Логан секунду подумал:

— Должно быть, Мейерс заказал копию.

— Наверно. Судя по ее реакции. Кажется, она так и не обнаружила пропажи. Но как это могло быть: он знает, а ей ничего не известно?

Логан покачал головой:

— Непонятно. Хотя сомневаюсь, что есть что-то, что было бы скрыто от него. Если он заподозрил ее измену, то, вероятно, организовал слежку. Бутер мог обратить внимание на то, что из дома твоего брата она вышла без серег, и позднее это подтвердил. Что и могло послужить побудительной причиной проникнуть в дом твоего брата.

— А почему Бутер не сделал этого сам?

— Слишком рискованно. Если б что-то не заладилось, событие тут же связали бы с Мейерсом. Кинг и Коул необходимы были в качестве буфера.

Официантка поставила на черный кафель стола их напитки на подставках. Последовавшие за тем полчаса Дана детально пересказывала Логану, как все происходило — в цепочке гостей, тянувшейся к Мейерсу, и позднее, во время их разговора. Рассказала она и о том, как в середине этого разговора внезапно невесть откуда перед ними очутился Роберт Мейерс, и Дана ухитрилась ретироваться и скрыться в толпе так же мгновенно, как появился он.

— Все это потребовало от тебя немалой смелости.

Она отмахнулась от комплимента:

— А что еще нам оставалось? Выбрали то, что посчитали лучшим.

— Вот почему я и говорю о смелости. Нет, я серьезно, Дана. Бывает, оказываешься в рискованной ситуации неожиданно и действуешь по наитию. Если повезет и тебя не убьют, после говорят, что ты герой. Но на то, что проделала ты, потребовалось куда больше мужества, потому что у тебя было время все обдумать и оценить опасность, но ты все-таки решилась.

— Мой брат погиб, Майк. Роберт Мейерс убил его. Смириться с этим я не могу и не стану.

— Знаю. Я просто хочу, чтобы ты поняла, что можешь гордиться собой. Большинство женщин… да, господи, и мужчин тоже, — тут же поправился он, — на твоем месте давным-давно сложили бы лапки и сдались. Твой брат гордился бы тобой.

— Это похоже на поздравительную речь побежденного кандидата, Майк.

Откинувшись на спинку кресла, он глядел в окно.

— Майк?

Логан повернулся к ней:

— Не хочу огорошить тебя ушатом благоразумия, Дана, но я не уверен, что произошедшее сколько-нибудь приблизило нас к тому, чтоб схватить Мейерса за руку. Помнишь историю про башмаки Оджея Симпсона? Он отрицал, что имеет пару башмаков точь-в-точь как те, что оставили отпечаток в луже крови его жены на тротуаре. Потом находят фотографии, где он снят в таких же башмаках, и все считают: всё! Уличили! А оказывается, вовсе не всё — улика недостаточная!

Дана сцепила руки на столе:

— Но теперь она знает, Майк. Знает, что случилось с Джеймсом. Знает, что собой представляет ее муж. От нас не зависит, сделает ли она из этого выводы или не сделает. И оба мы, когда ввязались в это дело, уже это знали. Но мы должны были предоставить ей шанс. Остальное — за ней. Если она этим шансом не воспользуется — что ж… Я юрист, Майк. У нас имеется серьга, имеются погибший охранник Мейерса и большое количество косвенных улик. Ни один прокурор не возьмется обвинить его.

— Что же ты собираешься делать?

Дана склонилась над столом.

— Давай дадим ей немного времени, — сказала она, вспомнив теплый взгляд Элизабет Адамс и ее мягкий голос. — Брат любил ее. Если он ее любил, значит, в ней должно быть что-то хорошее. И надо думать, она тоже его любила. А теперь она знает.

Они сидели молча. Дана наблюдала за молодыми парами, кружащимися по паркету. Беспокойство ее сменилось теплом от выпитого алкоголя; и ее охватило уже давно не испытываемое ею желание. Ей захотелось обнять кого-то, захотелось, чтобы ее обняли. Захотелось любить и быть любимой. Когда Логан потянулся за своим стаканом, она позволила накидке соскользнуть с ее плеч, наклонилась и коснулась его руки. Логан не поднял головы, продолжая глядеть на огонек свечи.

Она убрала руку и откинулась назад, кутаясь в накидку.

— Прости. Я не должна была.

Логан покачал головой и поднял на нее глаза:

— Твой муж звонил.

— Грант? — недоуменно спросила она.

— Он звонил твоей матери. Я волновался и позвонил ей узнать, не было ли звонка от тебя. Грант дома. Он ждет тебя. Твоя мама хотела предупредить, чтобы ты не удивлялась.

52

Руки у нее дрожали. Она уронила заколку-зажим для волос, и та скатилась с орехового туалетного столика и затерялась в ворсе ковра. Элизабет Мейерс положила на столик рядом с первой серьгой вторую и повернулась к затянутым шторами окнам своей туалетной комнаты. В ясные дни эту узкую комнату обычно заливал солнечный свет, и она, наблюдая яхты в заливе Пьюджет и как скользят они по свинцово-серым водам, часами грезила о свободе. Но сейчас, поздно вечером, шторы были задернуты и комната из-за этого казалась меньше.

Она отвернулась от окон и рассеянно потерла мочки ушей, глядя в старинное овальное зеркало-псише. Отраженная в нем женщина показалась ей незнакомой. Цвет волос ее был темнее натурального их цвета, и волосы казались почти черными. Хотя она и любила носить их распущенными, она редко позволяла себе это, стягивая их и убирая от лица заколкой-зажимом. Ее синие, некогда лучистые глаза потускнели. Нос и скулы подверглись вмешательству пластического хирурга, хотя ей они нравились и в исконном своем виде, такими, какими создал их Господь. Оставаясь одна, она позволяла себе не держать спину, слегка сутуля свои широкие, крепкие от плавания в океане возле Ла-Гойя в Калифорнии, плечи, и тогда грудь ее словно вдавливалась под тяжестью какого-то груза. Из уголка ее глаза выкатилась и поползла по щеке слеза; слеза упала на столик рядом с лежавшими на нем серьгами.

Она опустила взгляд, устремив его на столик. Как и ее глаза, синие камни в серьгах больше не искрились светом. Она вспомнила, что Уильям Уэллес объяснял ей про радужный свет драгоценных камней — дескать, это свет ненастоящий, иллюзия, вызванная преломлением лучей. Настоящий же свет, как говорил Уэллес, исходит изнутри. «Без него же, — говорил Уэллес, — даже такие прекрасные камни, как эти, выглядели бы стекляшками». Тогда ей казалось, что она его поняла. Но это было не так. Поняла она его лишь сейчас.

Она вскинула голову и вздрогнула, испугавшись неожиданно появившейся в зеркале мужской фигуры.

— Ты, должно быть, задумалась, — сказал Роберт Мейерс. — Прости, что потревожил. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Просто устала, — прошептала она.

