— Опять вечные страхи!..
Принц Антон, усевшийся было невдалеке от туалетного стола, вскочил, топнул ногой и забегал из угла в угол, что всегда делал в моменты волнения.
— Сядьте, — остановила его недовольным тоном Анна, — у меня от вашего беганья начинает кружиться голова…
— Ах, я бы предпочел, чтоб у меня кружилась голова, — воскликнул он, — чем каждую минуту ждать, что ее снимут!
Веселое настроение правительницы сразу исчезло. Страх, сквозивший в словах мужа, точно заразил ее. Она нахмурилась, нервно поежилась от пробежавшего по телу озноба и спросила:
— Опять что-нибудь случилось?
— Да! — и, говоря это, принц вынул из своего кармана мелко исписанный листок бумаги и, положив его на туалетный стол, многозначительно произнес: — Читайте!
— Опять манифест? — подняв на принца с улыбкой глаза, спросила правительница.
Анна Леопольдовна взяла листок, оказавшийся письмом агента русского двора, находившегося в Бреславле, и стала рассеянно пробегать строки. Сначала на ее губах блуждала улыбка, но, по мере того как она читала дальше, лицо ее все больше темнело, брови сдвигались, а губы начали нервно подергиваться.
Она еще не хотела верить тому, что говорилось в письме, но сомнение уже закралось в ее душу. Она еще не испытывала того панического страха, который овладел ее мужем, но и ее охватила странная робость, боязнь грядущего бедствия.
«Ваше высочество знаете мою преданность, знаете, что я не из тех, что лгут ради случая, — прочла Анна, — и потому вы всецело можете верить моим словам. Вам, вашей супруге и вашему сыну грозит ужасная опасность. Принцесса Елизавета, оскорбленная тем, что покойная императрица поступила в обход ее прав на престол, как то следовало по завещанию императрицы Екатерины, желает добиться восстановления своих прав. Ее советники, которым непременно хочется стать у ступеней трона, подбивают ее на переворот. И, как кажется, они достигли своего намерения; цесаревна решилась вступить на престол. По крайней мере, ее лейб-медик Герман Лесток вошел для этого в сношения с французским послом маркизом Шетарди, и тот, способствуя сему делу, в надежде сторицею вознаградить свои расходы в будущем, ссужает принцессу деньгами, которых передал Лестоку около 200 000 ливров. Большинство гвардии привлечено на сторону цесаревны, и все ждут от нее решительного слова. Поэтому, ваше высочество, примите как можно поспешно меры для пресечения этого злого умысла. Цесаревна еще медлит, не дайте ей решиться. Иначе все будет поздно, все будет потеряно…»
Анна дочитала письмо, уронила его на колени и задумалась, уставившись затуманившимися глазами на свое отражение в зеркале.
— Ну-с, прочли? — спросил принц Антон, следивший за супругой с жадным любопытством. — Что вы на это скажете?
Правительница повела плечами.
— Скажу, что, если это — не сказка, не вымысел…
— Это — правда, сущая правда! — пылко воскликнул принц Брауншвейгский. — Этот человек не способен на вымыслы…
Глаза принцессы сверкнули огоньком гнева.
— В таком случае тем хуже для вас. Как же вы, родитель императора, вы, мой муж, обязанный заботиться о нашей общей безопасности, прозевали такую интригу, не видали, что творится у вас под носом, что делается в войсках, которых вы состоите генералиссимусом?..
Эта неожиданная вспышка, это обвинение даже ошеломили принца. Он растерялся, развел руками и только и мог произнести:
— Я же, оказывается, и виноват! Но ведь я же вас предупреждал… я же говорил…
— Что вы мне говорили?! — набросилась на него Анна, которой необходимо было сорвать на ком-нибудь зло. — Общие места, фразы… Понятно, я этому не могла верить…
Принц Антон всплеснул руками.
— Господи! — воскликнул он. — Да если бы вы поверили моим словам — цесаревна давно была бы безвредна. Но вы только одно отвечали мне: «Цесаревна никогда не поднимет на меня руку, а вы глупы и смешны со своим бабьим страхом». Это — ваши подлинные слова, сударыня… Это была игра в благородство — вот вы доигрались…
Анна вздрогнула, пугливо оглянулась на дверь, точно ожидая, что вот сейчас, сию минуту войдет Елизавета с покорными ей гвардейцами, и простонала:
— А теперь поздно! Слишком поздно!..
— Не говорите глупостей! — резко, почти грубо крикнул принц, чувствуя, что наконец настала минута показать с’вою власть и свою силу. — Ничего еще не потеряно, если только мы не будем медлить и откладывать…
— Но что делать? Что?..
Прежде всего арестовать цесаревну…
Анна задумалась на секунду, потом кивнула головой и прошептала:
— Хорошо. Делайте, что хотите. Я доверяюсь вам. Только спасите меня…
Молния торжества сверкнула в белесоватых, бесцветных глазах принца Антона.
— Наконец-то вы взялись за ум! — проговорил он. — Если бы вы раньше больше доверяли мне и сознали, что править государством совсем не женское дело, — было бы куда лучше…
И, сказав все это гордым, напыщенным голосом, принц торопливо направился к дверям.
Но было бы лучше, если бы он не говорил этой последней фразы. Услышав ее, Анна вдруг вспомнила слова графа Линара, который советовал ей не поощрять притязаний принца на самовластие, который говорил, что принц спит и видит сделаться распорядителем судеб государства. Все это напомнило ей нравоучение ее супруга, его гордый тон испугал ее. Она кинула на него быстрый взгляд и вдруг спросила:
— Вы куда же идете, мой друг?
