Григорій Данилевскій
КАМЕНКА
(1821–1825 г.)
(Эпизодъ изъ временъ Александра I.)
(Посвящается М. И. Анненковой)
I
Мишель посѣтилъ Каменку впервые, осенью въ 1821 году, послѣ своего нежданнаго перевода въ южную армію, въ полтавскій полкъ, изъ распущеннаго, за неповиновеніе, семеновскаго гвардейскаго полка.
Никогда потомъ, въ немногіе годы молодой и бурной, рано погибшей жизни, Мишель не могъ забыть ни своего заѣзда въ этотъ красивый уголокъ кіевской Украйны, ни его радушныхъ обитателей.
Это было въ концѣ ноября.
Его однополчанинъ по гвардіи и теперь ротный командиръ, по полтавскому полку, Сергѣй Ивановичъ Муравьевъ-Апостолъ собирался тогда въ свое родовое, миргородское помѣстье, село Хомутецъ.
— Хочешь, Миша, — сказалъ онъ ему: я по пути заѣду на именины въ Каменку…. тамъ, въ екатерининъ день, весело, — барышни, танцы…. а главное, увидишь общество замѣчательныхъ, истинно умныхъ русскихъ людей.
Ротный любилъ Мишеля, покровительствовалъ ему и былъ радъ доставить ему развлеченіе. Они поѣхали.
Дорога въ этой части чигиринскаго уѣзда шла извилистыми, лѣсистыми холмами. Погода была мглистая, съ небольшимъ морозомъ. Дубовыя, липовыя и грабовыя рощи, захваченныя раннимъ снѣгомъ, еще не потерявъ всѣхъ листьевъ, стояли то темными, то багрово-золотистыми островами, среди опустѣлыхъ, бѣлыхъ полянъ. Рѣдкіе сёла и хуторы, съ историческими именами, Субботово, Смѣла, Мотронинъ и Лебединскій монастыри, напоминали гетманщину и недавніе, послѣдніе дни Запорожья.
Верстахъ въ сорока отъ Чигирина, извилистый проселокъ сталъ круто спускаться въ долину. Подъ пригоркомъ, пересѣкая Каменку на двѣ части, текла еще незамёрзшая рѣка Тясминъ. Сквозь морозную мглу блеснули маковки двухъ церквей, обозначились новые, вдаль уходящіе холмы и обширное, въ нѣсколько сотъ дворовъ, населенное малороссами и евреями, мѣстечко. На возвышенномъ взгорьѣ сталъ видѣнъ большой, двухъ-этажный, помѣщичій домъ, съ пристройками, — за нимъ старый садъ, красивыми уступами спускавшійся къ рѣкѣ, Барскій дворъ былъ уставленъ возками, санями. Кучера водили упаренныхъ лошадей. Прислуга суетилась между домомъ и дворовыми постройками.
— А знаешь-ли, кого еще мы можемъ здѣсь встрѣтить? — сказалъ спутникъ Мишелю, при спускѣ въ улицу, называя ему обычныхъ каменскихъ гостей: сюда, эти дни, ждали гостя изъ Кишинева…. онъ уже навѣщалъ Каменку минувшею весной…
— Кто такой?
— Пушкинъ….
— Можетъ-ли быть?
— Увидишь.
Любопытство Мишеля было сильно возбуждено, и онъ не помнилъ, какъ въѣхалъ въ ворота и какъ ступилъ на крыльцо.
Восемнадцатилѣтній, темнорусый, голубоглазый и средняго роста юноша, Мишель въ это время съ виду былъ еще почти ребенокъ. Сильно впечатлительный, добраго и нѣжнаго сердца, онъ, подъ надзоромъ страстно его любившей матери, сперва воспитывался въ Москвѣ, потомъ въ Петербургѣ, въ пансіонѣ какого-то парижскаго эмигранта — аббата. Образованіе ему было дано въ духѣ того времени, чисто французское, такъ что, до поступленія въ гвардію, онъ даже съ трудомъ говорилъ по-русски.
Опредѣлясь въ полкъ, изящный, чувствительный и нѣжный воинъ не могъ равнодушно видѣть мученій мухи, комара. Полковая учебная стрѣльба бросала его въ краску и приводила въ дрожь. Затянутый въ узкій, офицерскій мундиръ, съ высокимъ, жесткимъ воротникомъ и острыми, длинными фалдочками, онъ, когда былъ веселъ, своимъ звонкимъ, задорнымъ смѣхомъ и рѣзвостью, а когда скучалъ, — томностью робкихъ, разсѣянныхъ глазъ, красиво-вьющимися кудрями и вздохами, напоминалъ скорѣе дикую, несложившуюся дѣвочку, чѣмъ сына Марса. Не желая, впрочемъ, отстать отъ товарищей, онъ любилъ себя показать лихачемъ, гарцовалъ по Невскому на красивомъ скакунѣ, участвовалъ въ дружескихъ попойкахъ, въ карточной игрѣ и прочихъ холостыхъ кутежахъ. Но его любимымъ занятіемъ было чтеніе.
Западные и преимущественно французскіе историки, философы, романисты, поэты и экономисты были Мишелемъ съ жадностью прочитаны въ богатыхъ библіотекахъ его московской и петербургской родни. Съ книгой Беккарія о преступленіяхъ и наказаніяхъ, съ разсужденіемъ о законахъ Монтескье, съ Вольтеромъ и Дидеро онъ ознакомился съ такимъ же наслажденіемъ, какъ и съ Плутархомъ, Гельвеціемъ, Кондильякомъ, Гольбахомъ, Вателемъ и Руссо. Изъ русскихъ писателей онъ увлекался фантастическими балладами Жуковскаго и плакалъ надъ Лизой Карамзина. Но его идеаломъ былъ Пушкинъ…. Мишель зналъ наизусть почти всѣ его стихи, въ томъ числѣ его неизданныя, смѣлыя и пламенныя сатиры, ходившія въ то время въ безчисленныхъ спискахъ и читавшіяся на расхватъ: Лицинію, Деревня, Кинжалъ, Чаадаеву, на Аракчеева, Голицына и другія.
И вдругъ, этотъ Пушкинъ, этотъ идолъ молодежи, полубогъ, могъ быть дѣйствительно здѣсь же, въ Каменкѣ. Не шутитъ-ли товарищъ? не издѣвается-ли безъ жалости надъ юнымъ поклонникомъ любимца парнасскихъ боговъ?
--
Виновница имениннаго съѣзда, еще сохранившая слѣды былой, замѣчательной красоты, величественная и любезная семидесятилѣтняя старушка, Екатерина Николаевна Давыдова была урожденная графиня Самойлова, сестра извѣстнаго канцлера и племянница свѣтлѣйшаго князя Потемкина. Отъ перваго брака у нея былъ сынъ, — извѣстный защитникъ Смоленска и герой Бородина и высотъ Парижа, генералъ Николай Раевскій, два сына котораго, ея внуки, были друзьями Пушкина. Ея сыновья отъ втораго мужа, Давыдова, старшій Александръ и младшій Василій Львовичи, жили съ матерью. Высокій, тучный, свѣтлорусый и величавый, отъ природы неподвижный, лѣнивый и всегда полудремлющій Александръ Львовичъ, какъ и его мать, весьма схожій съ дѣдомъ Потемкинымъ, былъ женатъ на красавицѣ-француженкѣ, графинѣ Граммонъ. Василій Львовичъ, совершенная противоположность брату Александру, впослѣдствіи женатый на миловидной и доброй, дальней родственницѣ, Александрѣ Ивановнѣ, былъ съ виду въ покойнаго своего отца, — роста ниже средняго, съ курчавыми, темными волосами, веселый, со всѣми общительный, говорливый и живой.