Он прошел мимо нее к двойным дверям в спальню. В спальню был и другой вход, но он часто проходил туда через ее туалетную. Мейерс включил газовую горелку, и в камине взметнулось пламя. Он оглядел компакт-диски, аккуратно сложенные в ящике резного, ручной работы шкафа, некогда принадлежавшего Джону Кеннеди. Шкаф этот он приобрел на аукционе Сотби.

— Почти два миллиона долларов. — Он вытащил из гнезда один из дисков, открыл футляр, вставил диск в плеер. В грохот барабанов и металлических тарелок вплелись скрипки, флейты и трубы. Она не узнала произведения. Нечто первобытно-популистское. В партийном духе. — По самому первоначальному подсчету. Весьма недурно — за один-то вечер! — Он увеличил громкость и прикрыл резные, ручной работы двери. — Неплохо для начала. Кампания развивается в нужном направлении. Еще несколько таких вечеров, и мне сам черт не брат!

Он встал, вписав свой затылок в висевший на полосатой сине-серой стене ее портрет в раме. Не считая этого ее изображения в полный рост, все в комнате — и цвета, и темная викторианская мебель — было подчеркнуто мужским, мужественным. Мейерс скинул смокинг и бережно повесил его на плечики. Прислуга возьмет его, почистит, погладит. Он стянул с шеи галстук-бабочку, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и распахнул ворот.

Встав из-за туалетного столика, она прошла в спальню — теперь ее с мужем разделяла лишь кровать с пологом. Глубоко внутри у нее гнездилась печаль, но теперь к этому чувству примешивалось другое. Внутри бушевал гнев. Он нарастал, давая ей силу, которой она не ощущала в себе долгие годы.

— Ты это сделал? — спросила она.

Мейерс помедлил, прежде чем снять черные ониксовые запонки и расстегнуть рубашку. Он аккуратно сложил запонки в их углубления в шкатулке красного дерева.

— Мне показалось, что ты сегодня была рассеяна, не в духе. Так не годится.

Она ненавидела себя. Ненавидела ту, в кого превратилась.

— Ты это сделал? — опять спросила она.

Рука Мейерса на секунду замерла. Потом он скинул с себя рубашку. Его плечевые мускулы с отчетливыми полосками сухожилий слегка подрагивали.

— Если мы на это нацелились, то надо уже сейчас, как и впредь, выкладываться на полную катушку. Самыми трудными будут восточные штаты. Ричардсона там будут изображать как полную противоположность мне с моим северо-западным происхождением и воспитанием. Его представят истинным восточным джентльменом, не чета мне, ковбою с Запада. Но ничего. Ронни подобное не помешало, ведь правда?

Она вернулась в туалетную комнату и стала разглядывать серьги.

— Однако как оратор Ричардсон полный ноль. На трибуне держится точно деревянный. Надо будет ловить каждый случай схлестнуться с ним в споре.

Она повертела в руках одну серьгу. На задней стороне дужки виднелись две перевитые буквы «W». Сердце у нее забилось в такт грохочущим в плеере барабанам. Зажмурившись, она перевернула вторую серьгу.

— Наша несхожесть, разница в возрасте, в масти станет символом несхожести наших политических и экономических взглядов, наших программ.

Глаза ее расширились. Клейма на золотой дужке не было. Внутри у нее что-то оборвалось — так падает кабинка лифта. Ноги стали ватными, колени подогнулись. Ухватившись за край комода, она удержалась на ногах.

— Я стану воплощением молодости, буду всячески проповедовать ее энергию, жизненную силу, способность к переменам. Он по сравнению со мной будет выглядеть стариком, погрязшим в соображениях выгоды и преследующим…

Его голос гулко отдавался в ушах. Ей было трудно глотать, не терять равновесия. Комната шла кругом, и Элизабет казалось, что ее вот-вот вырвет. Но живот успокоился, кабинка лифта зацепилась за трос и, судорожно вздрогнув, встала. По груди, по всему телу прошла волна боли. Вены на руках, благодаря бесчисленным теннисным тренировкам в юные годы все еще крепких и красивых, вздулись под кожей. В груди закипела ненависть; стремясь вырваться наружу, она, как рвота, жгла ей глотку. Давний привычный ей страх рассеялся. Его вытеснила неукротимая ненависть.

— Сволочь! — Она грохнула кулаком по столу.

Он стоял в дверях, на боку у него болтались спущенные подтяжки.

— Крайне важно, чтобы ты участвовала в кампании, Элизабет, — сказал он ровным, без малейших признаков эмоций голосом. — Конечно, я мог бы выиграть и без этого, но американский избиратель очень тебе симпатизирует. Итоги опросов показывают, что ты можешь стать самой популярной Первой леди со времен Жаклин Кеннеди, но, конечно, оба мы знаем, что сравнения неизбежны, не так ли?

— Ты убил его!

Он поджал губы. Взгляд его стал жестким. Он вернулся в спальню и, сев на кровать, скинул ботинки и черные носки.

Она последовала за ним. Процедила сквозь стиснутые зубы:

— Хочу услышать это от тебя. Скажи это.

Он медленно поднялся:

— Не пытай меня.

Она сделала к нему шаг, другой, четко произнося:

— Я… хочу… чтобы ты…

— Не пытай меня! — Он резко повернулся и бросился на нее; так атакует змея — внезапно, без предупреждения. Его рука стиснула ей лицо, смяла рот.

— Не имей такой привычки! — Он оттолкнул ее так сильно, что она чуть не полетела на ковер. Затылком она больно ударилась о стену. Перед глазами заплясали радужные точки. Он ухватил ее за щеку, едва не свернув ей шею. Склонился к самому ее уху. Она ощутила на шее его дыхание. Изо рта его вырывались капельки слюны. — Что я делаю, тебя не касается! И не пытай меня! Не задавай вопросов. Ответов ты не дождешься. Давать советы, высказывать мнения — все это не для тебя. Делай, что велю, и точка!

Она повернулась к нему. Глаза его были широко раскрыты, как у вспугнутой лошади. Губы исказило звериное рычание.

— Так ты хочешь знать? Хочешь, чтоб я сказал?

Она хотела глотнуть, но его рука, задрав ей подбородок, сжала шею. Она испугалась, что он сломает ей челюсть. Ей уже случалось видеть его таким — когда из всех его пор, казалось, сочится гнев и пахнет от него чем-то первобытным, нечеловеческим. Его голос охрип, превратившись в глухое ворчание зверя. Сколько раз ее преследовал страх, что придет день, когда злоба его достигнет предела и он не сможет сдерживать силу своих ударов. Целый штат прислуги кругом никак не умерял ни его злобного нрава, ни тяжести его кулаков. Все, чему он научился, — это лишь понижать голос, включать на полную мощность проигрыватель и не бить ее голой рукой. Хитроумнее скрывать свою истинную сущность.

— Хочешь узнать о своем любовнике? О том, что с ним сталось? — Его сотрясал смех. — Он умер. В его доме были грабители. Он пришел и застал их. И они забили его до смерти, как утверждали газеты.