— Распорядиться арестом цесаревны и ее приближенных…
— Постойте, — остановила его правительница, гордо поднимая голову, — подождите… Я передумала…
Принц замер и изумленно взглянул на жену.
— Передумали? — прошептал он, видя, как от него ускользает призрак власти. — Но почему?
— Мне не нравится ваш проект… Арест цесаревны так сразу может произвести дурное впечатление на войска… на народ… Я хочу убедиться, насколько она виновна.
— И сами снова поедете к ней? — с тонкой иронией промолвил принц. — Чтобы, вернувшись, снова восхищаться ее прямотою и благородством?
Правительница сдвинула брови и сказала властным тоном:
— К ней я не поеду… Это и бесполезно, и не входит в мои планы… Она должна приехать ко мне.
— Так она и поехала!
— Она поедет. Потрудитесь сказать нашему обер-гофмаршалу графу Левенвольду, что я на завтрашний вечер назначаю куртаг… Чтоб были посланы всем приглашения, а главнейшее — цесаревне. И на куртаге я ее арестую…
— Вы этого не сделаете, вы слишком малодушны!
— Клянусь, я это сделаю…
Принц Антон хотел выйти.
— Постойте, — опять остановила его жена. — Есть еще другое поручение. Вы — генералиссимус русских войск. Потрудитесь в качестве такового распорядиться, чтоб все гвардейские полки не позже как через три дня, выступили в Финляндию… Они нужнее там для войны со шведами, чем здесь для заговоров…
Принц молча поклонился, удивленный и даже восхищенный этим последним распоряжением, и скрылся за дверью. В ту же минуту в уборную через другую дверь вбежала одетая в меховую шубку Юлиана.
— Ваше высочество, едем! — воскликнула она, не замечая перемены в лице своей приятельницы. — Лошади у подъезда.
— Нет, Лина, мы не поедем, — печально качая головой, отозвалась правительница, — мне теперь не до катанья… мне помешали…
X
Последний разговор
На куртаг в Зимний дворец гости, получившие приглашения, стали, по обычаю, собираться с семи часов. Куртаг обещал быть очень многолюдным, так как по особому приказанию принца Антона обер-гофмаршал граф Рейнгольд Левенвольд разослал приглашения не только персонам первого ранга, но почти всем лицам, имеющим право приезда ко двору.
Елизавета Петровна приехала незадолго до парадного выхода. Ничего положительно не подозревая, не думая, какая гроза собралась над ее головой, она сегодня казалась, впрочем, какою-то усталою и хмурой. Расходились нервы, была какая-то тяжесть на сердце, и хотя на ее пухлых губах и бродила улыбка, но улыбка эта была искусственной, хотя ее большие выразительные глаза и светились обычным мягким блеском, но изредка в них вспыхивало какое-то мрачное пламя.
Когда цесаревна подошла к правительнице, та на секунду вспыхнула, но молча протянула ей, правда немного вздрогнувшую, руку и молча же подставила щеку, на которой Елизавета запечатлела свой обычный родственный поцелуй. Затем она отвернулась от гостьи, как бы продолжая разговор с графом Головкиным.
Но если правительница сумела сдержаться, то принц Антон обдал Елизавету таким суровым взглядом, что молодая женщина удивилась, и какое-то странное предчувствие шевельнулось в глубине ее сердца.
«Что это значит? — подумалось ей. — Уж не подозревают ли они чего-нибудь?»
Мелькни ей прежде эта мысль, несколько месяцев тому назад, она, конечно, не стала бы задумываться над этим вопросом, не стала бы тревожиться. Она могла со спокойной совестью глядеть в глаза правительнице, с гордым достоинством ответить на все обвинения. Прежде она желала короны, считала, что корона принадлежит ей по праву, но не принимала активного участия в стремлениях ее приверженцев, старавшихся увенчать короной ее голову. Но теперь не то. Теперь Елизавета чувствует себя не так спокойно. Теперь она не только соглашается на происки ее друзей, но и сама жаждет императорской порфиры. Она решилась на переворот, решилась после долгого раздумья, после долгой борьбы с своей бесхарактерностью, с своей привычкой к спокойной жизни. Она решилась потому, что не видит другого исхода. Если правительница боится ее, Елизаветы, то она в свою очередь боится правительницы; вернее — не ее самой, а всех, кто ее окружает. Она знает, что Анна Леопольдовна — добрая женщина, что она не способна причинить сознательно зло; но в то же время она знает, что правительница легкомысленна, что она труслива, что ее легко могут запугать. А тогда для собственного спокойствия она не постесняется пожертвовать ею, будь она невиннее младенца. Елизавете же совсем не хочется окончить свою жизнь в стенах монастыря.
И Елизавета решилась. Она, правда, еще медлит — но теперь уже не откажется от принятого намерения. Гвардия на ее стороне. Теперь осталось уже недолго ждать. Она наметила днем переворота 6 января, и единственно, о чем горячо молит она Создателя, чтоб не лилась невинная кровь, чтоб все произошло тихо и мирно…
И вот теперь ее охватил страх, что правительница и ее супруг знают об ее намерении, что, может быть, сегодня потребуют от нее отчета, и она невольно вздрогнула при мысли, что ее лицо не сумеет солгать, что она выдаст себя и погубит своих друзей. И, думая это, цесаревна со страхом оглянулась на правительницу и на ее супруга, на Юлиану Менгден, стараясь по их лицам угадать свою судьбу… Но она не успела составить верное заключение, так как к ней подошел принц Антон и подал ей руку, сказав каким-то странным тоном:
— Пойдемте, ваше высочество… Ведя вас под руку, я буду счастливее, чем около своей супруги… Считайте меня на сегодня вашим пленником…
Елизавета метнула на принца зоркий взгляд и, чтобы испытать самое себя, чтобы убедиться, что ее голос не дрогнет в нужную минуту, вызвала улыбку на лице и шутливо спросила:
— Вы, ваше высочество, разве не боитесь попасть ко мне в плен?