Оба брата воспитывались въ Петербургскомъ пансіонѣ аббата Николь, служили, какъ всѣ тогда, въ военной службѣ, одинъ въ кавалергардахъ, другой адьютантомъ князя Багратіона — въ гусарахъ, отличились въ двѣнадцатомъ году и теперь находились въ отставкѣ, старшій генераломъ, младшій полковникомъ. Александръ Львовичъ съ семьей жилъ въ нижней, лѣвой части каменскаго дома, Василій — въ особой пристройкѣ, въ правой. Средину нижняго этажа, съ своими домочадцами, занимала старушка мать. Она вставала рано, обходила въ пристройкахъ разныя рукодѣлья, кружевницъ, коверщицъ и швей, навѣщали оранжереи, цвѣтники и свѣряла свой брегетъ по солнечнымъ часамъ, устроеннымъ на садовой полянѣ, передъ домомъ. Всѣ обѣдали, пили чай и ужинали внизу у старушки, бесѣдуя въ общей, огромной, увѣшанной фамильными портретами, нижней гостинной. Верхній этажъ и одинъ изъ флигелей служили для пріѣзда гостей.
Къ Каменкѣ принадлежали семнадцать тысячъ десятинъ земли, унаслѣдованной ея владѣлицей, благодаря дядѣ, свѣтлѣйшему Потемкину, то есть чуть не половина Чигиринскаго уѣзда, и Екатерина Николаевна заранѣе рѣшала почти всѣ уѣздные выборы, говоря одному — ты, батюшка, будешь предводителемъ, другому — тебѣ быть исправникомъ, или судьей.
Въ семейные праздники въ Каменку съѣзжались, кромѣ другихъ сосѣдей, Лопухиныхъ, Орловыхъ, родные хозяевъ, изъ Кіева Александръ и Николай Раевскіе, Поджіо и др. А теперь здѣсь былъ и недавно женатый на сестрѣ Раевскихъ, служившій въ Кишиневѣ, генералъ Михаилъ Ордовъ, съ своимъ адьютантомъ, Охотниковымъ, генералъ князь Сергѣй Григорьевичъ Волконскій и московскій гость, также бывшій семеновецъ, капитанъ Иванъ Дмитріевичъ Якушкинъ.
Мишель съ товарищемъ подъѣхали къ началу молебна. Всѣ гости были въ сборѣ, отслушали исполненное пѣвчими многолѣтіе, поздравили именинницу и, въ ожиданіи пирога, размѣстались вкругъ хозяйки въ гостинной и частью въ залѣ. Слуги разносили чай. Степенный и важный дворецкій, Левъ Самойлычъ, съ порога поглядывалъ, все-ли въ порядкѣ въ залѣ и въ столовой.
Прерванный молебномъ, разговоръ оживленно продолжался. Мишель разсѣянно прислушивался къ толкамъ лицъ, которымъ передъ тѣмъ былъ представленъ. Съ нимъ заговорилъ младшій Раевскій. Но онъ и его едва слушалъ, оглядываясь и ища кого-то счастливыми, смущенными глазами.
Французскій говоръ здѣсь преобладалъ, какъ и во всемъ тогдашнемъ обществѣ. До слуха Мишеля долетали слова:- «кортесы рѣшили» — «Меттернихъ опять» — «силы якобинцевъ» — «Аракчеевъ» — «карбонары»…. Кто-то передавалъ подробности о недавнемъ, неудачномъ, хотя столько пророчившемъ, вторженіи въ Турцію изъ Кишинева грека-патріота, русскаго флигель-адьютанта, князя Ипсиланти.
— Это сильно озадачило, смѣшало нашъ кабинетъ, — произнесъ въ гостинной молодой женскій голосъ: добрая попытка не умретъ….
— Да, но бѣдная родина Гомера и Ѳемистокла! возразилъ другой голосъ, и въ немъ Мишель узналъ своего ротнаго:- ждите…. нескоро вернется законное наслѣдіе четырехвѣковой жертвѣ турецкихъ кинжаловъ и цѣпей….
— Австрійцы вторглись въ Неаполь и мы же, имъ въ помощь, стянули войско къ границѣ, - толковали въ залѣ.
— И все Меттернихъ, Аракчеевъ.
— Но у насъ Сперанскій, Мордвиновъ….
— Придетъ пора!
— Два года назадъ, Зандъ расправился съ предателемъ Коцебу….
— А вы знаете новую сатиру Пушкина на Аракчеева? — спросилъ кто-то Раевскаго, въ двухъ шагахъ отъ Мишеля.
— Какъ не знать!.. «Достоинъ лавровъ Герострата?» — отозвался тотъ.
— Нѣтъ, а эти:
«Безъ ума, безъ чувствъ, безъ чести,
„Кто-жъ онъ, преданный безъ лести?“
— «Просто фрунтовой солдатъ!»… еще бы! — да гдѣ же онъ самъ? ужли еще спитъ? — произнесъ Раевскій и, обратясь къ Мишелю, сказалъ: вы желали съ нимъ познакомиться…. хотите на верхъ?
— Постой, постой, — крикнулъ Раевскому младшій Давыдовъ, держа листокъ бумаги: Омелько пошелъ будить Пушкина, а онъ ему сказалъ и записалъ въ постели вотъ этотъ экспромтъ….
Давыдовъ прочелъ стихи: «Мальчикъ, солнце встрѣтить должно».
— Мило! прелесть! — раздалось со всѣхъ сторонъ. Мишель пошелъ за Василіемъ Львовичемъ. Поднявшись изъ сѣней, по внутренней, круглой, полутемной лѣстницѣ, Мишель и его провожатый остановились вверху, у небольшой двери. Мишель почему-то предполагалъ увидѣть Пушкина не иначе, какъ демонически-растрепаннаго, въ странномъ и фантастическомъ нарядѣ, въ красной фескѣ и въ пестромъ, цыганскомъ плащѣ. Раевскій постучалъ въ дверь.
— Entrez! — раздался за порогомъ негромкій, пріятный голосъ.
Къ удивленію Мишеля, Пушкинъ оказался въ щегольски сшитомъ, черномъ сюртукѣ и въ бѣлыхъ воротничкахъ. Его непокорные, вьющіяся кудри были тщательно причесаны. Онъ сидѣлъ у стола. Свѣтлая, уютная комната, окнами въ садъ, на Тясминъ и зарѣчные холмы, была чисто прибрана. Ни безпорядка, ни сора, ни слѣдовъ воспѣваемаго похмѣлья.
— Бессарабскій…. онъ же и бѣсъ-арабскій! сказалъ съ улыбкой Раевскій, представляя Мишелю пріятеля.
— Что, пора?… развѣ пора? — торопливо спросилъ Пушкинъ, въ попыхахъ подбирая на столѣ клочки исписанныхъ бумагъ, комкая ихъ и пряча въ карманы и столъ.
Мишель съ трепетомъ вглядывался въ эти клочки, въ этотъ столъ и въ знакомыя по наслышкѣ, выразительныя черты любимаго, дорогаго писателя.
— Пирогъ простынетъ, — съ укоромъ сказалъ Раевскій.
— Ну, вотъ! — поморщился Пушкинъ, оглядываясь на дверь: душенька, какъ бы безъ меня?
— Безъ тебя! да что ты? развѣ забылъ:
«Тебя, Раевскихъ и Орлова
„И память Каменки любя….“
— Оставь, голубушка! ужъ лучше и впрямь о пирогѣ, уныло отвѣтилъ Пушкинъ, посматривая, все-ли спряталъ со стола.
— Нѣтъ, — вдругъ перебилъ, заикаясь, краснѣя и самъ сей удивляясь, Мишель: нѣтъ, это неподражаемо, восторгъ…. \"Недвижный стражъ дремалъ….\" я все знаю…. или это:
«И неподкупный голосъ мой
Былъ эхомъ русскаго народа….»
Пушкинъ, надѣвая перчатки, радостно и ласково глядѣлъ на худенькаго и голубоглазаго офицерика, въ стянутомъ воротникѣ и со вздёрнутыми, въ видѣ крылышекъ, эполетами, неловко и съ нерусскимъ выговоромъ произнесшаго передъ нимъ его стихи.
— А это? — почти крикнулъ взволнованнымъ, дѣтски-сорвавшимся голосомъ Мишель:
«Увижу-ль я, друзья, народъ неугнетенный,
„И рабство, падшее по манію царя?\'“
Пушкинъ помолчалъ, взялъ шляпу.
— Не увидишь, милый, не увидишь, славный! — сказалъ онъ съ горечью и, обратясь къ Раевскому, прибавилъ: объясни ему это, Николай.