Он провел рукой по ее подбородку. Оторвал от стены и, вдвинув колено ей между ног, притиснулся к ней. Промежность его вздыбилась эрекцией.

— Говорят, череп ему раскроили на куски. И он чувствовал каждый удар. — Пальцы его скользнули по ее горлу, шее к вырезу на платье. — Каждый из тринадцати ударов! — шепнул он. Рука его проникла в вырез платья, она мяла ее кожу. Нажатием колена он заставил ее приподняться на носки, неловко вытянуть шею. Она тихонько заскулила, ненавидя себя за эту слабость.

— Ты думала, что я так легко уступлю тебя, Элизабет? Думала, я позволю унижать меня после всего, что я для тебя сделал? Вот она, твоя благодарность, да? — Приоткрыв рот, он покрывал ее шею и грудь теплыми влажными поцелуями. Он касался ее тела языком — так хищный зверь слизывает соль со шкуры своей жертвы. Она чувствовала его эрекцию.

— Я стану самым могущественным человеком в мире, Элизабет. Мне все будет подвластно и доступно. Неужели ты думала, что я позволю тебе этому помешать? Позволю, чтоб жена моя стала гулящей девкой? Вот кто ты есть на самом деле — гулящая девка! Тебе мало было секса, да? Мало того, что было в собственной твоей спальне? — Во внезапном приступе ярости он рванул с нее белое вечернее платье и наотмашь ударил ее по щеке. От удара такой силы она отлетела в сторону, опрокинув лампу на ночном столике. Ухватив ее за плечи, он опять ударил ее, так что она упала на кровать. Не дав ей даже вскрикнуть, он вцепился свободной рукой ей в горло и, втиснув колено ей между ног, раздвинул их и рванул ремень на брюках.

— Так из-за этого ты вздумала мне изменять, предавать меня? Из-за секса, да? Ну, так тут поправить все проще простого!

Она зажмурилась.

— Открой глаза! — прорычал он, и его рука сильнее сжала ее горло, перекрыв доступ воздуха. — Я хочу, чтобы ты видела: мне это раз плюнуть! — Он с силой подмял ее под себя. Она почувствовала, как его руки рвут на ней трусы, почувствовала прикосновение его голого тела. Губами, языком он тискал и мял ее груди. Его зубы вцепились ей в сосок. Ее пронзило острой болью, но рука, сжимавшая ей горло, не давала ей кричать. Кусая ее плечи и шею, он протиснулся в нее, грубый, жестокий. Ей стало опять нестерпимо больно. Он подтащил ее к краю кровати и встал, нависнув над ней. Каждый его толчок был все больней, все яростней. Голову он запрокинул — так звери воют на луну. Потом он склонил к ней голову, изогнувшись под странным углом, взглянул на нее сверху вниз взглядом кобры, извивающейся перед смертельным укусом. Глаза его были темными и непроницаемыми. Она задыхалась. Легкие саднило. Предметы расплывались перед глазами, окруженные радужной каемкой, вереницами черных точек.

Неумолимый ритм его движений все нарастал, сливаясь с первобытным громом барабанов. Из горла его вырывались странные звуки, похожие на журчание воды в водостоке или хрип больного эмфиземой, вдыхающего кислород через маску. В его глазах отражались отблески огня в камине, плясали оранжевые, алые и желтые сполохи. Высунув язык, он прошипел что-то. Радужные каемки вокруг предметов стали шире, черные точки слились воедино, превратившись в мутную темную массу. Потом все померкло, и в темноте слышалось лишь гулкое эхо его стонов, сначала сдавленных и тихих, а потом становившихся все громче и громче, пока они не утонули в грохоте барабанов.

53

На подъездной аллее стоял синий БМВ — единственный признак того, что Грант дома. Включаемый посредством таймера свет на веранде направлял вниз конус мягкого свечения, но во всех восьми окнах, что выходили на улицу, как и в четырех окнах верхнего этажа, было темно. Логан подвел «остин-хили» к обочине. Дана не сразу вылезла из машины. Она глядела на дом. Как это ни странно, при том, что дом принадлежал ей, она редко видела его с этой точки, потому что привыкла ставить машину дальше, под навесом в конце аллеи. Дом был выстроен в классическом стиле колониальной архитектуры, простом и потому столь удобном для подражания: белый дощатый прямоугольник фасада в два этажа с травянисто-зелеными ставнями и мансардными окнами — ничего лишнего, ни резных украшений, ни колонн. Они угрохали уйму денег на внутреннюю перестройку и убранство, перекрасили стены, заказали яркие гардины, перебрали паркет, но ощущения уюта у нее никогда здесь не возникало — аккуратный подновленный дом точно сошел с картинки в рекламном проспекте, холодный, чопорный, ни теплоты, ни задушевности от него не исходило.

Толкнув дверцу автомобиля, она вылезла, кутаясь в белую шалевую накидку, и подождала, пока вдали замерли звуки автомобильного мотора. Открыв переднюю калитку, она прошла по мощенной кирпичом дорожке между двух живых изгородей из самшита, поглядывая вверх на темные окна спальни. Хотя какой-то частью сознания она надеялась, что Грант уже спит, мысль о том, чтобы лечь в постель рядом с ним и провести так еще одну ночь, казалась ей невыносимой. Нет, ляжет она в комнате Молли. Вынув из сумочки ключ, она сделала глубокий вдох, отчего у нее заныло в боку, и толкнула входную дверь. Сквозь ставни в гостиную снаружи просачивался свет фонаря, оставлявший полосы на полу. Она придержала дверную ручку, чтобы не щелкнул замок, и осторожно прикрыла дверь. Сняв свои лодочки на высоких каблуках и держа их в руках, она стала подниматься по лестнице.

— Я здесь.

Она замерла на второй ступеньке. Голос показался ей чужим.

— Грант?

— Я в гостиной.

Спустившись с лестницы, она вгляделась в темноту.

— Грант?

— Я здесь.

Она нащупала выключатель под лампой на столике, щелкнула им. Зажегся неяркий свет. Он сидел в кресле с подголовником, глядя в незажженный камин. Пошевелился он, только чтобы отпить из стакана.

— Почему ты дома? И сидишь в темноте?

Он прикончил свой стакан и, потянувшись за бутылкой, стоявшей у ножки кресла, налил еще полстакана. Если он и обратил внимание на беспорядок в доме, он этого не выказал.

Дана села у окна. Пятнадцать футов пространства между ними оказались как бы буферной зоной для ведения неизбежных переговоров. Грант поднял на нее тусклые, налитые кровью глаза и задержал на ней взгляд, видимо, достаточно, чтобы заметить ее вечерний наряд.

— Где это ты была?