Принц Брауншвейгский, не ожидая такого вопроса, даже растерялся на мгновение.
— Быть пленником вашей красоты, — наконец нашелся он, — может доставить только удовольствие…
— Боже! Вы сегодня слишком любезны, ваше высочество! — воскликнула она. — Если бы я была более суеверна — я бы испугалась…
— Чего?
— Что такая излишняя любезность скрывает за собой какую-то неприятность…
— А вы не суеверны?
— Нимало… Я верю в свою звезду.
Они уже вошли в тронную залу, переполненную приглашенными, низко сгибавшими голову при проходе высоких особ. Оркестр, расположившийся на хорах, грянул польский… Принц Антон замолчал, замолчала и Елизавета, тревожное настроение которой усилилось.
Полонез окончился; в аванзале поставили карточные столы; в галерее, разделявшей тронную залу от аванзалы, стали сервировать ужин. Правительница, задумчивая и точно обеспокоенная чем-то, медленно ходила среди гостей, сопровождаемая Левенвольдом и австрийским послом. Елизавета, страстно любившая игру в ломбер, уселась за карточный стол, выбрав себе партнерами Головкина, Бутурлина и Воронцова. За картами она забыла все тревоги, все опасения, даже развеселилась и не замечала ни ядовитой улыбки, поднимавшей губы принца Антона, ни мрачного взгляда, какой бросила на нее правительница, проходя мимо нее.
Игра была в самом разгаре, когда вдруг к стулу, на котором сидела цесаревна, подошла старшая фрейлина правительницы Мария Аврора Менгден и, наклонившись к ней, шепнула ей на ухо:
— Ваше высочество, государыня великая княгиня желает с вами говорить…
«Вот оно! — как молния, мелькнуло в голове цесаревны. — Начинается…»
Ее высокая грудь нервно колыхнулась, лицо вспыхнуло заревом и сердце так сильно заколотилось, что она сама услышала его стук. Она встала, положила карты на стол и двинулась к маленькому кабинету, где дожидалась ее правительница. И с каждым шагом волнение ее возрастало, сердце билось все скорее и скорее, а щеки окрашивались все ярче.
Когда Елизавета вошла, всеми силами стараясь подавить свое волнение, Анна Леопольдовна, стоявшая посреди комнаты, скрестив руки, метнула на нее суровый взгляд.
— Ваше высочество, — заговорила она, и голос ее зазвучал строго и властно, — отвечайте мне прямо и откровенно, бросите вы или нет свои преступные интриги против меня?
Большого труда стоило цесаревне не пошатнуться, не опуститься в кресло, поддавшись вдруг охватившей ее физической слабости; страшных усилий воли стоило ей ответить, так как был момент, когда ей показалось, что язык не хочет повиноваться ей.
— Я не понимаю вас, ваше высочество, — проговорила она, сказав эту фразу нарочно, чтоб выиграть время, чтобы оправиться.
Анна Леопольдовна сделала нетерпеливый жест.
— Бросьте эти комедии!.. Предваряю вас, что я решительно знаю все… Теперь вам не удастся обмануть меня. И клянусь вам Богом, что, если вы не сумеете оправдаться, — вы отсюда выйдете уже арестованной и лишенной возможности мне вредить…
К счастью Елизаветы, правительница сама была страшно взволнована; она целый день готовилась к этому разговору, и у нее самой теперь пылало лицо и дрожал голос. Поэтому волнение цесаревны не удивило ее, предательская краска на щеках не возбудила новых подозрений, дрожь ее голоса ускользнула от ее слуха.
— Опять старые песни! — воскликнула Елизавета.
— Нет, ваше высочество, — возразила правительница, — не старые… Я была слишком мягка, слишком добросердечна, но теперь мне надоело это…
— И потому только, что вы лишились своей доброты и мягкосердечности, вы хотите сделать меня первой жертвой своего раздражения? — проговорила цесаревна, чувствуя, как в ней крепнут силы, как пробуждается бодрость духа.
— Не играйте словами! — пылко крикнула Анна. — Я потому не хочу быть мягкосердечной, что вы меня обманули.
— Чем?
— Вы принимаете маркиза де ла Шетарди…
— А разве ваше высочество запрещали мне принимать его?
Возражения цесаревны, ее окрепший голос, как всегда, стали действовать на правительницу и пробудили прежние сомнения. Раньше она так была убеждена в виновности Елизаветы, что полагала, заявив ей, что ее замыслы открыты, тотчас же приказать генерал-аншефу Ушакову арестовать принцессу. Теперь же она, чувствовала, что Елизавета слишком твердо отвечает для виновной, и это совершенно отнимало у нее энергию.
— Но вы принимаете Шетарди с преступными целями! — снова крикнула она.
Елизавета понимала, что происходит в душе ее грозного судьи, и решила воспользоваться смущением правительницы. Она гордо и резко ответила:
— Если бы маркиз был даже действительно моим близким человеком, то, я думаю, до вас это не касается; я совершеннолетняя, вы не состоите моей опекуншей, и я вольна распоряжаться собою, как я хочу.