— Да почему-же? — спросилъ, замедляясь у двери, Раевскій: развѣ тотъ, въ Грузинѣ, не допуститъ?…
— Малюта Скуратовъ! врагъ честныхъ Адашевыхъ! — проговорилъ Мишель.
— Да, онъ съ искоркой! — вполголоса сказалъ пріятелю Пушкинъ, спускаясь по лѣстницѣ.
Мишель разслышалъ эти слова и былъ внѣ себя, на седьмомъ небѣ.
Въ теченіе всего того дня, за завтракомъ, обѣдомъ и чаемъ, Мишель не спускалъ глазъ съ дорогаго гостя. Онъ любовался его шутками, остротами и шаловливымъ ухаживаньемъ за двѣнадцатилѣтнею, быстроглазою и хорошенькою Адель, дочерью старшаго Давыдова, которой Пушкинъ, какъ узналъ Мишель, передъ тѣмъ написалъ извѣстные стихи: \"Играй, Адель.\"
Вечеромъ молодежь танцовала. Сосѣднія дамы и дѣвицы пѣли итальянскія аріи и французскіе романсы. Въ карты никто не игралъ, да и нѣкогда было. Общая, дружеская и разнообразная бесѣда длилась далеко за полночь.
Лежа въ постелѣ, въ комнатѣ, также отведенной на верху и случайно по сосѣдству съ Пушкинымъ, Мишель долго не могъ заснуть. — \"Какая разница!\" — разсуждалъ онъ: \"этотъ домъ, кто общество и тѣ, гдѣ я прежде бывалъ! Правду сказалъ товарищъ: вотъ истинно-умные русскіе люди…. И какъ здѣсь все просто, безъ чопорности и праздныхъ затѣй…. Ни лишней, толкущейся, напыщенной челяди, ни всѣхъ обычаевъ стараго барства…. А разговоры? Давно-ли, въ видныхъ, даже гвардейскихъ семьяхъ, какъ о чемъ-то обычномъ, шли пренія о томъ, какъ полезнѣе наказывать солдатъ? часто-ли и понемногу, или рѣдко, но мѣтко? Давно-ли, не на моихъ-ли глазахъ, нечистые на руку офицеры жаловались начальству, что товарищъ этого назвалъ негодяемъ, тому нанесъ ударъ по лицу? А здѣсь — два генерала, Волконскій и Орловъ, у нихъ въ полкахъ, какъ говоритъ Сергѣй Ивановичъ, отмѣнены палки, солдатское хозяйство отдано самимъ солдатамъ, заведены батальонныя школы, библіотеки. И все у нихъ тихо, солдаты отъ нихъ безъ ума. Что же это значитъ? и почему во главѣ правленія стоитъ ненавистный всѣмъ Аранчеевъ, а не Мордвиновъ и не Сперанскій, которыхъ всѣ такъ любятъ и отъ которыхъ такъ много ждутъ? Боже, смилуйся надъ родиной. Вѣдь я такъ ее сильно, такъ горячо люблю. Ты — высшая правда, наше спасеніе и любовь!\" Мишель заснулъ, вспоминая книгу Эккартсгаузена, которою нѣкогда такъ зачитывался: \"Dieu est l\'amour le plus pur\".
На другой день, когда часть гостей разъѣхалась и, кромѣ двухъ-трехъ постороннихъ, остались близкіе друзья хозяевъ, Пушкинъ, исполняя желаніе дамъ, прочелъ въ слухъ конченнаго весной въ Каменкѣ \"Кавказскаго плѣнника\" и наброски новой поэмы \"Братья разбойники\". Восторгъ слушателей, особенно Мишеля, былъ неописанный. \"Мнѣ душно здѣсь, я въ лѣсъ хочу!\" шепталъ Мишель, забывая окружающихъ и мысленно слѣдя за узниками, разбивающими цѣпи. Онъ сильно обрадовался, когда узналъ, что его полковой товарищъ, по просьбѣ хозяевъ, рѣшилъ еще погостить въ Каменкѣ.
Тѣсный кругъ собесѣдниковъ, по вечерамъ, собирался на половинѣ младшаго Давыдова. Разговоръ сталъ еще увлекательнѣе, живѣе. Толковали о недавнихъ столичныхъ новостяхъ: объ удаленіи, по доносу Фотія, министра Голицына, о запрещеніи книги преосвященнаго Филарета и \"естественнаго права\" профессора Куницына, о голодѣ въ Смоленской губерніи, откуда пріѣхалъ Якушкинъ, о пророческихъ радѣніяхъ модной сектантки Татариновой и о новыхъ движеніяхъ въ Испаніи и Пьемонтѣ. Кто-то сказалъ, что готовится распоряженіе о закрытіи всѣхъ массонскихъ и другихъ, тайныхъ и явныхъ, благотворительныхъ обществъ въ Россіи. Послѣдняя новость вызвала большіе споры.
Болѣе другихъ горячо и съ сердцемъ объ этомъ говорили младшій хозяинъ, Василій Львовичъ, и его товарищъ по петербургскому пансіону аббата Николь, князь Волконскій. Старшій Давыдовъ, Александръ, слушалъ общіе толки нехотя и разсѣянно, то морщась, то снисходительно улыбаясь, куря сигару и лишь изрѣдка, хриплымъ, лѣнивымъ басомъ, вставляя свое слово.
II
Въ памяти Мишеля особенно врѣзался послѣдній изъ тогдашнихъ вечеровъ въ Каменкѣ.
Мущины, какъ всегда, пообѣдавъ, собрались покурить въ большомъ, съ мягкою мебелью, кабинетѣ Василія Львовича. Орловъ переглянулся съ Волконскимъ и, сказавъ что-то Якушкину, сѣлъ въ общій кругъ, къ столу, поглядывая на Пушкина. Они втроемъ какъ-бы о чемъ-то между собою условились.
— Господа, — сказалъ Орловъ, какъ всегда, по французски: у меня къ вамъ просьба; мы каждый день толкуемъ, споримъ, и все, кажется, безъ толку. Говорятся умныя вещи, а не сходимся ни въ чемъ, и неизвѣстно, на чьей сторонѣ правда. Попробуемъ вести разговоръ по парламентски.
— Это какъ? — спросилъ ничего не подозрѣвавшій младшій Раевскій.
— Выберемъ предсѣдателя… вотъ, кстати, на столѣ и колокольчикъ, — улыбнулся черноглазый и статный красавецъ Орловъ.
— Браво! — подхватилъ Пушкинъ, садясь съ ногами на диванъ: будетъ старое вѣче….
— Республики въ Новгородѣ и Псковѣ процвѣтали семь вѣковъ! — не громко, но рѣшительно, проговорилъ Мишель.
— Искорка! — разсмѣялся Пушкинъ: но кого же въ предсѣдатели?
— Васъ, Николай Николаевичъ! васъ выбираемъ! — обратился Якушкинъ, очевидно по условію съ другими, къ младшему Раевскому.
— Тебѣ, тебѣ! — крикнулъ Пушкинъ, апплодируя другу.
— Избираемъ, просимъ! — подхватили остальные.
Всѣ тѣснѣе сдвинулись, съ трубками и сигарами, вкругъ большаго, укрытаго ковромъ, стола. Тяжело изъ угла, съ своей гаванной, подвинулся въ креслѣ и старшій, какъ всегда, плотно поѣвшій, Давыдовъ.
— О чемъ же пренія? — полушутя и полуважно спросилъ, берясь за колокольчикъ, Раевскій.
— Да вотъ, — началъ Якушкинъ: чего ни коснешься, рѣчь невольно заходитъ о томъ-же, незримомъ, безъ видимой должности и власти, человѣкѣ, который, между тѣмъ, теперь вся сила и власть…. Вы, разумѣется, понимаете, о комъ говорю?
— Еще бы, — отозвался Василій Львовичъ.
— Протей-министръ, — произнесъ Волконскій.
— Діонисіево ухо, — сказалъ, поджимая подъ себя ноги, Пушкинъ.
— Онъ лазутчески, подъ личиной скромности, — продолжалъ Якушкинъ: какъ змѣй, какъ тать, вползаетъ всюду, все порочитъ и хулитъ, ловко сѣя недовѣріе въ монархѣ къ лучшимъ силамъ страны.
— Къ нему, въ Грузино, — подхватилъ Василій Давыдовъ: уже ѣздятъ не только члены государственнаго совѣта, даже министры….
