Евгений Петрович Карнович

На высоте и на доле: Царевна Софья Алексеевна

I

– Когда я была еще в отроческом возрасте, явилась на небе чудная звезда с превеликим хвостом, и звали ее в народе «хвостушею». Бывало, лишь зайдет солнце, и она чуть-чуть, как пятнышко, покажется на востоке, потом замерцает ярче, а ночью засияет на темном небе светлее всех звезд. Смотрела я подолгу на нее, и о многом думалось мне, но знаешь ли, отче, мне тогда становилось очень страшно…

Так говорила царевна Софья Алексеевна[1] стоявшему перед нею монаху, который с большим вниманием прислушивался к каждому ее слову.

– Ты звездочет, так скажи мне, что за звезда являлась тогда? – спросила пытливо царевна.

– Подобные звезды нарицаются с греческого языка кометами, что будет значить волосатые звезды. Называются они также звездами прогностическими, или пророческими, – наставительно отвечал монах.

– Из чего же сотворены они? – перебила с живостью молодая девушка.

– Из того, что по-латыни зовется материею, а по-гречески эфиром; эфир же для создания такой звезды, или кометы, был сперва сгущен силою Божиею, а потом зажжен Солнцем.

Софья слово в слово повторила это объяснение.

Енё Рэйтё

– Так ли я уразумела твою речь? – спросила она.

Новые приключения Грязнули Фреда

– Ты совершенно верно пересказала мои слова, благородная царевна, – одобрительно и с выражением удовольствия на лице отозвался монах.

От редакции

– А зачем же являются такие звезды? Ты знаешь или нет?

Енё Рэйтё, пожалуй, самый популярный в Венгрии писатель. Его романы пронизаны духом романтики и авантюризма, пропитаны искрометным жизнеутверждающим юмором и доброй иронией. В общем, заряд бодрости и хорошего настроения читателям гарантирован.

– Тайны Божии непроницаемы для нас, смертных человеков. Всего наш ум объять не может, но как убедились мудрецы, как толкуют умные люди и как поучает история, кометы являются на небеси во знамение грядущих событий. Ходят оне превыше луны и звезд, никто не отгадает их бега по тверди небесной, никто не ведает, где и когда они зарождаются, где и когда они исчезают, – поучал монах царевну.

Кроме того, в книгах писателя присутствует детективный элемент, что заставляет читать их с не меньшим интересом, чем детективы Агаты Кристи. Только в отличие от последних романы Енё Рэйтё оптимистичны и всегда заканчиваются хеппи-эндом.

– Ты говоришь, что кометы являются во знамение грядущих событий, а каких же? Расскажи мне о том, отец Симеон*, – сказала царевна. – Да ты, верно, уж устал стоять, присядь, – ласково добавила она.

Енё Рэйтё прожил до обидного мало – всего тридцать восемь лет, но его литературное наследие насчитывает около тридцати романов, большинство из которых переведены на многие языки мира. Судьба этих книг чем-то схожа с судьбой книг наших замечательных авторов – И. Ильфа и Е. Петрова, – их читают и перечитывают уже многие поколения, их экранизируют, а реплики персонажей давно стали крылатыми выражениями. Настало время познакомить и российских читателей с творчеством Енё Рэйтё. Уверены, что знакомство это будет приятным.

Глава первая

Царевна вела эту беседу с монахом в своем тереме. В той комнате, где они теперь были, шла вдоль одной из стен лавка, покрытая персидскою камкою*. В переднем, или красном, углу этой комнаты стоял под образами стол с положенными на нем книгами, а подле него было большое, с высокою резною спинкою, обитое синим бархатом дубовое кресло, на котором сидела Софья Алексеевна. По тогдашнему обычаю, на это единственное во всей комнате кресло, кроме царевны, как хозяйки терема, также навещавших ее царя, царицы, членов царского семейства и патриарха, никто не мог садиться. Все же мужчины и женщины, как бы знатны и стары они ни были и как бы долго ни шла у них беседа с царевною, должны были во все время разговора оставаться перед нею стоя и только изредка, в виде особой милости, им дозволялось садиться на лавку поодаль от царевны.