Эта смелая и дерзкая тирада окончательно смутила Анну. Она с изумлением взглянула на цесаревну, не будучи в силах понять, действительно ли она не знает, в чем ее обвиняет правительница, или только притворяется незнающей.
— Да я же совсем не про то говорю, — сказала она, уже значительно понизив голос, — говорят, что вы в союзе с Шетарди замышляете отнять корону у моего сына!..
Елизавета презрительно пожала плечами.
Анна чувствовала, что начинает терять почву. Тогда она решила нанести главный удар.
— Так вы запираетесь? — проговорила она. — А что, если я прикажу арестовать вашего лейб-медика Лестока… прикажу его пытать?
Елизавета чуть приметно вздрогнула, но не потеряла самообладания и спокойно выдержала испытующий взор правительницы.
— Лестока? — переспросила она. — А чем он провинился пред вашим высочеством?
— Он составляет заговоры… он бывает у Шетарди… получает с него деньги. Его можно видеть постоянно в разных кабаках в обществе гвардейских офицеров… Словом, он — душа заговора.
— Если вы в этом уверены — арестуйте Лестока… Но мой бедный, трусливый медик будет, конечно, очень польщен, что его считают настолько храбрым, чтоб стоять во главе заговора.
— Так, по-вашему, он не пьянствует с гвардейцами?
— За это не поручусь… Но я знаю, что Лесток любит выпить, а у пьяного человека всегда найдутся собутыльники…
— Так он не бывает в доме французского посла?
— За это я могу поручиться. Он еще ни разу не переступил порога французского посольства…
Анна Леопольдовна так была изумлена, что даже пошатнулась.
— И вы можете поклясться в этом? — спросила она, зная, что Елизавета очень религиозна.
— Клянусь! — воскликнула цесаревна.
— И она не покривила душой; Лесток действительно не бывал в доме Шетарди, не считая единственного раза, когда он явился замаскированный, про что Елизавета даже и не знала. Он очень часто виделся с Шетарди, но исключительно в доме итальянца Марка-Бени, близкого знакомого и маркиза, и доктора.
Услышав эту клятву, правительница на минуту опустила голову и задумалась. Сомнения ее не рассеялись, а уверенности в виновности цесаревны уже не было.
— Так, значит, все это — ложь, все это — вымыслы?
Цесаревна горько улыбнулась.
— Ваше высочество, — с чувством проговорила она, — уверять я вас больше не буду… По всему видно, что я потеряла ваше доверие, а словами его не вернешь. Поэтому одно из двух: или оставьте меня в покое и дайте мне жить тихо и мирно, или же назначайте следственную комиссию, арестовывайте меня, пытайте моих друзей… Поверьте, что эти вечные недоразумения, эти разговоры хуже всякой лютой пытки…
На ее ресницах алмазными каплями сверкали слезы. Правительница заметила их и подумала: «Это — слезы обиды… Она обиделась — значит, невиновна…» — и затем сказала вслух:
— Хорошо. Ступайте, ваше высочество… Я подумаю, что сделать…
Елизавета с глубоким поклоном вышла из кабинета и тотчас же уехала домой, вздрагивая каждую минуту и боясь, что правительница одумается, вернет и арестует ее. А когда она уехала, в кабинет, где в глубокой задумчивости сидела правительница, вихрем ворвался ее супруг.
— Опять упустили птичку! — раздраженно воскликнул он.
— Оставьте меня в покое! — досадливо отозвалась Анна. — Я убеждена теперь, что она невиновна…
Принц изумленными глазами поглядел на супругу, топнул ногой и снова вихрем удалился из кабинета!
Елизавета вернулась домой разбитая и утомленная. Этот разговор стоил ей слишком дорого; за полчаса, которые он тянулся, она перестрадала так много, как ей не приходилось страдать уже давно.
— Ну, что, золотая моя? — встретила ее Шепелева. — Нагулялась, повеселилась?!
Цесаревна печально покачала головой, и горькая улыбка скривила ее губы.
— Так-то навеселилась, — ответила она, — что по горло сыта, Мавруша… Вдругорядь меня на это веселье калачом не заманишь…
— Аль приключилось что?
— А приключилось то, что пытала меня правительница словами да обещала и в застенке попытать… — и она вкратце пересказала Шепелевой свой разговор с Анной Леопольдовной.
Мавра Ивановна, когда цесаревна кончила, всплеснула руками.
— Как же теперь быть, матушка? Неужто всю затею бросать?
Елизавета сдвинула брови и твердо сказала:
— Нельзя бросать… Все равно теперь не поверят. Как-никак, а надо теперь до конца дойти, и свою, и ваши головы спасаючи.
— Так, золотая моя, так! — обрадованная решимостью, сквозившей в словах цесаревны, воскликнула Шепелева. — Прикажешь побудить наших?
— Не буди… Дай еще ночку поспать, а утром решим, как поступить… Утро вечера мудренее…
XI
Великое действо
Наступил и следующий день после знаменательного куртага в Зимнем дворце. Настало двадцать четвертое ноября тысяча семьсот сорок первого года.
Елизавета проснулась поздно. Большие английские часы, стоявшие в столовой, уже пробили десять раз, когда цесаревна открыла глаза и, увидев подходившую к постели на цыпочках Шепелеву, не раз заглядывавшую в спальню во время ее сна, пробормотала:
— Заспалась я сегодня, Маврушенька.