— А ты, Базиль, хотѣлъ-бы, — хрипло прокашлявшись, перебилъ брата старшій Давыдовъ: чтобъ всѣ ѣздили въ твоему краснобаю, Мордвинову, или къ этой раскаявшейся, семинарской Магдалинѣ, - къ Сперанскому?
— Не перебивать, не перебивать! Къ порядку! — послышались голоса.
Раевскій позвонилъ. Александръ Львовичъ, брезгливо пыхтя, опустилъ спину въ кресло, а подбородокъ въ жабо.
— Такъ вотъ, господа, — продолжалъ Якушкинъ: слыша это, всѣ мы, между прочимъ, знаемъ, кто въ настоящее время противится и лучшимъ мыслямъ государя…. въ томъ числѣ предположенію о волѣ крестьянъ…. Поставимъ вопросъ: возможна-ли, желанна-ли эта воля?
— Еще бы, — живо отвѣтилъ Волконскій: дарована свобода завоеваннымъ, прибалтійскимъ эстамъ и латышамъ…. а сильная, древняя Россія….
— Побѣжденные ликуютъ, побѣдители порабощены! — произнесъ съ чувствомъ Орловъ.
— Гоняемся за славой освободителей и повелителей всей Европы, — проговорилъ младшій Давыдовъ: а дома — военныя поселенія, Татаринова, Фотій и Магницкій.
— Такъ тебѣ, Вася, хотѣлось-бы освободить своихъ крѣпостныхъ? — спросилъ Александръ Львовичъ.
— Да, да и тысячу разъ да! — съ жаромъ и твердо отвѣтилъ младшій братъ.
Александръ Дьвовичъ грузно повернулся лѣнивымъ, тучнымъ тѣломъ, попробовалъ опять прокашляться и привстать.
— А кто будетъ, Базиль, тебѣ дѣлать фрикандо, супъ а-ли тортю и прочее, — спросилъ онъ: если дадутъ вольную Митькѣ? и что скажетъ Левъ Самойлычъ?
— Всѣхъ освобожу, и теперь Митѣ и Самойлычу я плачу жалованье! — отвѣтилъ Василій Львовичъ: спроси, вонъ, Якушкина — ему графъ Каменскій давалъ четыре тысячи за двухъ крѣпостныхъ музыкантовъ его отца…. а Иванъ Дмитріевичъ графу отвѣтилъ выдачей имъ обоимъ вольныхъ.
— Рисуетесь! — брезгливо прохрипѣлъ Александръ Львовичъ, сося полупогасшую сигару: въ якобинцевъ играете…. мода, жалкое подражаніе чужимъ образцамъ.
— Какъ мода? извините! — обратился къ спорщику Волконскій: это постоянная мысль лучшихъ нашихъ умовъ.
— Гдѣ они? — кисло улыбнулся и зѣвнулъ Александръ Львовичъ.
— Екатерина думала, — отвѣтилъ Волконскій: графъ Стенбокъ, двадцать лѣтъ назадъ, подавалъ мнѣніе о вольныхъ фермерахъ… Малиновскій совѣтовалъ объявить волю всѣхъ крестьянскихъ дѣтей, родившихся послѣ изгнанія Наполеона.
— Мордвиновъ предлагалъ планъ, — подхватилъ Орловъ: чтобы каждый, кто внесетъ за себя въ казну извѣстную сумму, по таксѣ, или пойдетъ охотой въ солдаты, былъ свободенъ.
— Опять Мордвиновъ! но вѣдь это все галиматья! — нетерпѣливо проговорилъ Александръ Львовичъ: quelle idée! воля безъ земли, безъ права на свой уголъ, пашню, домъ…. вѣдь фермеры….
— Отсталъ, отсталъ! — живо крикнули Давыдову Орловъ, младшій братъ и Волконскій: съ землею! рѣшаютъ дать землю!
— Кто рѣшаетъ? удивленно спросилъ и даже приподнялся Александръ Львовічъ, глядя на собесѣдниковъ.
Тѣ странно замолчали.
— Охъ вы, кроители законовъ и жизни!.. скучно!.. Партія! но вѣдь и Аракчеевъ партія…. потягайся съ нимъ!
— Такъ по твоему все хорошо? и военныя поселенія? — спросилъ брата младшій Давыдовъ.
— Нѣтъ, этого не хвалю.
— Наконецъ-то! но почему?
— Да какъ тебѣ это сказать? ну, просто нелѣпо и глупо устроено! ну, совсѣмъ глупо! — убѣжденно отвѣтилъ Александръ Львовичъ: всѣ эти поселяне, во-первыхъ, никуда негодные солдаты, а во-вторыхъ, внѣ фронта, постоянно недовольные крестьяне…. оттого и бунты….
Проговоривъ это, Александръ Львовичъ, сопя и сердито бурча себѣ подъ носъ, пересѣлъ въ глубь комнаты, на другой диванъ и, какъ бы рѣшивъ болѣе не спорить, закрылъ глаза.
Шли пренія о новомъ предметѣ. Сильно горячился Орловъ. Ему возражалъ Якушкинъ.
— Такъ какъ, по слухамъ, предполагаютъ закрыть массонскія и другія тайныя, благотворительныя общества, — сказалъ Орловъ: я прошу слова и предлагаю вопросъ: на сколько умѣстна и нужна эта мѣра? и можетъ-ли самый способный, благомыслящій чиновникъ замѣнить, въ смыслѣ общей пользы, частнаго, свободнаго дѣятеля?
— Парадоксъ! — произнесъ, очевидно условно, Якушкинъ.
— Далеко не парадоксъ, — возразилъ Муравьевъ: понятія народа грубы; насилія всякаго рода, продажность судей, воровство и грабительство снизу до верху и общая нравственная тьма, развѣ это не возмутительно?
— У насъ, кто смѣлъ, грабитъ, кто не смѣлъ, крадетъ, — сказалъ Василій Львовичъ.
— Отслужили когда-то честную службу массоны, — произнесъ Волконскій: но ихъ ученіе перешло въ нѣчто низшее нашего вѣка, въ мистицизмъ. Волтерьянство предковъ замѣнилось исканіемъ всемірной, слѣдовательно, опять не нашей, не насущной, истины. А время не ждетъ.
— Именно такъ, — сказалъ Василій Львовичъ: намъ надо отплатить низшимъ, страждущимъ слоямъ за все, что мы черезъ нихъ имѣемъ, за наше богатство, почести, образованіе, за превосходство во всемъ….
— Такъ, такъ! — отозвались голоса.
— Поэтому-то и въ виду нашихъ просвѣщенныхъ сосѣдей — нѣмцевъ, — произнесъ Орловъ: цѣня усилія и труды высоко-рыцарскаго общества Тугендбундъ, этого борца за права человѣчества, я, господа, предлагаю вопросъ: на сколько было бы полезно и у насъ учрежденіе подобнаго… тайнаго общества?
Всѣ на мгновеніе замолчали. Старшій Давыдовъ раскрылъ глаза. Пушкинъ сидѣлъ блѣдный, взволнованный. Мишель отиралъ смущенное, раскраснѣвшееся лицо.
— Какія цѣли этого общества? — спросилъ, взглянувъ на Волконскаго, Якушкинъ.
— Благотворительность, въ самыхъ широкихъ размѣрахъ, — отвѣтилъ Орловъ: ну, просвѣщеніе ближнихъ, облагороженіе службы на всѣхъ жизненныхъ ступеняхъ.
— Разумѣется, такое общество полезно! — сказалъ Василій Львовичъ.
Его поддержалъ Охотниковъ.
— О, еще бы! и скорѣе, господа! — съ жаромъ отозвался Пушкинъ: не откладывайте! при избыткѣ силъ, при глухой и ничтожной нашей обстановкѣ…. да это будетъ кладъ….
— Патріоты, члены такого общества, — прибавилъ младшій Давыдовъ: обновятъ заглохшую жизнь, укрѣпятъ, зажгутъ любовь къ родинѣ у всѣхъ….
— Я противъ тайныхъ обществъ, — сказалъ, какъ-бы дождавшись своей очереди, Якушкинъ.
— Почему? — удивились нѣкоторые.