Газетное объявление:

Монах низко поклонился Софье Алексеевне, благодаря ее поклоном за чрезвычайный оказанный ему почет, и затем присел на лавку.

ХОЧУ ПРОСЛАВИТЬСЯ НА ВЕСЬ МИР!

– Явление комет предвещает разные события, – начал он. – Чаще же всего предвещают они бедствия народные, в числе коих три бедствия полагаются главными: война, мор и голод. Предвещают кометы и о других еще бедствиях, как-то: о потопе, о кончине славного государя и о падении какого-либо знаменитого царства. О наступлении всех таких событий надлежит угадывать по тому, где впервые комета появится, на востоке или на западе, куда она свой хвост поворачивает и куда сама направляется, в какую пору наиболее блестит она, какого цвету бывает ее сияние, сколько главных лучей идет от нее и многое сверх того еще наблюдать должно. Для познания всех предвещаний, делаемых кометою, нужны, царевна, и мудрость, и книжное учение, и многолетняя опытность.

У меня МНОГО денег, но МАЛО изобретательности!
Любая удачная идея будет с радостью воспринята обаятельным юношей, утратившим охоту к жизни.


– Ты, отче, я думаю, все небесные явления легко уразуметь можешь!.. Какой ты счастливый! – как будто с сожалением о себе самой и с завистью к своему ученому собеседнику проговорила царевна.

Отклики:

Письмо номер один

– Где все уразуметь мне, грешному человеку!.. Но, впрочем, слава Господу, сподобил он меня понимать многое, – скромно заметил монах.

Наступило молчание. Монах, как казалось, размышлял сам с собою, а царевна, опершись рукою на стол и склонив на ладонь голову, обдумывала те вопросы, которые хотелось ей предложить своему наставнику. Во время беседы любимая постельница царевны, Федора Родилица, родом украинская казачка, стояла, прислонившись спиною к стене. С видимым любопытством старалась она прислушаться к происходившему между царевною и Симеоном разговору; но заметно было, что многое она не могла взять в толк, и, поутомившись порядком, начинала позевывать и беспрестанно переминалась с ноги на ногу.

– Ты бы, Семеновна, пошла да отдохнула, придешь ко мне после, – сказала царевна постельнице.

Родилица, приложив под грудь вдоль пояса правую руку, отвесила ей низкий поклон и тихими шагами вышла из комнаты.

Прочтя объявление, считаю своим долгом заверить Вас, что без труда помогу отыскать утерянную Вами охоту к жизни. Шесть лет я прослужил в Бостоне, включая ток и тем самым приводя в действие электрический стул, пока однажды из-за моих прорезиненных манжет не произошло короткое замыкание, в результате чего осужденный не переселился в лучший – а может, в худший – из миров. Вернее, переселиться-то он переселился, но в соседнюю камеру – ждать, когда исправят электропроводку. К сожалению, казни без жертвы не бывает, и меня за брак в работе в два счета выставили на улицу. На этом закроем тему о прорезиненных манжетах. После этого я, естественно, решил попытать счастья в кино, потому как по профессии я сапожник, а в ковбойских фильмах без сапог шагу не ступишь. Пристроился в студии «Парамаунт» курьером, раскатывал на велосипеде, но вскорости женился и в данный момент владею процветающим, однако же почти не приносящим дохода садоводческим хозяйством в штате Оклахома. Зовут меня Сократ Швахта или просто Крат (на Ваше усмотрение). Мне сорок пять лет, и, хотя от почетной должности исполнителя приговоров я отстранен, все же мне кажется, что жизнь еще приберегает для меня кое-какие приятные сюрпризы. Что же касается Вашего объявления, то предлагаю следующее. Вы, безусловно, прославитесь на весь мир, если усыновите меня с передачей всего вашего имущества, а затем налегке отправитесь пешком или на самокате паломником в Калькутту и по пути станете трезвонить на каждом перекрестке о чудесах сырой пищи. Сыроедение, конечно, бред, но цель будет достигнута; во всех краях света люди станут диву даваться и говорить: «Гениально! Как это мы сами не додумались»… Словом, дайте знать, каким поездом явиться к вам сорокапятилетнему исполнителю приговоров (в отставке, но с надеждой на лучшую жизнь), который готов предъявить официально заверенные справки о семидесяти двух совершенных по всем правилам казнях. Поверьте, я – тот человек, который Вам нужен!
С нижайшим поклономСократ Швахта или Крат(на Ваше усмотрение).