— Отмечали годовщину основания фирмы, как отмечаем каждый год. — Она имела основания надеяться, что он не вспомнит, что дату эту они отмечают в октябре, а вовсе не в апреле. На праздник этот он ходить терпеть не мог, не объясняя причины, о которой она догадывалась и без его объяснений. Он чувствовал свою ущербность по сравнению с ее коллегами-адвокатами. Она знала, что он не станет донимать ее вопросами, на которые не могла дать ему правдивый ответ. А лгать она больше не хотела — хватит, сыта по горло.

— Почему ты вернулся? Я думала, процесс затянется еще по крайней мере недели на две.

— Я сам так думал. — И выглядел он, и говорил так, будто был сильно простужен. Глаза у него были красные и воспаленные.

— Что случилось?

Он откашлялся и, помедлив немного, заговорил, словно обращаясь к камину:

— Мы изложили наши претензии, как и было условлено, представили свидетелей, те выступили один за другим; все шло без сучка без задоринки. — Речь его была нечеткой, как бы смазанной, но слова он находил без труда. — Прекрасно все шло. С их стороны почти никаких возражений не было. А когда они возражали, то делали это робко и неуверенно. Я думал, что они вот-вот признают свое поражение и пойдут с нами на мировую, мы получим искомые сто пятьдесят миллионов, и все будет кончено. — Подняв стакан, он налил себе еще.

— Ты не считаешь, что выпил уже достаточно?

— О нет! — Он засмеялся, но невесело, с горечью. — Это я только начал!

Дана поплотнее закуталась в накидку. Мускулы ног у нее подрагивали, и она не могла унять эту дрожь.

— Так что же случилось?

— После перерыва судья отпустил присяжных и объявил, что продолжим мы утром. Судя по тому, как это было сказано, я решил, что продолжение ожидается недолгое. — Он опять засмеялся и поднял глаза к висевшей над каминной полкой картине, изображавшей вздыбившихся, косящих испуганным глазом коней — то, что их так напугало, на самой картине отсутствовало, художник предоставил это воображению зрителей. — Помню, что я поглядел на Билла Нельсона и улыбнулся ему. Вечером за ужином мы только гадали, хочет ли судья в своей речи посоветовать уладить дело полюбовно или же предполагает защиту, но короткую. Мы уже считали денежки. — Он поперхнулся и, прочистив горло еще одним глотком, опять наполнил стакан.

— А наутро их защита выступила с ходатайством о вынесении немедленного решения. Я с трудом сдерживал улыбку, хотя и отдавал должное их смелости. И тут судья вдруг скажи… Он так сказал: «Я ждал этого». «Я ждал этого!»

Не обращая внимания на Дану, Грант уставился в камин.

— Такая смелость с их стороны была обусловлена одним — они оспорили все наши доводы, утверждая, что контракт юридически не правомерен, так как не учитывает окончания срока партнерства и, следовательно, компания Нельсона не имела оснований возбуждать дело и на что-то претендовать. — Он встал, споткнулся, но, устояв на ногах, поднял вверх палец, как поняла она, изображавший адвоката противоположной стороны. — «И более того, ваша честь, любая дальнейшая попытка претензий со стороны истца будет отклонена и пресечена как не учитывающая окончания срока партнерства». — Он повернулся и, взглянув наконец на нее, поднял стакан, как бы шутливо провозглашая тост. — Иными словами, твой благоверный потратил кучу времени, возбуждая юридически неправомочное дело от юридически несостоятельного лица. Но они выжидали. Все выяснилось еще за неделю до начала процесса, но им надо было опозорить меня перед клиентом, перед моим начальством, судьей, присяжными и перед самим Всевышним! — Последнее он выкрикнул, как баптистский проповедник, вещающий перед своей паствой на утренней службе; и тут же он разразился странным сдавленным смехом, перешедшим в рыдания.

Дана сидела, сцепив руки на коленях. Ей было жаль мужа, но при всем старании она не могла подавить в себе чувство удовлетворения, хотя и не могла не винить себя за это постыдное чувство. Она не желала испытывать удовольствие оттого, что Грант проиграл. Она знала, что ему больно, что, несмотря на теперешние их отношения, их связывают десять лет совместной жизни, их связывает и всегда будет связывать ребенок. И ведь когда-то она любила этого человека.

— Но разве это нельзя исправить? Нельзя переписать формулировки первоначальных претензий? Сослаться на то, что дело было начато еще до окончания срока партнерства?

Он засмеялся, переломившись в талии, словно в шуточном поклоне.

— О, в этом-то самая прелесть и заключается. Эта сволочь судья с огромным удовольствием отрезал мне все пути в своем вердикте. Он особо подчеркнул, что упущенное можно бы было исправить более тщательной и скрупулезной проработкой дела. Более усердным юристом. «Однако отсутствие усердия еще не повод ходатайствовать о переписывании прошения и новом рассмотрении», — сказал Грант, видимо, передразнивая голосом судью.

— Не может быть, чтобы он так сказал!

— И тем не менее сказал он именно так. Что едва ли не исключает возможность апелляции. Он даже сказал, что его отец некогда говорил… — Грант запнулся, словно припоминая точные слова: — «Высокомерие — старший брат невежества. Оно ведет его за собой, застя глаза и затмевая зрение».

— Господи! Так и сказал?

По щеке Гранта скатилась слеза.

— Бергман созвал совещание, готовя партнеров к неизбежному иску о возмещении ущерба. Компании Нельсона потребуется возместить утерянные сто пятьдесят миллионов долларов, а если это не заставит партнеров полезть в бутылку от злости, то я уж не знаю, что заставит.

— Страховкой это не покрыть.

— Конечно. — Он наклонил бутылку, чтобы вылить в стакан последнее. — Почему компания Нельсона и раззявит рот на долю каждого из партнеров. Как думаешь, понравится им, когда объявят, что им придется расстаться с накопленным состоянием, чтобы покрыть мой ляп? — И опять послышался не то смех, не то долгий стон. Успокоившись, он поднял на нее глаза и прикрыл рот рукой. — И все это шушуканье за спиной, ну, ты знаешь, что это за народ… — Он раскинул руки, держа в одной из них стакан, а в другой — бутылку. — Как тебе теперь твой муж? Ведь я безработный. Завтра в десять утра меня в дверях конторы встретит охранник. У меня будет двадцать минут на сборы, после чего мне придется покинуть помещение. Каждая бумажка или файл, которые я захочу взять с собой, будут просмотрены каким-нибудь стажером на предмет установления, принадлежит ли это мне или конторе. Я уже не имею доступа к своему компьютеру, а мой ноутбук конфискован. Можно считать, что я теперь как на необитаемом острове. Хотя какое это имеет значение? Все равно, после того как это напечатают в местной газете, ни одна юридическая фирма в Америке меня и на порог не пустит. — В голосе его слышалась холодная ярость. — Двадцать минут на сборы после девяти лет неустанного труда в поте лица! — Казалось, он теряет нить своих рассуждений. — Двадцать минут — и все, крышка!

— Такое с каждым могло произойти, — сказала она. — Наверное, компания Нельсона неверно информировала тебя об условиях партнерства.

Он швырнул в камин свой стакан, разбив его вдребезги.