— И то заспалась, золотая моя!.. Вставай-ка поскорее. Там тебя давно, почитай часа, с два, один человек дожидается…
Цесаревна тревожно вздрогнула.
— Кто таков? — быстро спросила она, приподнимаясь на локте.
Мавра Ивановна заметила тревогу, вспыхнувшую в глазах ее «золотой царевны», дрожь, пробежавшую по ее полному молочно-белому телу, и поспешила ее успокоить.
— Свой, матушка, свой… Преображенского полка сержант Грюнштейн!
— Что же ты меня, Маврушенька, не разбудила?
— И, золотая моя, нешто это возможно! Ты так-то сладко почивала, что меня аж завидки брали… Ну, а проснулась — изволь-ка подниматься. Теперь куняжиться не дам. Там тебя и Герман Генрихович ждет не дождется…
Елизавета нахмурилась и, одеваясь с помощью Шепелевой, глубоко задумалась. Ей предстояло решить очень важный вопрос: откладывать ли свое намерение, окончательно созревшее в ее душе, до первого удобного случая, как это она хотела несколько дней тому назад, или же, не откладывая, самой создать этот удобный случай. Как она ни была робка, ей казалось, что медлить долее теперь неразумно. Вчерашний разговор с правительницей показал ей ясно, что она должна теперь остерегаться каждую минуту. Вчера ей удалось благополучно выбраться из силков, какие расставила ей судьба, удалось поколебать уверенность правительницы, но никто не может поручиться, удастся ли ей спастись от подозрительности приближенных Анны — сегодня или завтра. Наконец, и сама правительница — это видно по всему — настроена враждебно. Она знает слишком много, чтобы слишком долго верить в невиновность ее, Елизаветы. Вчера она размягчилась сердцем, может быть, просто в нужную минуту потеряла энергию, но сегодня она может передумать и послать Ушакову приказание арестовать ее. И тогда она, Елизавета, погибла. Хотя она и дала правительнице коварный совет назначить следственную комиссию, но она прекрасно понимала, что не только что на пытке, а под одним взглядом холодных стальных глаз Ушакова Лесток, трусливый до глупости, выдаст ее головою… Значит, медлить было нельзя. Да и чем скорее окончится это неопределенное положение, чем скорее пройдут тревоги ожидания, тем лучше. Все равно идти назад немыслимо; правительница не поверит — так лучше же дойти до конца. И, остановившись на этой мысли, Елизавета подняла глаза, полные слез, к образу Казанской Богоматери, кротко глядевшему на нее из своей жемчужной ризы. В это время огонек лампады вспыхнул, бросил на темный лик иконы трепетный отблеск, и цесаревне показалось, что священное изображение ожило и послало ей ласковый, ободряющий взгляд. Елизавета Петровна перекрестилась и твердым шагом направилась в уборную, по которой, дожидаясь ее, грузными шагами ходил Лесток.
— Доброе утро, Герман Генрихович, — поздоровалась она с ним, — что новенького скажешь?
Лесток вздернул плечами и пробормотал:
— Я дурной сон видел, ваше высочество!
— А какой? — спросила Елизавета, расчесывая перед зеркалом свои густые, пышные волосы.
— Будто меня колесовали.
Насмешливая улыбка тронула губы цесаревны и затерялась в глубине глаз.
— И то дурной, — согласилась она, — особливо, коли в руку.
Лесток еще досадливее вздернул плечами, закусил нижнюю губу, затем быстро вытащил из кармана камзола какую-то бумагу и положил ее пред Елизаветой.
— Что это такое? — спросила она.
— Выбирайте, ваше высочество, что вам приятнее. Жизнь ваших друзей висит на волоске, и, если вы еще промедлите, — их кровь польется рекою…
Елизавета в это время рассматривала положенный ее медиком рисунок.
Он был сделан грубо, неряшливо, но она разобрала, что этот рисунок изображает ее в двух видах — в короне и порфире и в монашеском одеянии. Цесаревна вздрогнула и поспешно отвела затуманившиеся глаза от ужасной картинки.
— Я выбрала, мой друг, — проговорила она. — Будь готов сам и скажи всем, чтоб были готовы…
— Но когда же, когда? — забыв всякий этикет, всякое уважение к цесаревне, вскричал Лесток.
— Еще не знаю, — раздумчиво ответила Елизавета. — Может быть, завтра, а, может быть, и сегодня… Во всяком случае, ступайте и будьте готовы…
Она встала из-за туалета и торопливым шагом направилась в залу, где, по словам Шепелевой, ее ждал Грюнштейн.
Увидев вошедшую цесаревну, преображенец преклонил колено и благоговейно прикоснулся губами к протянутой ею руке.
— Я заставила тебя ждать, мой друг, — ласково проговорила Елизавета. — Уж не посетуй — заспалась нонче…
Преображенец и от ласкового тона ее голоса, и от этих слов покраснел до ушей.
— Ваше высочество! Матушка царевна! Не посетуйте, что я дерзнул явиться, — заговорил он взволнованно и робко. — Такое дело случилось. И от себя, и от своих товарищей усердно вас просим: прикажите ваших супостатов низвергнуть, немцев из Зимнего выгнать…
— Прикажу, прикажу, дружок! Только малость подождать нужно…
— Нельзя годить, ваше высочество! — воскликнул Грюнштейн. — Потому я и прибежал к вам… Завтра вся гвардия в поход выступает, в ночь ноне нам снарядиться приказано…
— Как в поход? — изумилась Елизавета.
— На шведа идти приказано, — пояснил преображенец. — Ноне и приказ поутру нам читали.