– Ведь наука гаданья по звездам называется астрологиею? Так?.. – спросила Софья монаха по уходе постельницы.

Письмо номер два

– Ты верно говоришь, благородная царевна, – отвечал он.

– А гадание, составленное по течению звезд, зовется гороскопом?

Сударь! Прославиться на весь свет – детские игрушки! Я, кстати, изобрел премиленькую детскую игру под названием «Ваш ребенок убивает играючи». Это мухобойка, которая крепится к погремушке, трещотке, игрушечному автомобильчику и т. п. Под тяжестью двух мух конструкция приходит в действие и разом прихлопывает обеих. Профинансируйте мою идею, и благодарное человечество станет упоминать мое имя наряду с именем Эдисона, а благодаря мне прославится и Ваше имя. Идея того стоит: прихлопнуть двух мух одним махом и взлететь к вершинам мировой славы!


– И это верно изволишь называть, – перебил Симеон.

Письмо номер три

– Видишь, преподобный отче, я все помню, чему ты наставляешь меня, – не без некоторого самодовольства заметила Софья.

– Недостоин я, смиренный, такой славной ученицы, как ты, благоверная царевна! Сердце мое радуется, когда я смотрю на тебя, и дивлюсь я твоему уму-разуму и твоей жажде к познаниям.

Значит, хотите прославиться? Желаете, чтобы Вами восхищались, чтобы миллионы людей с пиететом произносили Ваше имя, и готовы отвалить за это кучу денег? По-моему, дурее не придумаешь!
Безо всякого к Вам уважения
Б. Кнокс, проповедник-мормон,баритон хора Общества охраны природы.

На лице Софьи мелькнуло удовольствие при сделанной ей похвале.

Письмо номер четыре

– А ведь по звездам можно гадать больше, чем по кометам? – спросила она.

СЕКРЕТ ВСЕМИРНОЙ СЛАВЫ ЗА СКРОМНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ!

– Речь твоя разумна! Кометы предвещают только важнейшие, чрезвычайные, так сказать, народные или политические события, тогда как по сочетанию звезд и планет можно предсказать судьбу каждого человека, – глубокомысленно заметил наставник.

Я тщательно изучил историю жизни Наполеона, Толстого, Чаплина и Д. С. Виндорна. Эти великие люди обрели бессмертие благодаря тому, что пользовались в качестве средства от облысения льняным маслом «Прелесть».
Хотите, чтобы Ваше имя осталось в мировой истории наряду с именами Распутина, Бетховена, Шоу, Пастера и Д. С. Виндорна?


ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ЛЬНЯНЫМ МАСЛОМ «ПРЕЛЕСТЬ»!

– Скажи мне, отче, но скажи по сущей правде, известно ли тебе, что при рождении брата моего, царевича Петра Алексеевича*, был составлен гороскоп, и не знаешь ли ты, что было предречено царевичу астрологами? – полушепотом спросила Софья, не без волнения ожидая ответа на этот вопрос.

Производитель: Д. С. Виндорн, Бруклин, 24.