— Так в этом же все дело, черт возьми! Существуют документальные, за моей подписью подтверждения правомерности иска, валидности всех его составляющих и моей неколебимой уверенности в благоприятном исходе дела. Нельсон не один раз выманивал у меня эту подпись, всячески соблазняя меня, суля впоследствии озолотить, сделать поверенным компании. Он заманил меня в ловушку, сделал меня подсадной уткой. Его компания так или иначе оказывалась в выигрыше. Будь решение в их пользу и завоюй они всеобщее благорасположение — и деньги были бы у Нельсона в кармане. Ну а если нет — есть на кого свалить вину. Юристы компании завтра же представят иск. Они уже набросали его. — Он сделал большой глоток из бутылки. — Прохвост проклятый! Все с самого начала было подстроено!

— Ты сделал все, что мог. — В ее словах сквозила безнадежность. — Ты работал как вол.

— Вздор! — Изо рта его брызнуло спиртное. — Как мог я делать все от меня зависящее? Да разве мыслимо работать как должно, даже просто сосредоточиться, когда тебе названивают каждую секунду — то Молли надо из сада забрать, то еще какие-нибудь идиотские просьбы!

Слова эти целили в самое ее сердце, они ударяли ее, били, точно тупым ножом, но особой боли она не чувствовала. Она притерпелась. За десять лет он ни разу не делил с ней свои успехи, зато теперь готов был взвалить на ее плечи вину за поражение. Он встал, пошатываясь, взмахнул рукой.

— Говорил я тебе, что мне требуется время! Говорил, что мои клиенты — не чета твоим, грошовым. Это ведь настоящая война, черт тебя дери! Джунгли — кто кого, чья сила, выдержка, чье упорство одержат верх. Но тебе все это недоступно, и всегда было недоступно! Ты не понимала!

— Я понимаю. — Она встала с кресла, потуже натянула на плечи накидку. — И понимаю больше, чем ты думаешь.

Он приблизился. Она почувствовала запах спиртного и пота.

— Да? Понимаешь? Ты это серьезно? Вот уж не думаю!

Она опустила взгляд. Не так представляла она себе их неизбежное объяснение, но время и место схватки сейчас выбрал он. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Возможно, времени у тебя было бы больше, если б ты не трахал свою секретаршу, Грант.

Он шарахнулся от нее, отпрянул назад так, будто эти слова в буквальном смысле сокрушили его. На лице его выразилось изумление. А потом он рассмеялся:

— Что? Я говорю тебе, что все для меня кончено, а ты в ответ бросаешь мне такой упрек? В этом ты вся, Дана! Ты никогда не умела меня поддержать!

Это не входило в ее намерения, она не хотела, не намеревалась бить под дых, лягать упавшего. Но схватку начал он, и оружие выбирал тоже он.

— Возможно, конец твоей карьеры и положила «Промышленная компания Нельсона», но личную свою жизнь, Грант, разрушил ты сам!

Он покачал головой, решительный, непримиримый.

— Ну хоть сейчас можешь меня поддержать? Подставить плечо хоть раз, а? Раз в жизни поддержать, черт возьми! Я тащил тебя на себе все годы учебы. Если б не я, не получить тебе образования и не занимать положения, какое ты занимаешь сейчас!

— Неправда! Давай-ка и это проясним, если уж на то пошло. Не ты тащил меня на себе все годы учебы, а я тебя тащила, а ты лишь делал вид, что все происходит наоборот. А положение свое я занимала бы так или иначе, с тобой или без тебя!

Он упер в нее палец.

— Я содержал тебя! Я купил этот дом и обставил его всем этим барахлом! — Он обвел рукой вокруг, взмахнув ею над каминной полкой и сбив на пол часы и две фарфоровые вазочки. Наплевать.

— Сколько это длится? — спросила она.

Он замотал головой и опять упер в нее палец.

— Ты ненормальная! Знаешь? Ты просто рехнулась, черт тебя дери, с ума спятила!

— Серьезно, Грант? Значит, я рехнулась, да? После десяти лет, прожитых со мной, ты даже не можешь заставить себя сказать мне правду? А может, ты считаешь меня дурой? Потому что я и впрямь была дурой, Грант! А может быть, ты и прав — я была ненормальной. Но теперь кончено — я выздоровела!

Он поставил на стол бутылку и на мгновение словно опомнился:

— Дана…

Она остановила его движением руки:

— Не надо. Не унижай меня ложью, Грант.

Он опустил голову, уставясь на красный персидский ковер. Потом плечи его заходили ходуном, затряслись, и он, рыдая, рухнул на колени, словно его сбило с ног порывом ледяного ветра. Ей смутно все еще хотелось прижать к себе его голову, утешить его, уверить, что все будет хорошо, наладится. Но она знала, что это неправда, что ничего не наладится. Он стал не тем, чем был раньше, и она тоже никогда не будет прежней. Смерть Джеймса все изменила. Эта смерть не ослабила ее, чего она так боялась. Наоборот — она придала ей силы, придала решимости изменить свою жизнь, начать строить ее так, как она того желает, по собственному усмотрению.

Она поднялась, чтобы выйти из комнаты. Грант поднял глаза с пола:

— Куда ты?

— Я буду у матери.

— Не оставляй меня, Дана! Пожалуйста, не оставляй! — Он умолял ее. — Ты мне нужна сегодня. Нужна!

В дверях она обернулась:

— Прости меня. Я хотела бы тебе помочь, Грант, но внутри у меня все выхолощено. Ты это сделал. Во мне ничего не осталось. Пусто. И пусто уже давно. Но я просто не понимала этого. Думала, что у всех так, что это ощущение пустоты внутри неизбежно. Что жизнь так устроена. Теперь я знаю, что ошибалась.

Идя через мраморный холл к выходу, она услышала крик:

— Ты дезертир, Дана! И это всегда в тебе было! Ты боялась взглянуть в лицо правде, бежала от трудностей!

Она оглянулась. Он стоял перед ней.

— Ты прав. Я была дезертиром. Но больше не буду. — И она распахнула дверь.

— Ты не можешь вот так просто взять и уйти! Не можешь бросить меня сейчас! Такого я не заслужил. Ты кое-чем мне обязана! Я заберу у тебя Молли! — Ей-богу, я заберу ее у тебя! — вскричал он, и эти слова пробили последнюю брешь в ее измученном, израненном сердце.

Она взяла со столика ключи, прикрыла за собой дверь и пошла по лужайке к его БМВ. Влажные травинки холодили пальцы босых ног, и она чувствовала легкость, какой не испытывала уже много лет.

54

Роберт Мейерс вышел из ванной, потуже подтягивая пояс белого банного халата. Он зачесал назад упавшие на лоб волосы, положил щетку на каминную, ручной резьбы полку и, взяв в руки бокал с широким горлышком, отпил из него напиток, согретый огнем камина, чье пламя отбрасывало зыбкие тени на стены погруженной в сумрак комнаты.