Елизавета задумалась. Это неожиданное известие изменяло положение дела. Медлить долее было действительно нельзя. Она ясно теперь понимала план правительницы: гвардию решено удалить из Петербурга, чтобы арестовать ее в это время. Тогда, понятно, некому будет за нее заступиться. Ее раздумье продолжалось бы дольше, если б около нее не прозвучал голос Лестока, незаметно вошедшего в залу.
— Видите, ваше высочество, — сказал он, — медлить нельзя ни минуты… Уйдет гвардия — и дело проиграно.
Елизавета гордо подняла голову. В ней вдруг сказалась дочь Великого Петра. Она как-то вся преобразилась, точно возмужала сразу.
— Вижу, друг мой, — твердо отозвалась она. — Вижу, что более нельзя медлить. Вручаю свою судьбу Господу и полагаюсь на Его святую волю. Подъемлю это дело не для себя, а для блага и счастья государства Российского… Ноне ночью совершим сие действо. Ступай, мой друг, — обратилась она к Грюнштейну, — и скажи своим товарищам, чтоб были готовы встретить меня.
Сказав это, она быстро повернулась, ушла в свою спальню, заперлась на ключ и, упав на колени перед образами, в жаркой молитве просила Создателя осенить ее Своей помощью…
Этот день и для Елизаветы, и для ее приближенных тянулся томительно долго. Все были нервно настроены, все тревожно прислушивались к малейшему внешнему шуму. За обеденным столом сидели, как обыкновенно, очень долго, но кушанья слуги со стола унесли почти нетронутые. Разговоры не вязались. Все, что было нужно, уже переговорили, условились обо всем и теперь сидели молча, изредка скользя глазами друг по другу и чаще всего бросая взоры на часовой циферблат, с нетерпением ожидая, когда стрелки подойдут к двенадцати.
Спокойнее всех была сама цесаревна. На душе ее, правда, было смутно, каждая жилка в ней трепетала, сердце то замирало, то начинало трепетать, но на лице Елизаветы не отражалось душевное волнение. Она точно застыла в ожидании грядущего часа, точно сознавая, что, упади у нее энергия, — растеряются и ее сподвижники, покажи она, что ее обуял страх, — и они потеряют голову…
Наконец, наступила ночь. Часы пробили одиннадцать раз. Цесаревна встала с кресла, опустилась на колени и прошептала, обратив глаза к образу:
— Боже, помоги! Боже, не оставь! Если Ты судил мне совершить сие — дай мне крепость и мощь!..
— Ну, други мои, — поднявшись с колен, обратилась — она к стоявшим поодаль Лестоку, Разумовскому, Шувалову и Воронцову, — пойдемте. Да благословит Господь наше начинание!
В половине первого ночи сани цесаревны выехали из ворот дворца и понеслись к Преображенским казармам. Там уже ее ждали. Заслышав скрип ее саней, солдаты, толпившиеся на дворе, распахнули ворота и на руках вынесли цесаревну из саней.
Елизавета окинула зорким взглядом толпу солдат, подошла к ним величественным шагом и громким, звучным голосом проговорила:
— Ребята, вы знаете, чья я дочь? Хотите ли идти за мной?
Громкий гул сотен голосов, единодушный возглас: «Веди нас, матушка! Давно мы этой минутки ждали!» — был ей ответом.
Елизавета достала из-за кирасы крест, подняла его над головой и сказала:
— Я клянусь жить и умереть за вас. Клянитесь мне в том же…
— Клянемся! — грянула толпа.
Это был величественный момент. Елизавета была тронута до слез, гвардейцы — и солдаты, и офицеры — падали на колени, целовали ее руки и платье. Загорелые лица светились радостью. Все точно переживали какой-то дивный праздник.
— Теперь, друзья, — снова заговорила цесаревна, — пойдем со мною в Зимний дворец… Я должна арестовать похитителей моего престола. Но помните — не проливайте напрасно крови… Господь и так поможет нам докончить начатое.
Солдаты построились, а для того чтобы случайно не ударить тревоги — Лесток ножом разрезал кожу на барабанах. Елизавета снова села в сани, и шествие, в котором теперь участвовала почти половина Преображенского полка, двинулось к Зимнему дворцу.
И сама цесаревна, и преображенцы торопились. Пока шло все благополучно, но за дальнейшее поручиться было нельзя. Правда, сторожевые патрули на петербургских улицах были в то время очень малочисленны и предпочитали мирную дрему в караульнях беспокойной бдительности, но на патруль можно было наткнуться случайно; тот, заметив необычайное шествие глухой ночью, мог поднять тревогу — и тогда, кто знает, к чему бы это повело.
Сани, в которых сидела цесаревна и за которыми, как почетный караул, шагали толпы гвардейцев, прежде всего могли привлечь нежелательное любопытство, и поэтому один из офицеров решил предупредить это.
— Ваше высочество! — сказал он, торопливо подбегая к саням. — Не соблаговолите ли выйти из санок? Оно куда покойнее будет…
Елизавета сама тотчас же поняла практичность этого совета, вышла из саней и по глубокому снегу пешком пошла впереди своего войска, как русская Жанна д’Арк, шедшая для спасения своего отечества.
Однако это путешествие скоро ее утомило. Тяжелая кираса, которую она надела поверх шубы, глубокий снег, всюду лежавший сугробами, наконец, волнение, не только не покидавшее ее, а словно усиливавшееся по мере приближения к Зимнему дворцу, — все это все больше и больше замедляло ее сначала крупные и быстрые шаги…
Гренадеры заметили это. Двое из них быстро отделились от толпы, бережно подняли цесаревну на руки и, как ребенка, понесли вперед… И это было сделано вовремя: Елизавета чуть не задыхалась от усталости и едва-едва держалась на ногах.