— Да очень просто, — продолжалъ Якушкинъ: буду говорить откровенно…. Всѣ тайныя общества у насъ вскорѣ будутъ запрещены, а это, по существу своихъ цѣлей, высокихъ и сокровенныхъ, не можетъ быть явнымъ…. И потому, вы меня поймете, — учреждать такое общество, — значитъ прямо идти подъ грозный отвѣтъ Аракчееву….
— Не боюсь я вашего сатрапа! — запальчиво крикнулъ Пушкинъ: ученикъ Лагарпа, ставъ императоромъ Европы, не переставалъ быть нашимъ царемъ…. Онъ выслушаетъ насъ, пойметъ….
— А если графъ къ нему не допуститъ? — сказалъ, улыбаясь, Орловъ.
— Допуститъ! — произнесъ Пушкинъ, сверкнувъ глазами.
— Понимаю рѣшимость Курція и Винкельрода! — проговорилъ, охваченный дрожью, Мишель.
— Enfants perdus! — досадливо пробасилъ съ дивана Александръ Львовичъ.
— Такъ ты и въ этомъ противъ насъ? говори, противъ? — обратился къ нему младшій братъ….
— Еще бы — все фарсы!.. пересадка то нѣмцевъ, то Франціи….
— Какая?
— Да эти-то подземные рыцари…. все игра въ конституцію, въ партіи…. и все для успѣха толпы….
— Но эта толпа — родное общество, — убѣжденно сказалъ Орловъ: мы же его ближайшіе, кровные вожди….
— А я не согласенъ, — подзадоривалъ Якушкинъ.
— Пора достроить старое, великое зданіе, — произнесъ Волконскій…
— Рано, князинька, захотѣли быть на виду, карнизомъ! — возразилъ старшій Давыдовъ: не только наши стѣны, фундаментъ ползетъ по швамъ.
— Стыдно, слушай! Ужли не понимаешь? — обратился къ брату Василій Львовичъ: вѣдь одно спасеніе въ такомъ обществѣ.
— Vous périrez, cher frère….
— Mais en honnête homme…. voila.
— Et moi, moi, — заговорилъ, горячась и сверхъ обычая сильно волнуясь, старшій братъ: je vous die…. vous fairez bien du mal à la Russie, — съ этимъ вашимъ тайнымъ обществомъ!.. вы насъ отодвинете на пятьдесятъ лѣтъ назадъ….
Прошло нѣсколько мгновеній общаго молчанія.
— Такъ, какъ-же? поставимъ прямо вопросъ: полезно-ли учрежденіе такого общества? — спросилъ Орловъ: рѣшайте.
Стали собирать голоса. Большинство, въ томъ числѣ самъ предсѣдатель, отвѣтили утвердительно.
— Мнѣ же не трудно доказать противное, а именно, что вы всѣ здѣсь шутите, — вдругъ сказалъ Якушкинъ: и первый намъ это докажетъ нашъ предсѣдатель.
— Какъ, такъ? — спросилъ, краснѣя, Раевскій.
— Дѣло просто, — продолжалъ Якушкинъ: ну, положимъ, мы васъ обманывали…. или нѣтъ, иначе говоря…. ну, представьте, что союзъ, или тамъ тайное политическое общество, о которомъ сейчасъ шла рѣчь… уже теперь существуетъ и что вы среди его членовъ….
— Ну, и что-же? — спросилъ не совсѣмъ рѣшительно Раевскій.
Пушкинъ, Мишель и другіе впились глазами въ Якушкина.
— Такъ вотъ я къ вамъ, Николай Николаевичъ, обращаюсь, — проговорилъ Раевскому Якушкинъ: если такое общество существуетъ, вы навѣрное отказались бы вступить въ его члены?
— Напротивъ, изъ первыхъ бы къ нимъ присоединился! — отвѣтилъ Раевскій.
— Ой-ли? въ такомъ случаѣ, - торжественно произнесъ Якушлинъ: знайте, общество существуетъ…. вашу руку….
— Вотъ она! — нѣсколько подумавъ, сказалъ Раевскій.
— И моя, — съ жаромъ вскрикнулъ Пушкинъ.
— И моя! — радостно присоединился Мишель. Волковскій тревожно, изъ-за спины Орлова, дѣлалъ незамѣтные другимъ, знаки Якушкину. Посдѣдній опомнился.
— Я пошутилъ, — сказалъ, смѣясь, Якушкинъ: мы условились съ Орловымъ: неужели можно было принять это за правду? тайнаго общества въ Россіи нѣтъ и быть не можетъ.
Орловъ, Василій Давыдовъ и Волконскій также смѣялись.
— Ну, и браво! — проговорилъ, весело поворачиваясь въ креслѣ, Александръ Львовичъ: а то вы, господа, совсѣмъ было меня напугали…. глупая мода — эти общества! пустая и опасная….
Пушкинъ всталъ.
— Какъ? такъ это и въ-прямь была только шутка? — вскрикнулъ онъ взволнованнымъ, обрывавшимся голосомъ: вы издѣвались надъ нами? шутили?
Всѣхъ поразилъ видъ Пушкина. Въ его гнѣвно-пылавшихъ глазахъ дрожали слезы. На блѣдномъ лицѣ выступили красныя пятна. Весь онъ былъ взбѣшенъ и раздражемъ.
— Я никогда… о, никогда, — произнесъ онъ съ чувствомъ и сбиваясь на каждомъ словѣ: въ жизни я ни разу не былъ такъ несчастливъ, какъ теперь….
Всѣ слушали молча.
— Я вѣрилъ, — продолжалъ Пушкинъ: говорю среди честныхъ людей…. я замѣчалъ, почти былъ убѣжденъ, что тайный союзъ патріотовъ уже учрежденъ, или здѣсь же, среди насъ, получитъ свое начало…. Я видѣлъ высокую цѣль, видѣлъ жизнь мою облагороженною, нужною и полезною для другихъ….
— Александръ Сергѣичъ! Саша! полно, успокойся! — перебилъ это Раевскій: да твоя слава, жизнь….
— И все это была только шутка! или я не стою такой чести? — вскрикнулъ, дрожа и глотая слезы обиды, Пушкинъ: идеалъ мой разбитъ! спасибо! зло шутите, господа….
Сказавъ это, онъ бросился изъ комнаты, надѣлъ въ передней шубу и шапку и вышелъ въ садъ. Видя его настроеніе, никто изъ друзей не рѣшился его остановить или слѣдовать за нимъ. Сдѣлалъ было движеніе Волконскій. Князю было жаль Пушкина, хотѣлось ему что-то сообщить, чѣмъ-то его утѣшить. Но и онъ остановился, подъ вліяніемъ тайнаго, грустнаго раздумья и почти священнаго благоговѣнія къ общему, пылкому другу.
Погода, по прежнему, была тихая, съ легкимъ морозомъ. Туманъ поднялся. Звѣздная ночь искрилась на оледенѣлыхъ деревьяхъ и кустахъ, на крышѣ дома и садовыхъ полянахъ. Окрестность молчала. Изрѣдка только снизу, черезъ садъ, доносился шумъ колёсъ водяной, на Тясминѣ, мельницы, работавшей на всѣ камни, благодаря недавнему половодью пруда и рѣки.
Пушкинъ шагалъ сквозь кусты, по полянѣ, на шумъ мельницы. Его ноги легко скользили по хрупкому, снѣжному насту. Не замѣчая бившихъ его вѣтвей и падавшихъ на него клочьевъ инея, онъ думалъ горькія и вмѣстѣ отрадныя думы. Въ его мысляхъ носился сѣверъ, шумъ и блескъ имъ оставленнаго, столичнаго міра, и его молодые, праздно улетающіе годы. Слезы кипѣли въ его душѣ. Онъ чувствовалъ, какъ онѣ текли по его лицу, и не видѣлъ, что невдали отъ него, по тёмной, скрытой въ деревьяхъ дорожкѣ, шелъ другой человѣкъ.
То былъ Мишель.