— Вода просто замечательная! — Он взъерошил волосы и осмотрел морщины на лице, взглянув в позолоченное стенное зеркало. — Тебе нужно принять душ или ванну. Это успокоит твои нервы.

Она сидела, прислонившись к изголовью, поджав под себя ноги, и, комкая, натягивала на себя к самому подбородку простыню и одеяло, как это делает ребенок, страшащийся неведомых чудовищ под кроватью. Тупая боль заглушала другую, пронизывающую боль между ног и в горле. У нее саднило губу, по ощущению губа вспухла. Но все ее чувства занимала та, тупая боль. Она рождалась где-то в глубине, в самом средоточии души, и растекалась по всему телу, как вода, уходившая сейчас из ванны, покидавшая ее медленно и неуклонно. Вот так же мучительно медленно и неуклонно будет покидать ее воля к жизни. И это сделал он. Она взглянула на колонку кровати, поддерживающую полог, прикидывая, выдержит ли колонка вес ее висящего тела, и решила, что вряд ли выдержит. Висевшая на потолке люстра дутого стекла была старой, да и штукатурка тоже наверняка упадет. Возможности достать оружие или какую-нибудь отраву у нее не было. Ножи — вещь ненадежная. Она была арестанткой, идолом и достопримечательностью разукрашенной клетки, выломать прутья в которой она не могла. Как не могла и избежать его слов или прикосновений. Этого он не допустил бы. Он будет продолжать насиловать ее и насильно выставлять на публику. Она требовалась ему как завершающий штрих картины, над которой он так долго и заботливо трудился, картины, которую американцам в отчаянной жажде путеводной звезды в жизни и чьей-нибудь сильной власти так необходимо было видеть перед собой — картины современного Камелота.

Мейерс присел на край кровати и заговорил с ней, как ребенок, обращающийся к родителю:

— Я позвонил в кухню и попросил, чтобы принесли что-нибудь перекусить, накрыли поздний ужин. Ты присоединишься?

Слова эти разнеслись гулким эхом, вдали от того угла, куда она забилась. Он потянулся к ней, отвел с ее лица упавшие пряди волос, потом наклонился к ней и нежно поцеловал в губы. Она поборола желание отстраниться, опасаясь, что этим вызовет новый взрыв. Гнев его обычно не стихал долго, иногда по нескольку дней, тлея подспудно, готовый вновь разгореться по малейшему поводу.

— Видишь, как я тебя люблю? Как горячо борюсь за тебя, стараюсь удержать? Я не допущу, чтобы кто-то или что-то встало между нами. Я слишком тебя люблю, чтобы такое допустить. Поступок твой ужасен, но я это преодолел. Теперь все может вновь быть как прежде, как я это планировал. Я тебя прощаю. Прощаю потому, что во мне достаточно силы и великодушия, чтобы это совершить. Я сознаю, что в твоем поступке отчасти виноват и я. Я предоставлял тебе слишком большую свободу. Теперь это требуется изменить. Подозреваю, что ты хотела, чтобы я поймал тебя, хотела привлечь к себе мое внимание, испытывала мою любовь. — Он встал и взял ее за руку. — Пойдем вниз и поужинаем.

Она не шелохнулась. Он глубоко вздохнул:

— Ладно. Принесу что-нибудь тебе. Ты должна поддерживать свои силы. А потом мы обсудим твой новый распорядок жизни. Я бы хотел теперь больше держать тебя под контролем. — Он улыбнулся. — Ведь ты к этому и стремилась, верно? — Он поцеловал ее в макушку. — Ясное дело, стремилась. — Он направился к двери, остановился. — От тебя нехорошо пахнет. Прими теплую ванну, принарядись. Побрызгайся духами, что я подарил тебе на день рождения, и… надень серьги. Мне нравится смотреть, как они искрятся, когда мы занимаемся сексом. Мы им займемся, как только я вернусь. — С этими словами он вышел, и тупая боль, достигнув предела, словно взорвалась у нее внутри.

55

На лестнице послышались шаги: ее мать спускалась по ступенькам — раздавалось знакомое поскрипывание дерева и мягкое шарканье обутых в тапочки ног, ступающих по мраморному полу. Дверь в кухню распахнулась, однако, если Кейти Хилл и удивилась, застав в кухне сидящую в темноте дочь, она ничего не сказала. Лишь на секунду задержалась возле Даны, чтобы тронуть ее за плечо и поцеловать в макушку. После этого она тут же отвернулась к чайнику на плите, взяла его, наполнила водой над раковиной. Дана вспомнила, что в одной из книг для родителей прочла как-то, что, раз став матерью, никогда не перестанешь ею быть, даже после того, как дети вырастают, и что дети тоже никогда не перестают быть детьми. Они покидают дом, отправляясь в школу, женятся или выходят замуж, обзаводятся собственной семьей, рожая детей, но, едва ступив под родительский кров, они возвращаются в детство, нуждаясь в том, чтобы их кормили, укрывали, утешали.

Кейти Хилл, зевнув, закрутила кран, поставила чайник на ближнюю конфорку. Тут же взметнулись, со всех сторон охватывая бока чайника, синие языки, пока Кейти не притушила пламя. Она достала из кухонного шкафа две кружки, поставила их на стол и порылась в контейнере, доставая из него два чайных пакетика. Дана чертила на столе воображаемые линии. Мать знала о звонке Гранта и, по всей вероятности, могла предположить, что между ними произошла неминуемая ссора. Но она молчала, и Дана понимала теперь причину ее молчания — мать не считала себя вправе вмешиваться и полагала, что не ее дело давать советы. Ее делом было утешать и выслушивать Дану, когда та чувствует необходимость поговорить с ней. Раньше Дана принимала за слабость то, что было одним из достоинств матери, — умение молчать.

Кейти Хилл отошла от кафельного рабочего стола и поставила на стол перед Даной тарелку с датским сдобным, обсыпанным сахаром печеньем. Она выдвинула кресло и надкусила печенье. Мать сохраняла женскую привлекательность и после того, как прибавила немного фунтов и перестала одеваться с той безукоризненной элегантностью, как одевалась, будучи женой известного адвоката. Но кожу ее не испортил возраст, а синие глаза не потускнели и были по-прежнему ясными, как и в молодые годы.

— Больше всего меня заботит Молли, — сказала Дана, продолжая чертить линии на столе. — Я не хочу причинить ей боль, мама. Не хочу, чтоб это сделал Грант.

— Ты не причинишь ей боли, Дана. Ты хорошая мать. Ты всегда будешь ставить во главу угла интересы Молли, не давая обиде на мужа выступить на первое место. Ты очень хорошая мать.

— Тогда откуда же это чувство несостоятельности?