Вот и Дворцовая площадь, в глубине которой темной массой, кое-где освещенной слабыми огоньками, вырос фасад дворца. Преображенцы в глубоком молчании дошли до дворцового подъезда и здесь спустили цесаревну на землю…
Она перекрестилась и твердым шагом двинулась к подъезду, на ступенях которого, как изваяния, застыли четыре измайловца, стоявшие в карауле.
Сильно билось сердце цесаревны, когда она подходила к ним, это была решительная минута. Стоило им скрестить ружья, ударить тревогу, вызвать остальной караул — и Зимний дворец пришлось бы брать приступом, пришлось бы проливать кровь, и, кто знает, чем могло бы окончиться это пролитие неповинной крови.
Сильно билось сердце великой дочери Петра Великого, страшно трусила она, но зато каким торжеством сверкнули ее глаза, какая радость охватила ее, когда караульные взяли на караул, а один из них, растворяя тяжелую дверь, сказал:
— Давно ждали, матушка царевна… Милости просим…
С этого момента дело брауншвейгцев было окончательно проиграно.
Елизавета вошла во дворец, преображенцы тотчас же заняли-все выходы, измайловцы, стоявшие в карауле, присоединились к ним, два офицера, вздумавшие было показать свою верность Анне Леопольдовне, были немедленно связаны — и не больше, как через десять минут, цесаревна вошла в спальню правительницы, оставив за дверью своих гвардейцев.
Топот тяжелых ног за дверью спальни, грохот ружейных прикладов теперь уже не стеснявшихся преображенцев разбудили Анну, спавшую на кровати вместе с Юлианой. Она вскочила, увидела Елизавету, устремившую на нее гордый, но в то же время грустный взор, вскрикнула от ужаса, зарыдала и в истерическом припадке забилась у ног цесаревны…
А через час после этого в маленький цесаревнин дворец на Мойке спешили сенаторы и духовенство, оповещенные о восшествии на престол дщери Великого Петра. Комнаты и залы были уже битком набиты, а гости все прибывали и прибывали, и на всех лицах светилась искренняя радость, а в глазах отражалось неподдельное изумление.
А в то же время перед дворцом цесаревны все увеличивалась масса войска, подходившего отдельными частями, и, когда в четвертом часу утра Елизавета вышла на подъезд чтобы ехать к торжественной службе в Исаакиевский собор, — ее встретили громовым криком:
— Виват наша царица-матушка! Виват императрица Елизавета!
И этот громовой крик сказал Елизавете, что теперь окончились все тревоги и волнения, и на глазах у нее заблистали радостные слезы.
XII
Разъясненная загадка
Ликование войска и народа по случаю «великого действа», посадившего на всероссийский престол Елизавету Петровну, продолжалось всю ночь. Всюду горели костры, всюду толпились народные массы, и всюду шли радостные, возбужденные рассказы о том, как «матушка царевна царицей стала и как немцев выгнала». На улицах слышались радостные восклицания и возгласы, стоял несмолкаемый гомон, и эта праздничная суета и шум донельзя удивляли людей неподготовленных, не знавших ничего о происшедшем событии.
Удивило это праздничное настроение петербуржцев и княгиню Трубецкую, въезжавшую в это знаменательное утро в столицу чрез Московскую заставу.
Анна Николаевна не сразу догадалась, что это значит. Хотя она и принимала деятельное участие в заговоре цесаревны, хотя и склонила на ее сторону всю свою многочисленную родню, но, как и многие, ждала переворота только в Крещенье. Когда из окна колымаги она увидела толпы, запрудившие улицы, когда до ее ушей донесся народный гомон, когда лошади ее экипажа с трудом продвигались сквозь это живое море, катившее свои волны по всем направлениям, ей пришла мысль, что столица торжествует победу русского оружия над шведами. Но на Невском она увидела отряд войска, шедшего под треск десятка барабанов. И вдруг грохот барабанов умолк, и солдаты, и народ, окружавший их, разразились громовым криком:
— Да здравствует Елизавета, императрица всероссийская!
Тогда Анна Николаевна сразу уяснила себе действительное положение вещей, торопливо перекрестилась и радостно прошептала:
— Слава Богу, совершилось! Настали и для меня дни счастья…
Теперь уже ничто не могло препятствовать ее браку с Василием Григорьевичем, теперь Головкин был уже нестрашен, и ее охватила неудержимая радость, омрачавшаяся только тем, что лошадям в толпе народа приходилось идти шагом, в то время как ей хотелось бы уже быть дома, послать за Баскаковым, снова увидеть дорогого ей человека.
Шутка ли сказать, ведь они не виделись целых десять дней. Ей пришлось так неожиданно уехать в Тверь к серьезно заболевшей сестре, что она успела написать только коротенькую записку, которую ее слуги должны были отдать Василию Григорьевичу, когда он придет. И как она мучилась все эти десять дней, проведенных вдали от него! Но зато все эти мучения искупил этот радостный сюрприз… Теперь она совершенно счастлива…
Наконец дорожная карета Трубецкой добралась до Сергиевской и с грохотом подкатила к подъезду. Выбежали слуги, помогли княгине выйти из экипажа.
Раздевшись и поднявшись наверх, Анна Николаевна повернулась к Катюше, следовавшей за ней, и торопливо спросила:
— Василий Григорьевич заходил эти дни?
