низко, освещала те же самые мраморные строения, придавала им тот же самый блеск. Но тогда они еще гордо высились, а не лежали в развалинах. Звезды светят миллионы лет. Меняются только люди, бренные гости этого мира, и то, что они создают.
— Я и не боюсь! — сказал Остерман и действительно совершенно спокойно направился к своему креслу и сел опять в него. Он завернул под ноги одеяло и спросил: — Но что же вам угодно от меня и зачем вы ко мне пожаловали?
Джош поднялся на ноги и пошел прочь от убитого, прочь от крови. Он весь дрожал. Ему необходимо было вернуться в гостиницу, чтобы позвонить в полицию и сообщить, где находится труп, но сначала отыскать выход из этих развалин, протянувшихся в бесконечность. Руины служили напоминанием о людях, которые жили и умерли. Они не оставили после себя ничего, кроме этих груд камней, но их воспоминания жили в нем и в других беднягах, давших приют этим непрошеным гостям, похожим на червей-паразитов.
— Прежде всего я принес вам вот это письмо, написанное вам переводчиком персидского посольства.
Джош долго наугад бродил по этому пустынному, выпотрошенному миру. Он был перепачкан вонючей кровью, трясся, с трудом держался на ногах и очень не скоро нашел край этой древней пустоши.
— Перехваченное?
Райдер не понимал, почему он до сих пор жив. Неужели заказчик ограбления решил, что исполнитель теперь стал для него помехой? Может, вор угрожал своему хозяину, пытался его шантажировать, выдвигал какие-то новые требования? Или же Джошу известно нечто важное, необходимое для раскрытия тайны, которая окружает камни? Если они действительно являются древним инструментом воздействия на память, то не он ли тот человек, который способен раскрыть их тайну на основе информации, погребенной в глубинах его памяти? Не поэтому ли его оставили в живых?
Если бы камни так и не были найдены, то они оставались бы последней надеждой, обещанием, притом очень хрупким, сулившим показать путь к чарующим открытиям. Райдер считал, что если ему удастся собрать в единое целое историю Юлия и Перси, а также других призраков, которые являлись ему в мимолетных видениях, то он сможет провести необходимые исследования и доказать, что он действительно прожил эти жизни.
— А вам это известно? Значит, вам также известно и содержание этого письма?
Джошу казалось, что среди звезд, сияющих на ночном небе, он видит те самые изумруды, сапфиры и одинокий рубин, которые он заметил на фотографии. Они сверкали, подмигивали, издевались над ним, манили отправиться в путешествие, цель которого теперь казалась ему даже куда более далекой, чем все эти пульсары и квазары.
— Да, значит! — вызывающе-спокойно и насмешливо произнес Остерман.
«Нет, я веду себя наивно. Речь идет о самых обыкновенных драгоценных камнях. Люди лишь приписывают им чудодейственные свойства. Это легенда, а не реальный способ перемещаться во времени. Камни никак не смогут связать меня с предыдущими воплощениями, если действительно существует такая штука, как предыдущие воплощения.
— Но ведь то, что вы затеяли, Андрей Иванович, — преступление. Отдать русскую княжну, православную, за магометанина, персидского шаха, то есть попросту к нему в гарем… да ведь это же — такое преступление, за которое…
Все это абсурдно и противоречит логике. Не надо верить в волшебные сказки. Иного объяснения не может быть.
Но тогда почему это происходит снова?»
— Я просил бы умерить вашу дерзость, потому что не такому молокососу, как вы, произносить надо мой приговор.
А это было так. Джош уже чувствовал, что сейчас он опять окажется где-то далеко.
Он был не в силах остановить нахлынувшие воспоминания, даже если бы захотел этого. У него было слишком много вопросов и слишком мало ответов.
— Приговор будет произнесен над вами по установленной форме и законно, я же явился к вам лишь для того, чтобы арестовать вас. Я здесь, чтобы не дать вам возможности скрыться до появления солдат, и ваши люди, запершие нас в этой комнате, заодно со мной!
— По чьему же это приказанию меня придут арестовывать? — опять усмехнулся Остерман.
— По приказанию Елизаветы Петровны, самодержавной императрицы Российской.
ГЛАВА 30
— Ошибаетесь, молодой человек! Мне доподлинно известно, что приняты меры к тому, чтобы арестовать принцессу Елизавету Петровну и ее лекаря Лестока. Они обвинены в государственной измене и в сношениях с послом Франции, маркизом де ла Шетарди.
Юлий и Сабина. Рим. 391 год н. э.
— Вы плохо осведомлены, Андрей Иванович! Могу вас заверить, что Елизавета Петровна направилась в санях к преображенцам и что все готово к тому, что она поведет их к Зимнему дворцу и сама арестует правительницу, захватившую принадлежащий ей, Елизавете Петровне, прародительский престол. Да вот, кажется, идут к нам люди, которые подтвердят мои слова!