– Слышал я, – отвечал нерешительно монах, – будто бывшему здесь в Москве голландскому резиденту Николаю Гейнзию* писал нечто из Утрехта земляк его, профессор Гревий*. Ведомо мне также, что государь, твой родитель, посылал к знаменитым голландским астрологам приказ, чтобы они составили гороскоп новорожденному царевичу. Много золота он заплатил им за это. Предсказали же они царевичу, что он в монархах всех славою и деяниями превзойдет, что соседей враждующих смирит, дальние страны посетит, мятежи внутренние и нестроения обуздает, многие здания на море и на суше воздвигнет, истребит злых, вознесет трудолюбивых и насадит благочестие, где его не было, и там покой приимет. Слышно также, что и епископ Димитрий*, увидев звезду пресветлую около Марса, предсказал твоему родителю, что у него будет сын, что ему наречется имя Петр и что не будет ему подобного среди земных владык.

Письмо номер пять

Царевна с заметным беспокойством прислушивалась к рассказу своего собеседника, который, приостановившись немного, таинственно, чуть слышным голосом добавил:

Хотите прославиться быстро и дешево? Прочтите мой труд «Книга о богатой, счастливой и здоровой жизни».
Заказ на книгу прошу направить в бостонскую больницу для бездомных. Считаю необходимым подчеркнуть, что помочь болеющему вот уже пять месяцев и обремененному семьей ближнему – долг каждого милосердного человека.
С глубоким почтением
Э. Хьюбертон, автор «Книги о богатой, счастливой и здоровой жизни».

– Но за то век его будет непродолжителен.

P.S. Мой другой основополагающий труд «Карьера, здоровье и сила с помощью дыхательных упражнений и шведской гимнастики» может быть заказан по тому же адресу.


Софья как будто встрепенулась при этих словах.

И так далее, и тому подобное. Одно предложение несуразнее и глупее другого. Целая гора писем, и все – сплошная чушь.

– А что пророчат звезды о моей судьбе? – тревожно спросила она. – Ведь ты, отец Симеон, обещал составить мой гороскоп.

– К сожалению, ничего мало-мальски стоящего, – подытожил Теобальд Линкольн, откладывая в сторону последнее письмо. Гора конвертов, высящаяся перед креслом, сдвинулась, и вынырнул погребенный под нею секретарь.

– До сих еще пор сочетание планет и течение других светил небесных не благоприятствовали мне и я не мог начертать весь твой гороскоп. Я знаю пока только то, что ты, благоверная царевна, будешь на высоте, – торжественно-пророческим голосом проговорил монах.

– Что и следовало ожидать. Люди, как правило, не отличаются находчивостью, мистер Тео.

Софья быстро поднялась с кресел, щеки ее вспыхнули ярким румянцем, и она уперла свои смелые глаза на Симеона, который быстро приподнялся с лавки.

Секретарь так и сказал: «мистер Тео», – поскольку даже служащие не называли молодого человека по-другому, лишь этим сокращенным именем, выхваченным из внушительного «Теобальд». Добавление «мистер» отражало некоторое почтение если не лично к самому молодому человеку, то хотя бы к его миллионам.

– А разве я теперь не на высоте, а на доле?* – гордо и раздраженно спросила она. – Разве я не московская царевна, не дочь и не внучка великих государей всея Руси? Мачеха моя, царевна Наталия Кирилловна*, никогда не отнимет и не умалит моей царственной чести…

Дело в том, что вышеозначенный юноша был миллионером. Его индивидуальность складывалась из трех взаимосвязанных характерных черт: веснушчатая физиономия, рыжая шевелюра и глубочайшее отвращение к какой бы то ни было деятельности. Словом, как ни приукрашивай голую реальность, а надо называть вещи своими именами: наш герой был крайне ленив.