Самъ не сознавая, за чѣмъ онъ, безъ шинели и фуражки, также вышелъ въ садъ, Мишедь, съ замираніемъ сердца, слѣдилъ дорогую тѣнь и думалъ: «Тайные союзы, общества!.. члены клянутся на шпагахъ, на ядѣ…. и все для ближнихъ. Для блага страждущаго человѣчества! Боже, какъ это страшно и вмѣстѣ какъ возвышенно! И какъ бы я былъ счастливъ, если бы удостоился этого выбора! Они смѣются…. Нѣтъ, всякій обязанъ выполнить долгъ къ родинѣ, къ низшимъ, угнетённымъ слоямъ. Опасность, гибель?… Но, если я и безъ того военный, а слѣдовательно всегда готовый на смерть? И не все-ли равно, какая и гдѣ смерть за другихъ? А это…. о! подобный подвигъ — выше всѣхъ подвиговъ Наполеона……
III
Безумныя мечты Мишеля сбылись.
Черезъ четыре года, онъ снова и не разъ навѣстилъ Каменку. Но подъ какими впечатлѣніями? Объ этомъ онъ не могъ думать безъ сладкаго и радостнаго трепета.
Это было въ 1825 году.
Мишель въ то время уже состоялъ членомъ тайнаго \"Союза благоденствія\", замѣнившаго прежній \"Союзъ спасенія или истинныхъ и вѣрныхъ сыновъ отечества\". Болѣе того: онъ въ этомъ союзѣ тогда уже прошёлъ всѣ степени — братій, мужей и даже бояръ, имѣющихъ право принятія другихъ членовъ. Его бывшій ротный командиръ и покровитель, Сергѣй Муравьевъ-Апостолъ, получивъ баталіонъ черниговскаго полка, въ то время состоялъ предсѣдателемъ одной изъ южныхъ управъ союза, именно Васильковской, гдѣ Мишель также состоялъ чѣмъ-то, въ родѣ товарища блюстителя. Предсѣдателями другой управы, собиравшейся въ Каменкѣ, были Василій Давыдовъ и, въ томъ году женившійся на другой сестрѣ Раевскихъ, князь Волконскій. Мишель зналъ теперь, что четыре года назадъ Волконскому, въ Каменкѣ, было поручено принять Пуишина въ члены тайнаго общества. Онъ вспоминалъ, какъ тогда, ничего не подозрѣвая, тотъ сидѣлъ среди вожаковъ союза, и ему было понятно великодушіе Волконскаго, скрывшаго отъ Пушкина роковое порученіе.
Мишель также зналъ, что въ «союзѣ благоденствія», будто-бы распущенномъ въ Москвѣ, указанія всему давала Тульчинская или коренная дума. Предсѣдатель этой думы и всего южнаго союза не любилъ нерѣшительныхъ и малодѣятельныхъ. Мишель былъ дѣятеленъ и смѣлъ, но, по молодости лѣтъ, попадался въ необдуманныхъ выходкахъ и болтовнѣ, а недавно къ тому еще сильно влюбился.
Роберт Бирн
Случилось это такъ. Ѣздивши въ Кіевъ, по дѣламъ союза, Мишель на какой-то станціи перемѣнилъ лошадей и, едва миновалъ чей-то лѣсъ, услышалъ въ древесной чащѣ топотъ всадниковъ. На поляну изъ просѣки выскочили, повидимому, догоняя его, двѣ наѣздницы.,
Поезд смерти
— Arrêtez vous, Paul! — кричали онѣ, махая платками: что за глупости, воротитесь!
Мишель остановился. Въ разсѣявшемся облакѣ пыли ему предстали двѣ незнакомки: одна молоденькая, красивая, въ синей амазонкѣ, блондинка, другая — въ зеленой, постарше, очевидно ея гувернантка. Обѣ, разглядѣвъ остановленнаго, сильно смѣшались.
Синди в память о...
— Извините, — сказала гувернантка: обѣ мы очень близоруки — здѣсь почтовая дорога, и мы васъ приняли за только-что уѣхавшаго кузена этой дѣвицы…. Не я-ли, Зина, тебя предостерегала?
Мишель, вставъ съ телѣги, вѣжливо поклонился.
Повесят нас завтра в Шрусберийской тюрьме, Тоскливо свистят поезда, И плачут рельсы всю ночь по тем, Кто утром уйдет навсегда.
А.Э. Хаусман
— Съ кѣмъ имѣю честь? — спросилъ онъ.
— Зинаида Львовна Витвицкая, — отвѣтила гувернантка, указывая на сопутницу, я — Элиза Шонъ….
Глава 1
Мишель назвалъ себя.
В гараже шла сварка стальной цистерны, и во все стороны каскадом сыпались искры. Под грузовиком возился механик. Сквозь открытый проем лился яркий солнечный свет. “Раздумывать некогда, – сказал себе Гил Эллис, – нужно действовать, пока меня не хватились. Единственный шанс спастись – бежать на лимузине старика Дрэглера под видом его шофера”. Такого безумного шага от него никто не ждал, и план мог сработать.
— Извините и меня, — сказалъ онъ, обращаясь къ гувернанткѣ, какъ любитель верховой ѣзды, не могу утерпѣть…. вашъ мундштукъ сильно затянутъ, лошадь деретъ голову, можетъ опрокинуться….
Прежде чем завести мотор, он крепче сжал руль и несколько раз глубоко вздохнул. Шоферская куртка жала в плечах, фуражка нелепо торчала на самой макушке. Рядом с ним на сиденье лежал пистолет. Если Трейнер и Дрэглер думают, что он будет спокойно сидеть у себя в кабинете, пока они решают его судьбу, то их ждет сюрприз. Они всегда недооценивали его, относились к нему покровительственно, но теперь с этим покончено.
— Ахъ! — расхохоталась Зина, давно насилу сдерживавшая смѣхъ: вотъ любезно!.. а безъ этого вы, Элизъ, — вы…. упали бы…. ха, ха!
Раскатистый, звонкій смѣхъ дѣвушки увлекъ и гувернантку и Мишеля. Всѣ смѣялись. Гувернантка встала съ лошади. Солнце свѣтило весело. Жавороны рѣяли въ безоблачной синевѣ. Отъ лѣса несло душистою прохладой.
– Сейчас или никогда, – прошептал Гил, включая зажигание. Мотор проснулся, тихо заурчал. Он отпустил тормоз, надел темные очки и медленно, очень медленно двинулся к дверям гаража. Такую огромную машину он вел впервые и чувствовал себя будто за штурвалом корабля. Все в этом безукоризненно чистом салоне, где пахло кожей, поражало роскошью. Механик вылез из-под грузовика и наблюдал за движущимся лимузином. Гил надеялся, что в полумраке гаража он вряд ли разглядит что-нибудь, кроме шоферской куртки и фуражки. Пряча лицо за стойкой дверцы, Гил небрежно помахал рукой из открытого окна, и машина выехала во двор, залитый невадским солнцем.
Пока Мишель возился съ мундштукомъ, изъ-за деревъ показался шарабанъ, въ немъ три мужчины и между ними одинъ военный.
Чтобы почувствовать машину, он сделал широкий разворот направо. Легкая в управлении машина отвечала на малейшее прикосновение к акселератору. Главное сейчас – не поддаться паническому желанию пролететь сквозь ворота со скоростью пушечного ядра.
Руки дрожали, сердце бешено колотилось, но Гил заставил себя снизить скорость до пяти миль в час. Старик терпеть не мог быстрой езды, и его шофер Карлос обычно водил машину медленно, как на похоронах.
— Вотъ вы гдѣ…. въ чемъ дѣло? — спросили подъѣхавшіе.
Когда лимузин проезжал мимо стоянки автомобилей Химической корпорации Дрэглера, Гил заметил, что возле его “мазды”-седана стоит охранник. Он медленно повернул налево и остановился у главного въезда. Сторож бросился откатывать в сторону створки раздвижных ворот. Гил терпеливо дождался, пока они откроются полностью, – будто в запасе у него была уйма времени, – потом осторожно двинул машину вперед и в знак благодарности слегка нажал на клаксон, как это всегда делал Карлос. Сквозь затемненные окна да к тому же с расстояния в несколько футов сторож не мог разглядеть, что в машине никого нет, однако, заметил Гил, он внимательно всматривался в его лицо. Поэтому, проезжая мимо, Гил отвернулся и сделал вид, что пристегивает ремень безопасности.