Его разбудил едкий запах гари. Вдалеке поднимался к звездам извивающийся столб черно-серого дыма, озаренный светом луны. Он встал и пошел в ту сторону, затем побежал, но слишком поздно оказался на месте пожарища. Все было кончено. Христиане полностью разрушили еще один храм. Юлий почувствовал отвратительное зловоние, развернулся и пошел прочь. Жрец заставлял себя поторопиться, несмотря на внезапную усталость, захлестнувшую его, когда он стоял и взирал на обугленные и почерневшие развалины. Его мир превращался в пепел.
Послышался мерный шум шагов, громкий говор, щелкнул замок в двери, и в комнату, стуча сапогами и гремя оружием, ворвались преображенцы.
Ему нужно было сделать одно важное дело. Он чувствовал, что теперь все равно опоздает, даже если будет торопиться, и надеялся, что Лука не станет особо беспокоиться по поводу его задержки.
— Вы здесь? — сказал молодому человеку бывший с солдатами офицер. — Виват императрице Елизавете!
Юлий прошел через район древних развалин и повернул налево. С каждым шагом обрушившихся стен становилось все меньше. На смену им приходили новые мраморные здания. Наконец запыхавшийся жрец добрался до небольшой рощи кипарисов, оливковых деревьев и дубов.
— Виват! Виват! — подхватил и молодой человек.
Юлий вошел в прохладу тенистых зеленых зарослей и вдохнул полной грудью запах леса. Даже здесь, на таком большом удалении от места пожара, чувствовался резкий привкус гари. Еще минут пять Юлий пробирался сквозь густую чащу и в конце концов вышел на противоположную опушку рощи, к ухоженному кладбищу, где увидел своего наставника, верховного понтифика Луку.
Они обменялись приветствиями, поговорили о пожаре, затем не спеша направились по центральной аллее кладбища, мимо величественных сооружений, установленных на могилах самых именитых граждан Рима.
За ним гаркнули солдаты, а за солдатами, как эхо, раздалось по всему дому «ура» царице. Это кричали сбегающиеся слуги Остермана.
Они уже много лет каждую ночь прогуливались среди мертвых. Поздно вечером, когда все ложились спать, Лука и Юлий встречались у входа на Марсово поле со стороны Тибра и отправлялись гулять по кладбищу. Здесь, где уже ничего никогда не изменится, они находили какое-то утешение. Эти души покинули мир давным-давно. Кругом стояли лишь холодные каменные монументы, напоминающие живущим о том, кем были эти люди и что они свершили в жизни.
Юлию и Луке было гораздо проще находиться в прошлом, чем пытаться представить себе будущее. Однако им приходилось заниматься именно этим. В этом состоял их долг, высочайшее предначертание.
Они подошли к мавзолею, в котором был погребен император Август, как всегда, остановились и помолчали, отдавая дань этому великому государственному деятелю.
Андрей Иванович вскочил, затопал ногами и в припадке неистовства и бешенства стал ругаться площадными словами, обращая свое сквернословие к Елизавете Петровне и в исступленном бессилии грозя ей, что она ответит за нарушение всяческих законов.
Сооружение было выполнено в виде концентрических кругов, облицованных белым мрамором. Между каждыми двумя кругами росли аккуратно подстриженные кипарисы. Вход стерегли два обелиска в египетском стиле. Посреди мавзолея находилась круглая усыпальница. В ней стояла колонна, увенчанная бронзовой статуей императора, память о могуществе которого сохранилась в веках. В мавзолее сохранялись и другие погребальные урны, содержащие прах родственников и друзей Августа.
Однако солдаты завернули его с головой в одеяло и так, ругающегося и барахтающегося в одеяле, снесли в сани, после чего отвезли во дворец к Елизавете Петровне.
От этого места лучами расходились аллеи, обсаженные деревьями, которые вели к саду и остальным частям кладбища. Юлий и Лука каждый вечер выбирали какой-нибудь новый маршрут для прогулки. К этому времени они уже успели изучить все кладбище и все же всякий раз находили что-то новое.
К тому времени туда уже были доставлены арестованные преображенцами Миних, Левевольде и граф Головкин.
— Пришли новости из Милана, — сказал Лука, перекрывая шум реки.
Затем явилась туда окруженная солдатами Елизавета Петровна, привезя с собой из Зимнего дворца арестованную «Брауншвейгскую фамилию».
Юлий кивнул. Сообщения из Милана неизменно оказывались плохими. Он приготовился услышать неприятные новости, сделал глубокий вдох, силясь заставить себя найти хоть какое-то удовольствие в чистом аромате вечнозеленых кустарников, росших вокруг.
— Ночной воздух благоприятно воздействует на мой кашель. Ты не имеешь ничего против того, чтобы еще немного прогуляться? — предложил Лука.