Во всех остальных отношениях он пользовался репутацией славного малого. Неизменно радушное выражение лица, легкомысленный подход к жизни, широкие плечи и безмятежный взгляд голубых глаз вызывали всеобщее расположение, а внешность его засчитывалась в число плюсов даже в тех случаях, когда знакомые девицы забавлялись, обсуждая вслух, кто бы из них влюбился в Тео, не будь тот миллионером.

– Не о высоте твоего рождения говорю я, благоверная царевна, – спокойно перебил Симеон. – На эту высоту поставил тебя Господь Вседержитель, так что ты тут ни при чем. Я говорю о другой высоте, о той, какой ты сама, при помощи Божией, можешь достигнуть…

Однако в последнее время – как результат внезапного пробуждения эстетических запросов Тео – на горизонте появилась невеста. Шарлотта Дюзан, импортированная из Франции звезда эстрады, выступая в одном из модных кафешантанов на Бродвее с номером «Пляска смерти», продемонстрировала столь исключительное художественное мастерство в изображении агонии, что потребление шампанского в заведении выросло на тридцать процентов.

Тяжело дыша, прислушивалась Софья к словам монаха.

Мистер Тео родился сыном генерального директора фирмы «Пасифик Оушен Траст», вследствие чего единственной и главной целью своей жизни считал стремление убить время и разогнать скуку. К Шарлотте Дюзан его привело именно это стремление, однако впоследствии бурные ночные увеселения переросли в более серьезное чувство.

– О какой же высоте говоришь ты? – резко спросила она. – Разве я могу стать еще выше? Разве у нас, в Московском государстве, для женского пола, кроме терема да монастыря, есть что-нибудь другое? Разве есть у нас такой путь, на котором женщина может вознестись и прославиться? Ты, отец Симеон, хотя родом и из Польши, но давно живешь в нашей стороне, и пора бы тебе ознакомиться с нашими обычаями и знать, что на Москве не так, как у вас в Польше…

– Шарлотта! Я решил жениться на вас! – заявил однажды мистер Тео.

– Знаю, хорошо знаю я все ваши московские обычаи, – заговорил монах. – Ведомо мне, что они совсем иные против того, что ведется в Польше и в других чужеземных государствах; да разве, сказать примером, хотя бы в греческой стране, в Византии, где женский пол был в такой же неволе, как и у вас, немало прославилось женщин из царского рода.

Но артистка, от которой мы вправе были бы ожидать иного ответа, возразила:

– Садись, отче, – сказала Софья Симеону, опускаясь сама опять в кресло, – и расскажи мне о них что-нибудь.

– И что мне прикажете делать с мужчиной, который всего-навсего миллионер? По-вашему, этого вполне достаточно?

Монах сел на лавку на прежнее место.

– Конечно! – искренне ответил мистер Тео, поскольку и правда был убежден, что этого вполне достаточно.

– Я расскажу тебе, благоверная царевна, о дщери греческого кесаря Аркадия*, о царевне Пульхерии*. Жила она двенадцать веков тому назад. По смерти отца ее правление империею греческою перешло к брату ее Феодосию; он был скорбен главою, а она была светла умом и тверда волею. Стал при нем управлять царством пестун его Антиох, родом перс, но царевна не стерпела этого: она удалила Антиоха от царского двора и начала править за своего брата. Нашлись, однако, у нее враги и повели дело так, что брат царевны, наущенный ими, приказал заключить ее в дальний монастырь. Она сошла с высоты, но не долго пребывала на доле. Вскоре возвратилась она в царские чертоги, снова взяла власть над братом и правила царством до самой его кончины…

– Что же сталось с нею потом? – торопливо перебила Софья, с напряженным вниманием слушавшая повествование монаха.

– Вы заблуждаетесь. Не желаю, чтобы моего супруга называли денежным мешком! Он должен обладать общественным положением и авторитетом. И должен трудиться!