Мать покачала головой:

— Быть хорошей женой и быть хорошей матерью, Дана, вовсе не одно и то же. Одно не исключает другого, но тождества тут нет. И ты вовсе не оказалась несостоятельной — ни в одном, ни в другом. Несостоятельным оказался твой брак по тем или иным причинам, в которых виновата не только ты одна. Успешный брак требует усилий с обеих сторон. Взвалить все только на свои плечи ты не можешь, как бы ни старалась. А ты ведь старалась, Дана. Но на способности твоей быть хорошей матерью это никак не отразилось. Ты отличная мать. И ты поступишь так, как будет лучше для тебя и для Молли. Ты не пойдешь на поводу собственных прихотей. Ты слишком любишь для этого дочь.

— Ты знаешь давно?

— О том, что Грант тебе не пара? С первого же дня нашего с ним знакомства.

— Правда?

— Думаю, по этой причине мы с Грантом и не слишком ладили. Любая мать считает, что ее дочь или сын достойны лучшего, и все же я всегда знала, что Грант тебе не пара. Он не любил тебя. Он любил тебя лишь в воображении. Ты вписывалась в его представления о том, какой должна быть его жизнь — красивый дом, красивый автомобиль, красивая мебель. Ты была частью этого фасада, частью антуража, который он себе придумал. Я также была частью подобного антуража.

— Почему же ты никогда мне ничего не говорила?

Мать пожала плечами:

— Разве ты стала бы слушать? Да и что скажешь — ведь замуж-то выходила не я. Мне оставалось лишь надеяться, что я ошибаюсь, надеяться на лучшее.

— Но ты знала, что он мне не подходит!

Мать вздохнула:

— Скажи я тебе тогда, что он мне не нравится, ты бы только сильнее устремилась к нему. Самое трудное для родителя — это позволить детям терпеть поражение. Раньше или позже дети вырастают, взрослеют, и надо дать им возможность делать собственный выбор, совершать собственные ошибки и страдать от их последствий, как ни трудно все это выносить! Когда ты сказала мне о своей беременности, меня охватила радость и глубокая жалость к тебе.

— Что я скажу Молли?

— Скажешь правду. Будь с ней искренна. Твой брак исчерпал себя. Ты найдешь верные слова. Их подскажет тебе инстинкт, инстинкт более сильный, чем желание наказать Гранта.

— Думаю, что он уже наказан.

— Я дам тебе лишь один совет. Он перестанет быть твоим мужем, но навсегда останется отцом Молли. Сколько бы раз он ни заставил ее в себе разочаровываться, она всегда будет его любить. Он предназначен ей в отцы, как она ему — в дочери. Не знаю только, понимает ли он это.

— Он говорит, что отберет ее у меня.

Мать тихонько засмеялась.

— Пусть. Через день она вернется домой.

Дана улыбнулась.

— Я знаю.

— Но заменить ей отца ты не можешь. Чайник на плите тихонько засвистел, как свистит паровоз, когда поезд мчится по спящему городу. Мать встала, опять поцеловала ее в макушку и затем обняла, прижала к себе и несколько секунд держала в объятиях, прежде чем подойти к плите, чтобы налить чаю.

И тут в тишину вторгся телефонный звонок.

56

Роберт Мейерс подобрал последние крошки яблочного пирога и отправил их в рот, запив холодным молоком.

— Лучше не бывает, — произнес он, ставя на стол пустой стакан.

Кармен Дюпри стояла в сверкающей чистотой металлических поверхностей кухне в накинутом поверх форменного платья черном пальто, в белых теннисных туфлях. Она собиралась уйти раньше, как раз когда позвонил Роберт Мейерс и сообщил, что хочет пирога. Пришлось задержаться. Мейерсу надо было и накрыть, и подать, а после вымыть все в кухне.

Мейерс откинулся на цветастую спинку кресла.

— Сегодня вы превзошли себя, Кармен.

Она улыбнулась, не разжимая губ, от всей души надеясь, что расслабленность его позы не означает, что он хочет продолжить беседу. После тридцати лет тяжелой работы артритные ноги Дюпри к концу дня начинали нестерпимо ныть. Доктор говорил, что тут ничего не поделаешь. Единственным желанием ее сейчас было очутиться дома и опустить ноги в горячую воду с растворенной в ней солью Эпсона.

Мейерс похлопал себя по животу.

— Придется увеличить количество физических упражнений. Толстый президент никому не нужен. — Дюпри взяла у него тарелку и стакан в надежде, что это послужит сигналом к окончанию ужина. То, что она не снимала пальто, таким сигналом, видимо, не являлось.

— Вы сегодня сама не своя, Кармен. Беспокойная. Что-то вас тревожит. Правда?

Дюпри отнесла тарелку и стакан на крохотный прилавок.

— Я просто устала, мистер Мейерс. День был долгий, а я ведь с годами не молодею. И мальчишки опять набедокурили. У них всегда так — если проказить, так вместе. С сыновьями хлопот не оберешься.

— Надо думать. — Мейерс встал, одернув на себе халат. — Но я мечтал бы, чтобы ваши долгие дни у меня продлились. Вы согласились бы работать у меня в Белом доме, Кармен?

Она улыбнулась.

— Нет, сэр. Не думаю, что согласилась бы. Мой дом здесь. Здесь мне хорошо.

Он засмеялся.

— Еще бы не хорошо! Вот вы и скрытничаете, храните секреты от меня!

Она уронила тарелку в раковину, но тарелка не разбилась. Она подняла ее, вымыла.

— У всякой женщины есть секреты, мистер Мейерс. Это дело обычное.

— Думаю, никакие китайские церемонии не заставили бы вас поделиться вашим фамильным рецептом яблочного пирога, правда?

Дюпри покачала головой:

— Нет, сэр. Этого бы я ни за что не сделала.

Мейерс шутливо погрозил ей пальцем:

— Вы ставите меня в безвыходное положение. Вы нашли путь к моему сердцу через желудок, превратили меня в наркомана, который не может жить без ваших яблочных пирогов, так же как не мог без них жить мой отец. Но я не отступлюсь. Я человек упрямый, я выведаю рецепт, определю все специи и все, что вы туда кладете. Без этого рецепта я в Белый дом не перееду!

Дюпри вытащила из переднего кармана пальто пару белых перчаток.

— Спокойной ночи, мистер Мейерс!

Он кивнул ей:

— Спокойной ночи, Кармен.

Ступив на главную лестницу, Мейерс остановился полюбоваться своим недавно законченным портретом. Он решил, что на портрете должен улыбаться, чтобы чувствовались его молодость и энергия. В наше время президентская должность помолодела, что отражает современные требования. Рабочий день президента теперь начинается рано и оканчивается поздно. Его-то это вполне устраивает. Чтобы выспаться, ему много времени не надо. Если удается поспать часа четыре без перерыва, ему этого хватает с лихвой. День у него напряженный, требующий постоянной концентрации и неослабного внимания. Вот почему все эти недавние эскапады Элизабет так его раздражали. Ведь знала же она, как напряженно он работает. И когда выходила за него, уже должна была это предвидеть. Он очень ясно дал ей тогда понять, что политика — это его призвание, его судьба.