Остальные полки гвардии подходили ко дворцу цесаревны и располагались вокруг него бивуаком. Были разложены костры, стоял говор, раздавались клики. Петербург снова просыпался ночью, как в прошлом году при аресте Бирона, и снова все чины и все высокого звания люди спешили съехаться в Зимний дворец для принесения присяги императрице Елизавете Петровне.
Это была условная фраза, которой пожилой понтифик показывал, что беспокоится насчет шпионов и соглядатаев и предлагает молчать до тех пор, пока они не дойдут до храма, одиноко стоящего на пустыре. Там никто не сможет незаметно приблизиться к ним и подслушать их разговор.
45
Здесь росло слишком много деревьев. Ветви, покрытые густой листвой, в темноте предоставляли великолепное укрытие. Люди императора могли запросто затаиться тут, выведать замыслы двух жрецов и разрушить их. Рисковать было нельзя.
Стороннему наблюдателю показалось бы, что двое жрецов просто наслаждались вечерней прогулкой, как это бывало каждый день. Вот уже много лет они гуляли здесь ночами, обсуждали религию и политику, старались решить мировые проблемы. Сейчас, когда мир терял всякое подобие порядка, такие разговоры приносили им особое утешение.
ЧЕРНЫЕ ГЛАЗА
Где-то вдалеке послышался пронзительный вопль, за которым последовали громкие торжествующие крики. Жрецы всмотрелись в черное ночное небо. Сначала они ничего не заметили, затем ввысь взметнулось пламя, окрашивая горизонт оранжевым заревом.
Василий Гаврилович Гремин был разбужен поднявшимся шумом на улице и в доме, где все волновалось и двигалось. Он вскочил, высунулся как был в форточку на улицу и, заслышав там крик «виват Елизавете!», неистово завопил: «Вива-а-ат!» — потом накинул на себя шлафрок и в этом шлафроке и в колпаке затопал, засеменил ногами, улыбаясь во все лицо и перебирая в такт:
Этим летом пожары в Риме случались особенно часто. Всего за полгода сгорело больше зданий, чем за шесть предыдущих лет. Виной тому не только поджоги. Все это являлось следствием перемен. Люди были напуганы, поэтому мужчины каждый вечер выпивали слишком много вина, а женщины не так внимательно следили за огнем, горевшим в домашнем очаге.
— Вот так! Вот так! Вот так!
Беды случались постоянно, но только не в обители весталок и не в храме. Сабина развернула кипучую деятельность. Она приказала срубить всю растительность вокруг здания, организовать ночное дежурство и заготовить ведра с водой, чтобы можно было бороться с огнем в любой час дня и ночи.
Юлий смотрел на огненные отблески, озарившие небо, и вспоминал ту ночь. Пять лет назад ему показалось, что Сабина погибла в пожаре. Он даже поежился, хотя ночь была теплой.
Через минуту он уже командовал Григорию, чтобы тот собирал всех дворовых, выставлял вино и чтобы все пили за здоровье императрицы Елизаветы. Вместе с тем он тащил все свечи, которые только были в доме, к окнам и зажигал их, устраивая таким образом иллюминацию.
За эти годы Сабина добилась отмены нескольких архаичных законов и усовершенствовала некоторые ритуалы. Она старалась добиться того, чтобы на весталок не смотрели как на существа не от мира сего, чтобы им было проще влиться в меняющееся общество.
Верховная жрица сделала много, но этого было недостаточно. Один закон, оставшийся незыблемым, грозил в самое ближайшее время принести погибель ей, да и ему тоже.
Гремин был уверен, что Митька Жемчугов не спит и где-нибудь участвует в «действе». Ему и самому хотелось скорее отправиться куда-нибудь, чтобы тоже двигаться, кричать, но он еще слишком предавался своей радости и в этой радости ему некогда было одеться.
Юлий во всем винил себя. Ему нужно было быть тверже. Жрец не должен был поддаваться искушению, но оказался слишком самоуверенным, слишком часто бросал вызов судьбе и в конце концов проиграл. Это был суровый урок его высокомерию, но только он усвоил его слишком поздно.
Почему человека всегда тянет именно к тому, чем он не может обладать?
Он побежал в комнату Жемчугова, чтобы посмотреть на всякий случай, нет ли там Митьки, и, отворив дверь, остолбенел, пораженный. В комнате Митьки сидел, закинув голову и прислонив ее к стене, тот самый молодой человек с великолепными черными глазами, который когда-то принес ему и поставил футляр с табакеркой с зеленым порошком.
Рим — не провинциальный город. Жрецам, как и всем остальным мужчинам, здесь доступны любые плотские удовольствия. Они вольны посещать дома терпимости и предаваться сексуальным оргиям. Юлий мог бы ублажиться телом любой встречной женщины, даже самой знатной, умащенной благовониями, или развлечься с приглянувшимся ему мужчиной.