– По смерти брата царская власть осталась в ее руках, но так как в Византии не было обычая, чтобы замужняя женщина, а тем паче девица, заступала место кесаря, то Пульхерия взяла себе в супруги прославившегося и добродетельного полководца Маркиана*, но власти ему не дала. Осталась она и в браке с ним девственницею и со славою управляла царством до конца своей жизни.

– О нет! – ответил мистер Тео. – Не могу! У кого есть деньги, тот не должен своими «трудами» мешать работе других.

– Но ведь, кроме нее, были и другие женщины, которые правили царством; я помню, ты рассказывал мне о королеве аглицкой Елизавете; да в нашем царстве, как значится в «Степенных книгах»*, прославилась благоверная великая княгиня Ольга…*

– Тогда и не мечтайте о нашем браке!

– Ну, вот видишь, благородная царевна, значит, и в Российском царстве были именитые жены…

Однако любовь мистера Тео не знала преград. Он предпринял попытки найти какой-нибудь средний путь – чтобы и трудом не заниматься, и авторитетом обзавестись.

– Иные тогда, как видно, были обычаи, женский пол был тогда свободен; царицы и царевны не сидели взаперти в своих теремах, как сидят теперь. Знаешь ли, преподобный отче, как я тоскую!.. Что за жизнь наша! Смотрю я на моих старых теток, и думается мне, как безутешно скоротали оне свой век: никаких радостей у них не было! На что мне все богатства, на что мне золото и камни самоцветные, когда нет никакой воли? Разве так живут чужестранные королевны?

– Мистер Торн, – обратился он к своему секретарю однажды вечером, в разгар тяжких раздумий, – что делать человеку, если он не желает трудиться, но все же должен как-то оправдать свое постоянное пребывание на свете?

– Что и говорить о том, благоверная царевна. В вашей царской семье жизнь повелась иным обычаем; царевен замуж за своих подданных родители не выдают, а иностранные принцы в Москву свататься не ездят.

Эммануэль Торн, худощавый флегматик с сонным голосом, задумчиво потер подбородок.

– Можно, к примеру, – начал он, – основать объединение под лозунгом «Труд – не позор, но смертная тоска!» и круглые сутки пропагандировать программу: чтобы не работал ни один человек, в трудах которого нет необходимости, особенно необходимости зарабатывать себе на пропитание. Если эту программу удастся сделать популярной и осуществить, бурный прогресс и процветание человечеству обеспечены, а ваше имя станет в один ряд с именем Галилея, который, на мой взгляд, тоже никакими трудами себя не обременял и всего лишь от скуки сделал открытие, что Земля вертится.

– А меж тем где же найдешь для мужа лучшее житье, как не у нас на Москве? – улыбнувшись, перебила Софья. – Вот посмотри, чему поучают у нас, – сказала она, взяв со стола переплетенные в кожу рукописные поучения Козьмы Халкедонского*. – «Пытайте, – начала она читать, – ученье, которое говорит: жене не вели учити, ни владети мужем, но быти в молчании и покорении. Раб бо разрешится от работы господския, а жене нет разрешения от мужа». Поучают также у нас, что от жены древнезмийный грех произошел и что с него все умирают. Выходит так, что наш пол во всем виноват, а мужской из-за нас неповинно страдает…

– Стоп! – воскликнул мистер Тео. – Что ни говори, а из всех моих подчиненных вы самый толковый! Какую бы глупость ни ляпнули, это сразу же наводит меня на дельную мысль.

– Это древнее учение, сила его ослабела, – возразил Симеон.

– О да! – кивнул секретарь, удовлетворенно прикрыв глаза веками с редкими рыжеватыми ресницами. – Главное – прослыть необходимым в глазах общества. Ценность труда в его результативности, ибо даже самый ценный труд – не есть алиби и не оправдывает отсутствие результата. Ну как, здорово я загнул?

– Да, у просвещенных народов, а не у нас; ты сам не мало раз мне говорил, что народ наш еще не просвещен, – заметила Софья.