Сзади послышались крики. Оглянувшись, Гил увидел, как из административного здания появились люди и, размахивая руками, побежали к воротам.
– Подожди секунду, Карлос! – крикнул охранник. – Похоже, что-то случилось.
Гил закрыл окно и увеличил скорость.
– Эй, постой! – снова окликнул его охранник. – Погоди!
Услышав шум двигателей, Гил нажал на акселератор и почувствовал, что лимузин с силой устремился вперед. Перед ним лежали шесть миль дороги, вившейся по краю каньона Стражника до пересечения с шоссе 445. Только бы успеть доехать до перекрестка! Там он будет уже в безопасности. Конец июня, время, когда шоссе 445 буквально забито машинами туристов, направляющихся из Рино и Спаркса озеру Пирамид. Поэтому вряд ли люди Дрэглера станут его там преследовать.
Ему нужно опередить их всего минут на десять. Тогда он успеет доехать до заправочной станции на северной окраине Спаркса, где есть телефон. Первым делом он позвонит Карей. Она единственный человек, кому он доверяет, хотя вот уже три месяца они живут врозь, и она подала заявление на развод. Нелегко будет заставить ее поверить в правдивость своей истории, тем более что он и сам с трудом в нее верил. Он решил, что позвонит Карен в музыкальную студию, – вдруг она занимается там сейчас с каким-нибудь учеником на фортепьяно или кларнете. Ее домашний телефон, возможно, прослушивается по приказу Трейнера.
— Мишель! ты какими судьбами? — вскрикнулъ военный. Въ послѣднемъ Мишель узналъ бывшаго товарища по семеновскому полку, Трепанина. Они дружески обнялись.
Первые полмили дорога шла прямо, и в зеркале заднего обзора Гил мог видеть главные ворота. Прежде чем свернуть, он успел заметить, как несколько машин вырулили со стоянки и пустились в погоню. Стрелка спидометра ползла вверх мучительно медленно: сорок, сорок пять, пятьдесят.
— Вотъ и кавалеръ! будетъ кадриль! — сказалъ Трепанинъ, представляя Мишеля прочему обществу.
– Ну давай, малышка, – прошептал он, – покажи, на что ты способна...
— Отлично! милости просимъ къ намъ! — заговорили мужчины: отдохнете, повеселитесь….
Он до упора выжимал газ, чего, наверное, никогда не дозволялось делать Карлосу, и с минуту непрерывно увеличивал скорость, затем убрал ногу с педали и попробовал резко повернуть несколько раз подряд. Впереди был узкий участок каньона; справа от дороги, идущей вдоль скалы, уходил вниз почти вертикальный откос. Вместо ограждения здесь стояли предупредительные знаки: “Осторожно” и “Медленно”. По такому шоссе трудно ехать на большой скорости, да еще на чужой машине.
— Нельзя, спѣшныя дѣла, очень благодаренъ! — твердилъ Мишель.
Сердце Гила бешено колотилось, то и дело приходилось вытирать обильно струившийся со лба пот.
— Полно тебѣ, - возразилъ Трепанинъ, такъ давно не видѣлись, — а это у моего дяди…. уѣхалъ подъ арестъ просрочившій мой братъ…. нѣтъ кавалера — будь любезенъ….до Ракитнаго рукой подать. И тетушка будетъ такъ рада….
Новыхъ отговорокъ Мишеля не приняли. Онъ отпустилъ почтовыхъ. Его вещи сложили въ шарабанъ. Дамскихъ лошадей взяли на поводъ, и все общество направилось въ Ракитное, черезъ лѣсъ, пѣшкомъ.
Центр тяжести у лимузина располагается низко, и он хорошо брал повороты, но на коротких прямых участках не мог развить ту скорость, которая позволила бы Гилу уйти от погони. Машина казалась массивной, тяжелой, и Гил подумал, что, вероятно, она бронированная, а это сейчас важнее, чем хорошая управляемость.
Взглянув в зеркало, Гил с тревогой увидел, что его понемногу догоняет черный “мерседес”. На следующем повороте Гил едва не потерял управление: врезавшись в кучу гравия, лимузин забуксовал на обочине в нескольких дюймах от пропасти. У него замерло сердце. Он подал машину назад и вновь прибавил скорость, но едва не вылетел с дороги. Справа скалистый склон круто уходил вниз, там на глубине около сотни футов виднелось усыпанное галькой пересохшее русло реки. Сзади, на расстоянии не более десяти корпусов, шел “мерседес”, за ним Гил заметил еще два автомобиля.
Въ тотъ же вечеръ Мишель танцовалъ въ домѣ Витвицкихъ, гдѣ было нѣсколько сосѣднихъ барышень. На другой день была прогулка, верхами и въ экипажахъ, на пасѣку, въ какое-то лѣсистое займище, завтракъ на травѣ подъ стогами и рыбная ловля въ озерѣ. А вечеромъ опять гремѣлъ домашній оркестръ и снова танцовали. Мишель не отходилъ отъ Зины. Онъ забылъ и неотложныя порученія управы, и поѣздку въ Кіевъ, и весь союзъ. Такъ онъ здѣсь прогостилъ тогда съ недѣлю. Съѣздивъ въ Кіевъ, онъ на обратномъ пути вновь свернулъ въ Ракитное. — «Неужели?» — твердилъ онъ себѣ; «и что это значитъ? ни покоя, ни сна…. все Зина, все она и ея свѣтлые, добрые, смѣющіеся глаза!» — Еще черезъ недѣлю, Мишель сдѣлалъ предложеніе Витвицкой и сталъ ея женихомъ.
Свадьба была назначена въ январѣ слѣдующаго года. Въ наступающемъ декабрѣ Витвицкіе собирались, съ дочерью, въ Москву, — дѣлать приданое и познакомиться съ матерью жениха. Мишелю, какъ штрафному, бывшему семеновцу, въѣздъ въ столицы былъ воспрещенъ, и онъ все обдумывалъ, какъ бы исхлопотать отпускъ и побывать въ Москвѣ, вмѣстѣ съ невѣстой.
Стараясь выжать максимальную скорость, он с силой надавил на педаль и склонился к рулю. Неожиданно он почувствовал два резких толчка и подумал, что сзади на него налетел “мерседес”. Но, взглянув в зеркало, Гил увидел, что тот еще отстает от него футов на тридцать – сорок. В этот момент что-то ударило в заднее стекло, и оно покрылось паутиной трещин. Эти сукины дети открыли огонь! Если они целились в шины, то здорово промахнулись. Но, похоже, они не просто хотели его догнать и прижать машину к тротуару. Скорее всего, они целились ему в голову.
Въ коренной думѣ косились на молодаго собрата, слали за него Васильковской управѣ замѣчанія и даже выговоры. — «Это безтолковый, невозможный мальчикъ», — говорилъ о немъ вожакъ южныхъ членовъ: «онъ рѣшителенъ до безумія, это правда; но у него голова не въ порядкѣ». — Муравьевъ, умѣряя Мишеля, отстаивалъ его, ссылаясь на его искреннее служеніе общему дѣлу, и даже, по поводу его сватовства, указывалъ, что онъ болѣе посвящаетъ времени дѣламъ союза, чѣмъ своей невѣстѣ.
Держа руль левой рукой, Гил взял с сиденья пистолет. Еще ни разу в жизни не приходилось ему стрелять. Повернувшись, он прицелился было через заднее стекло, но потом передумал и не стал спускать курок. Если стекло пуленепробиваемое, оно защитит его сзади. Выстрел с близкого расстояния разнесет стекло вдребезги, и он останется без прикрытия. Нажав кнопку, Гил опустил левое стекло. Делая следующий поворот налево, он сбросил газ и высунул наружу голову и правую руку. И сразу на него обрушился встречный ветер. Напрягая все силы, Гил шесть раз выстрелил по “мерседесу”, который шел так близко, что вынужден был притормозить, чтобы не врезаться в задний бампер лимузина. Пули прошли мимо, но одна все-таки пробила стекло на стороне водителя. Машину стало заносить в сторону. Второй “мерседес” не успел вовремя остановиться и налетел на первый. От удара обе машины врезались в скалу по левую сторону дороги; раздался скрежет металла, посыпались искры, и, опрокинувшись на крышу, машины закружились на асфальте и остались лежать посреди дороги. Глядя на это зрелище, Гил сам чуть не потерял управление и, выравнивая лимузин, яростно закрутил руль.