— Никак нет-с, ваше сиятельство, не бывали…
Трубецкая не придала значения этому ответу. Это так было естественно. Не было здесь ее — зачем было и Баскакову заходить в ее отсутствие. И, продолжая идти к своему будуару, она сказала:
— Ты сейчас оденешься, Катюша, сходишь к нему на квартиру и скажешь, что я приехала и прошу его тотчас же пожаловать ко мне…
— Слушаю, ваше сиятельство…
Анна Николаевна вошла в будуар, подошла к своему рабочему столику и вдруг вздрогнула: рядом с пачкой писем, лежавших на подносе, она заметила свое письмо — то самое письмо, которое она написала, уезжая в Тверь, и велела отдать Баскакову.
— Катя, — недовольным тоном заговорила она, вертя в руках письмо, — что я вам велела сделать с этим письмом?
Горничная вспыхнула и растерялась, заметив раздражение на лице своей хозяйки.
— Вы приказали отдать Василию Григорьевичу, когда они пожалуют…
— А вы и забыли мое приказание?
— Никак нет-с…
— Как нет? — рассердилась Трубецкая. — Но ведь письмо здесь, не тронуто… Вы его и не отдавали…
— Гак Василий Григорьевич не бывал здесь — я же вам доложила.
Анна Николаевна вздрогнула и побледнела.
— Как не бывал? Ни разу со времени моего отъезда?..
— Ни одного разу…
В глазах Трубецкой засверкали искорки испуга, и бледность еще больше разлилась по лицу молодой женщины.
Она хотела что-то спросить, но в это время Катя быстро заметила:
— Да они же вам письмо написали.
— Какое письмо?!
— А вот оно тут лежит, — указала девушка на пачку писем, — его от них принесли на другой день после того, как вы уехали.
Но Анна Николаевна уже не слушала ее. Дрожащими руками перебрала она письма, лежавшие на подносе, с жадностью схватила конверт, надписанный знакомым почерком, вскрыла и принялась за чтение письма.
С первых же строк этого рокового письма она почувствовала, что у нее как бы перестает биться сердце и перехватывает дыхание, а когда она окончила читать — в широко открытых глазах молодой женщины отразился такой ужас, бледное лицо исказилось такой судорогой, словно она почувствовала за своей спиной ледяное дыхание смерти, так беспощадно разрушившей ее счастье, разбившей ее жизнь. Несколько долгих секунд она простояла точно в столбняке, застыв подобно статуе, бессильно уронив руки, в которых замерло ужасное письмо… Затем она вздрогнула всем телом, шатнулась и безжизненным трупом рухнула на пол…
Поднялась суматоха. Послали за доктором. Тот приехал и нашел княгиню в глубочайшем обмороке.
Растерянная, перепуганная прислуга металась из стороны в сторону, и, когда в первом часу дня приехала Софья Дмитриевна, когда она увидала растерянные лица слуг, она сразу поняла, что произошло какое-то большое несчастие. Опрометью вбежала она в спальню, бросилась к постели, на которой лежала ее подруга, все еще не пришедшая в чувство, и со страхом уставилась на старичка доктора, возившегося около Трубецкой.
— Что такое случилось? — шепотом спросила она.
— Княгиня чего-то испугалась и потеряла сознание.
— Но это не опасно?
Доктор покачал головой.
— Кто знает!.. Впрочем, у нее крепкая натура, здоровое сердце… Может быть, все окончится пустяками… — и он опять принялся хлопотать около княгини.
Тогда Софья Дмитриевна набросилась на заплаканную, дрожавшую всем телом Катю.
— Отчего это с нею?
— Не могу знать… Как прочли письмо — так и грохнулись.
— Какое письмо?
— От Василия Григорьевича…
— А где оно? — спросила молодая женщина, рассчитывая в этом письме отыскать причину внезапного обморока Трубецкой.
— Вот, пожалуйте… Я уж у них из рук вынула… — и Катя подала смятое письмо Баскакова.
Софья Дмитриевна с жадностью набросилась на него, побледнела, как смерть, прочтя первые строки, и почувствовала, как вся кровь бросилась ей в лицо, когда дочитала до конца.
— Так вот в чем дело! — прошептала она. — Значит, это я всему виною… — и ее глаза наполнились слезами.
В это время Анна Николаевна шевельнулась, глубокий вздох, похожий скорее на стон, колыхнул ее грудь, и она открыла глаза, в которых все еще стояло выражение ужаса. Скользнув этим взглядом по лицу склонившегося над нею доктора, она перевела глаза на Соню, вздрогнула, приподнялась и воскликнула:
— Соня! Голубчик! Что же все это значит?..
Доктор и Катя поспешили уйти. Софья Дмитриевна подошла к кровати и, заливаясь слезами, простонала:
— Прости меня, Анюта, если можешь… Это я такая проклятая… Это я всех гублю…
— Но что же это значит?.. — опять повторила Анна Николаевна. — Ты ведь знаешь, — прибавила она полным мучительного горя голосом, — он умер… умер…
— Успокойся, родная…
Горькая улыбка прошла по белым, точно восковым губам Трубецкой.
— Успокоиться, — медленно промолвила она, — да, я успокоюсь… Мне больше ничего не осталось… Ты знаешь, как я любила его. Я успокоюсь. Мы недолго будем в разлуке…
Соня вздрогнула и со страхом поглядела на Трубецкую, как бы читая на ее мертвенно-бледном лице ужасное значение этой фразы.