На верхней площадке стоял охранник. Вид его напомнил Мейерсу, что Бутер еще не объявился. Нехорошо. Дана Хилл повела себя смело. Чересчур смело. Приехала на вечер, подошла к нему, пожала ему руку. Мейерс отдает должное ее смелости, хоть и не видит в этом поступке большого ума. Впрочем, может быть, это и неважно. Все равно Элизабет теперь знает правду, и никто не может с этим ничего поделать. Он хорошо все спланировал. Джеймс Хилл мертв, как мертвы и те двое, которых Бутер подослал в дом Хилла. Серьга осталась у Даны Хилл. Пусть. Может любоваться ею сколько влезет. И все-таки женщина эта его раздражает. Совершенно очевидно, что она занеслась — места своего не знает. В этом смысле Бутер задание провалил. Он должен был ее убить, но еще не поздно поставить на место эту Дану Хилл. Он в силах это сделать.

Мейерс шел по устланному ковром полу в холле, мечтая о том, каково было бы разгуливать по Белому дому в банном халате и тапочках. Он бы ни капельки не стеснялся. Ведь это был бы его дом, в конце концов. А дома можно, черт побери, гулять в чем вздумается. Он где-то читал, что Линдон Джонсон имел обыкновение проводить совещание со своей администрацией, сидя на унитазе. Газетчики и биографы утверждали, что в этом отражались дьявольское самомнение и гордыня Джонсона, которому требовалось всячески унижать подчиненных. Мейерс же считал иначе. У Джонсона попросту не было времени в течение дня всласть посидеть в сортире, а к тому же не лишне было продемонстрировать подчиненным, что они не чета президенту. Это помогало держать их в узде. По сходным причинам Мейерс настаивал, чтобы яблочный пирог, который ставили ему на стол каждый день, был свежим, только что из печи. Кто угодно может есть вчерашний пирог, только не будущий президент!

Сегодня вечером пирог Кармен особенно удался и был что надо. Волны тепла из ублаженного желудка распространялись по телу, перемещались, достигая промежности, сплетаясь с приятным предвкушением, мыслью, что Элизабет ждет его, ждет, благоухая цветочным ароматом, одетая в белый кружевной пеньюар, купленный для нее помощником Мейерса по его просьбе. Мейерс улыбнулся. Его жена по-прежнему очень красива. Он сделал правильный выбор. Ее всегда окружали поклонники, но заполучил ее он. Мейерс убыстрил шаг. Секс с нею по-прежнему оставался для него приятнейшей из обязанностей. В колледже он извинял ей ее молодость и живость, и все же уследить за ней, удерживать ее при себе бывало нелегко. Она то и дело позволяла себе испытывать его любовь и напрашивалась на наказания, чтобы вновь в этой любви увериться И вот теперь она в ней может не сомневаться. Она совершила ошибку, ошибку страшную, но он полностью ее простил. А что ему оставалось? Развод? В его теперешнем положении это исключалось.

Мейерс вошел в гостиную и направился к спальне. Свет из-под двери ложился полосами на ковер. Она не спала, ждала его, как он и просил. Он открыл дверь под негромкие звуки музыки. Настенные бра отбрасывали неяркие конусы света на постель. Как он и предпочитал. Но постель была пуста. Простыни скомканы посередине. Он прошел к двери в ванную, намереваясь постучать, но услышал медленное журчание воды. Жена любит наполнять ванну чуть ли не до плеч и даже потом не выключает ее — нежится в горячей воде иной раз чуть ли не по часу. Он взглянул на часы. Поздновато. Но он решил ее не тревожить. Хотел было позвать прислугу сменить постельное белье, но вместо этого сам натянул простыни и подоткнул их под раму кровати. Он взбил подушки и положил их в изголовье. Потом сел на диван возле окна, взял номер «Ньюсуик» и нацепил очки для чтения.

По прошествии десяти минут он отшвырнул журнал на столик, встал и окинул взглядом комнату. Он устал и чувствовал, что возбуждение его постепенно гаснет. Он взял аппарат, напрямую соединенный с помещением охранников.

— С кем я говорю?

— Это Гарт Шлемлейн, сенатор.

— Что, Питер Бутер еще не объявился?

— Нет, сенатор, пока что нет.

Мейерс потер подбородок. Прошло более двух суток, а от Бутера ни слуху ни духу. Бывало, что Бутер на некоторое время исчезал, но лишь для того, чтобы завершить то или иное дело. В данном случае, как думал Мейерс, причиной его отсутствия это быть не могло.

— Я просил наведаться к нему домой. Это выполнено?

— Да, сенатор. Управляющий сказал, что уже некоторое время Бутера он там не видел. Соседей у него почти нет.

Мейерс глубоко вздохнул.

— Еще он сказал, что в квартиру Бутера под вечер приезжала его сестра с детективом.

— Сестра?

— Да, сэр.

— Но у него… — Мейерс осекся.

— Сэр?

Внимание Мейерса переключилось на дверь в ванную комнату.

— Постарайтесь связаться с ним. И как только приедет, пусть докладывает мне. В любое время дня и ночи. — Он повесил трубку, подошел к двери в ванную и постучал: — Элизабет? — Ответа не было. Он приник ухом к двери. — Элизабет? — Слышалось лишь журчание воды. Он подергал дверную ручку. Дверь была заперта. — Элизабет?

Пройдя к шкафу, он потянулся за запасным ключом, но ключа не нащупал. Встав на цыпочки, он пошарил на верху шкафа. Ключа не было. Она его забрала. Он забарабанил в дверь.

— Элизабет!

Он почувствовал, что подошвы его войлочных тапочек намокли. Отступая от двери, увидел, что край ковра возле щели потемнел от сырости.

— Открой дверь, Элизабет! Открой!

Он отошел еще на несколько шагов и с силой надавил на дверь плечом. Но тяжелая дверь не поддалась. Он ударял по ней еще и еще, все больше распаляясь гневом, продолжая выкрикивать ее имя. Потом схватил с тумбочки телефон и крикнул:

— Кто-нибудь! Сюда! Немедленно!

Через считанные секунды дом пришел в движение. В спальню вбежали два охранника. Мейерс указал на дверь:

— Откройте-ка!

Охранники недоуменно озирались.

— Вы хотите туда…

— Откройте дверь, черт возьми!

Тот, что был покрепче, бросился к двери и дернул за ручку.

— Заперто, ты, кретин!

Охранник отступил и изо всех сил нажал плечом на дверь. Дверь даже не дрогнула. Опять отступив, мужчина качнулся назад, потом вперед и, вкладывая всю тяжесть тела в этот удар, постарался вышибить дверь ногой. На этот раз тяжелая дубовая дверь чуть дрогнула, но устояла. Второй такой же удар не принес успеха.

— Не получается.

— Тащи какой-нибудь инструмент! — крикнул Мейерс второму охраннику.

Прошло несколько минут, пока Мейерс метался по комнате, попеременно то барабаня в дверь, то выкликая имя жены; затем явились охранники, в руках одного из них была кувалда.

— Давай! — сказал Мейерс, когда тот было заколебался.