Увидев его, молодой человек вскочил и голосом Митьки Жемчугова громко крикнул:
Но та женщина, которую он отчаянно желал, оказалась единственной, не доступной ему. Как у него хватило дерзости пойти на такой риск, когда наказанием за эту связь была смерть?
— Дождались мы своего, Василий!
Юлий знал ответ. Для него страшнее смерти было бы продолжать жить без нее, ступать по одной и той же земле и никогда не прикасаться друг к другу, не шептать о том, что дорого для обоих, не погружаться в то восторженное блаженство, которое дарили им их тела.
Он сбросил с себя парик, и Гремин увидел, что пред ним действительно стоит Митька.
— Да никак это ты? — воскликнул он.
Долгая, молчаливая часть прогулки завершилась. Юлий и Лука дошли до дальнего конца кладбища. Там, посреди небольшого пустыря, заросшего травой, возвышался одинокий храм. Скругленный купол опирался на дюжину колонн, утолщенных кверху. Его окружал сад, в котором росли только приземистые растения. Поблизости не было ни одного высокого дерева.
— Я, брат, я самый! Виват, императрица Елизавета!
Тем не менее жрецы решили обезопасить себя и обошли вокруг храма.
— По-моему, никто за нами не следил, — заметил Юлий.
— Нам нужно кое-что обсудить, — сказал Лука, когда они устроились под черепичным куполом храма. — И как можно скорее. Ходят слухи, что император собирается выдвинуть новое требование.
Они бросились друг другу в объятия.
— Еще более жесткое?
— Да как же это так? Что же, ты все видел? Все знаешь? — заговорил Василий Гаврилович.
Лука кивнул.
— Все видел и все знаю! — впопыхах ответил ему Митька. — Я прибежал сюда, чтобы переодеться и скорее к Груньке во дворец, чтобы не обидели ее, как приближенную бывшей правительницы! А там меня знают только под моим настоящим обличьем!
— К нему приезжал епископ из Милана. Они продумали следующий этап так называемого очищения. Все наши обряды будут полностью запрещены, включая частные, хотя мы понимаем, что обеспечить это просто невозможно. Император издаст декрет, запрещающий совершать жертвоприношения где бы то ни было, в том числе и в частных домах. Нам запретят зажигать поминальные свечи, жечь благовония, лить на жертвенники вино, вешать венки нашим гениям и домашним богам — ларам и пенатам. Все это будет считаться тягчайшим преступлением. Предсказание будущего по внутренностям, даже завязывание ленточки на дереве и украшение изваяния будет считаться преступлением, наказанием за которое, как мне сказали, станет конфискация имущества, а то и кое-что похуже. Этот декрет откроет дорогу к нашему уничтожению во имя их бога.
— Но постой! А что же значит этот твой облик? Ну хорошо; парик можно надеть, но глаза? Как ты изменяешь глаза?
— Сколько времени осталось до того, как все это будет прописано в законе?
— Для этого есть такая жидкость, которую пускают в глаза; от этого зрачок так расширяется, что весь глаз кажется черным.
— Кто знает?.. Месяц? Два? Боюсь, меньше чем через год в империи не останется ни одного храма и ни одного жреца.
Несколько минут оба молчали. Юлий был просто оглушен масштабами перемен, а Лука жутко устал, пока рассказывал о них.
— Но ведь ты в таком виде принес мне табакерку. Чего же ты меня дурачил?
— Сдаваться нельзя, — наконец решительно заявил Юлий. — Мы должны сражаться.
— Нас превосходят в силе в тысячи раз.
— Нет, брат, я тебя не дурачил, а исполнил все, как мне было заповедано моей матерью: она научила меня изменять цвет глаз и этот парик мне дала, и сказала, что, когда умрет Гавриил Мартынович Гремин, я должен прийти в его дом, к наследнику его, то есть к тебе, принести и отдать тебе этот футляр с табакеркой.
— Ты собираешься опустить руки?
— Ну а дальше что?
— Я говорю с тобой, пытаюсь понять, как нам быть, и не верю в то, что у нас будет хоть какой-то шанс устоять в открытой схватке.
— Ну а дальше я тоже ничего не знаю.
— Значит, надо как-то перехитрить врага? — спросил Юлий.
— И не знаешь, как эта табакерка попала к твоей матери от дяди Гри-Гри?
— Я не вижу способа…
— Что ты сказал?
— В наших силах уберечь реликвии от грабителей, сохранить их. Когда все это закончится и мы снова придем к власти, можно будет возвратить святыни на их законные места.
— Я говорю: «дядя Гри-Гри». Григория Мартыновича звали на французский манер — Гри-Гри.
— А ты оптимист. Лично я совсем не уверен в том, что все это когда-нибудь закончится.