Однако, взглянув в зеркало, он увидел, что выиграл не много. Объехав обломки, к нему на огромной скорости приближались еще две машины. Не пройдет и минуты, как они догонят его. И уж на этот раз одна из пуль непременно попадет ему в шину или... в голову. Что касается его собственного искусства стрельбы, он не надеялся, что ему повезет еще раз; более того, он даже не знал, остались ли в пистолете пули. Вдруг ему в голову пришла мысль, от которой он похолодел:
Мишель торжествовалъ: любовь и тайный союзъ!.. Романтическихъ клятвъ на кинжалѣ и ядѣ въ союзѣ онъ уже не засталъ. При вступленіи, давалась простая, собственноручная росписка. Мишель помнилъ то сильное и страшное волненіе, которымъ онъ былъ охвачевъ при подписаніи подобной росписки. И хотя онъ зналъ, что, по уставу прочтенной имъ «зеленой книги», эта его росписка была, вслѣдъ за ея подписью, сожжена, но съ того мгновенія уже не считалъ себя жильцомъ этого міра, а самоотверженнымъ и вѣрнымъ слугой того, скрытаго для остальныхъ и сильнаго человѣка, который тогда руководилъ почти всѣмъ союзомъ. Онъ о немъ не говорилъ даже невѣстѣ, хотя, вздыхая, намекалъ, что жизнь — бурная волна, не всегда щадящая пловцовъ.
Трейнер или кто-то другой наверняка сообщили о нем по рации в полицию, и, когда он, миновав каньон, выедет через две мили на равнину, дорога окажется заблокированной. Что тогда делать? Уходить пешком? Но на голых каменистых склонах и спрятаться-то негде. И тут он увидел телефон.
Наконецъ, Мишель увидѣлъ и этого вожака, два года назадъ, на съѣздѣ, въ Тульчинѣ, въ имѣніи Мечислава Потоцкаго. Члены съѣзда собрались въ квартирѣ генералъ-интенданта второй арміи, Юшневскаго, и всѣ были какъ бы не по себѣ. Говорили разсѣянно, вяло, посматривая то на дверь, то на часы. Мишель, впрочемъ, былъ въ духѣ. Онъ уже не боялся, что его, какъ случалось прежде, не знаютъ, и что о немъ могутъ обидно спросить сосѣда: «Qu\'est ce que c\'est que cet homme, qu\' on ne voit nul part?». Онъ былъ всѣмъ извѣстенъ, и хотя казался все еще восторженнымъ мальчикомъ, его уже называли не просто Мишель, а Михаилъ Павловичъ.
Радиотелефон! Можно позвонить Карен прямо сейчас! Он схватил трубку и, придерживая руль локтями, начал нажимать кнопки. Господи, только бы она была в студии! Только бы была!.. Сколько сейчас?.. Три часа? В это время она обычно занимается с учениками. В трубке что-то бесконечно долго трещало и жужжало, затем послышались гудки – один, другой. Карен, возьми трубку...
Кромѣ предсѣдателя, ждали еще двухъ-трехъ запоздавшихъ товарищей. Въ назначенный часъ дверь отворилась.
В зеркале он увидел, что расстояние между ним и его преследователями сократилось до двух сотен футов. Еще один черный “мерседес”. Кто-то высунул голову и плечи из окна со стороны пассажира и целился из ружья.
Вошелъ невысокаго, даже нѣсколько ниже средняго, роста, плотный и на крѣпкихъ ногахъ, смуглый и съ пріятнымъ, строгимъ лицомъ, темно-волосый, коротко-остриженный и черноглазый, тридцати-двухъ-лѣтній человѣкъ. Сдержанный и вмѣстѣ привѣтливый на видъ, онъ сразу приковывалъ къ себѣ вниманіе.
Четвертый гудок прервало щелканье и слабый шорох.
— Здравствуйте, господа, — не опоздалъ? — спросилъ онъ, пожимая руки на право и на лѣво.
– О Боже, только не это! – Гил, чуть не плача, покачал головой. – Только не автоответчик!
Мишель при этомъ голосѣ, съ внутреннею дрожью, сказалъ себѣ: это Пестель.
“Хэлло, – услышал он свой собственный вежливый и спокойный голос, записанный на магнитофон. – Это Гил Эллис. – Не желая, чтобы ее принимали за одинокую женщину, Карен не поменяла пленку, которую Гил когда-то сделал для автоответчика в ее студии. – Нас с Карен нет дома. Если вы хотите что-нибудь передать, говорите после сигнала. Спасибо!”
Сынъ бывшаго сибирскаго губернатора, воспитанникъ лучшихъ дрезденскихъ профессоровъ. потомъ пажескаго корпуса, Пестель въ двѣнадцатомъ году былъ раненъ въ ногу, двадцати лѣтъ уже имѣлъ шпагу за храбрость, былъ любимымъ адьютантомъ князя Витгенштейна, затѣмъ служилъ въ маріупольскихъ гусарахъ, во время греческаго возстанія былъ отряженъ для развѣдокъ въ Бессарабію и оттуда прислалъ государю Александру замѣчательную записку, смыслъ которой выразился въ новыхъ и тогда смѣлыхъ словахъ: «нынѣшняя борьба грековъ противъ ихъ угнетателей то-же, что нѣкогда была борьба русскихъ противъ ига татаръ». Теперь Пестель былъ начальникомъ вятскаго пѣхотнаго полка, состояніемъ котораго, на послѣднемъ смотру, государь былъ такъ доволенъ, что сказалъ: «Superbe! c\'est comme la garde!» и командиру вятцевъ подарилъ три тысячи душъ крестьянъ.
Пестель вошелъ, съ толстою портфелью подъ мышкой, выслушалъ привѣтствія сочленовъ, сказалъ «къ дѣлу, mes chers cammarades» и разложилъ бумаги на столѣ.
Пауза. Гудок.
— Это опытъ кодекса будущихъ законовъ, — произнесъ онъ самоувѣренно и просто: я позволилъ себѣ назвать это…. въ память другой попытки, при Ярославѣ…. Русскою Правдой.
– О черт! – пробормотал Гил, не зная, с чего начать. – Карен, они хотят убить меня... Я угнал машину Дрэглера и еду по каньону... До города, наверное, не доберусь... Ты должна верить мне, а не тому, что они тебе скажут...
И онъ сталъ читать почти конченный трудъ, о которомъ въ союзѣ было столько говору и ожиданій. Введеніе, распредѣленіе страны на области, округи, волости, на русскихъ и подвластныя племена, статьи о правахъ гражданства и о свободѣ крестьянъ текли плавно и легко. Мишель слушалъ съ напряженіемъ, хотя вскорѣ былъ нѣсколько утомленъ. — «Однообразное и длинное чтеніе», — подумалъ онъ: «но предметъ первой важности, глубокій, хотя по неволѣ сухой». Онъ не безъ удивленія и съ нѣкоторымъ ужасомъ замѣтилъ, что все-кто изъ слушателей морщился, какъ бы заглушая зѣвокъ, а иные даже усиленно мигали, стараясь отогнать непрошенную дремоту. «Такое дѣло, — цѣлый подвигъ» — мыслилъ Мишель: а мы относимся такъ легко……
Слова вырывались вперемежку со всхлипами и проклятьями. Гил с ужасом ощущал, что Карен, услышав эту сбивчивую мольбу, вряд ли поймет, в чем дело. Даже если она узнает его голос, то подумает, что он опять пьян, и сотрет его слова с пленки, так же как уже вычеркнула его из своей жизни. Хотя... в последнее время, когда они встречались, чтобы обсудить условия развода, он несколько раз намекал о своих подозрениях. Может быть, она вспомнит об этом и отнесется к его словам серьезно.
Чтеніе обширнаго, политико-юридическаго трактата было кончено. Его составитель попросилъ высказаться о своемъ многолѣтнемъ трудѣ и, на два-три замѣчанія, перебивъ другихъ, заговорилъ самъ.
– Три серебристые цистерны! – кричал он в трубку, стараясь править одной рукой. – Их нельзя выпускать с завода... Не верь ни одному слову Трейнера...