– На удивление удачно. Уж не заболели ли вы? Как бы там ни было, а меня осенила гениальная мысль. Я стану знаменитым на весь мир! По-моему, это единственный способ жить безбедно, не работать и не подвергаться за это критике. Никто ведь не проверял, трудится ли Эдисон, когда не занят изобретением лампы накаливания, граммофона и тому подобных штучек. И разве волновало хоть кого-нибудь, надрывался ли Дарвин до седьмого пота, после того как высказал свое авторитетное суждение насчет нашего родства с обезьянами? Короче говоря, завтра же поместите в газетах объявление!

– Не просвещен-то он не просвещен, это так, а все же у вас людей разумных и книжных наберется немало, только нет им ходу, да и мало кто знает о них. Вот хотя бы Селивестр Медведев…* какой умный и ученый человек! Соизволь, царевна, чтобы я привел его к тебе, ты побеседуешь с ним и на пользу и в угоду себе.

– Я не прочь от знакомства с такими людьми, приведи его ко мне; он, статься может, вразумит меня многому, а тебе, преподобный отче, приношу мое благодарение за то, что ты наставляешь меня всякой премудрости, и божеской и людской. Принеси мне еще твоих писаний, читаю я их с отрадою, а теперь иди с Богом.

Секретарь сей замысел не одобрил:

Монах стал креститься перед иконою и потом поклонился в ноги царевне, которая пожаловала его к руке, а он благословил ее. После этого Симеон вышел, а царевна, оставшись в креслах, глубоко задумалась: рассказ о царевне Пульхерии запал в ее мысли. Ей казалось, что положение этой царевны было во многом сходно с тем, в каком она сама находилась.

– Я всегда был против крайних мер. Публичные выступления недостойны джентльмена! Ну ведь вас не переупрямишь. Сдаю свои позиции, а заодно сдам и ваше объявление в газеты.

II

Так они и поступили. Но, сраженный полной бездарностью ответных писем, мистер Тео стал опасаться конфликта со своим суровым отцом, который с давних пор разделял взгляды Шарлотты Дюзан на труд – впрочем, даже не подозревая об этом единодушии. А посему сын решил поддаться на многократные родительские увещевания и вступить в семейное дело.

Непритворно сетовала Софья Алексеевна перед Симеоном на свою долю. Жизнь московских царевен была для нее невесела и казалась гораздо хуже, чем жизнь девушки-простолюдинки, пользовавшейся до замужества свободою в родительском доме. Чем выше было в ту пору общественное положение родителей девицы, тем более стеснялась ее свобода, а царевны в своих теремах жили в безысходной неволе. Можно с уверенностью сказать, что ни в одном из тогдашних русских монастырей не было столько строгости, воздержания, постов и молитв, сколько в теремах московских царевен. Во всем этом могло быть немало и лицемерия, а при нем еще тяжелее становилось строгое соблюдение исстари заведенных порядков. Царевен держали настоящими отшельницами: они тихо увядали, осужденные на жизнь вечных затворниц. Им были чужды тревоги молодой жизни, хотя бы сердце и подсказывало порою о любви, о которой, впрочем, они могли узнавать разве только по сказкам своих нянюшек, болтавших по вечерам о прекрасных царевичах. Вероятно, впрочем, что на большинство царственных отроковиц и сказки с любовным содержанием производили самое слабое впечатление. Привыкнув от раннего детства к своему затворничеству в тереме, царевны ограничивали свои помыслы лишь потребностями заурядного домашнего обихода; сердечным их порывам не было ни простора, ни исхода; им не на кого даже было направить их девичьи мечты и грезы, если бы они случайно встревожили и взволновали их.

– Мистер Торн! Соедините меня с «Пациоци»!

Весьма характерно для несерьезности мистера Тео было окрестить гигантскую фирму, вобравшую в себя все проблемы Великого, или Тихого, океана, столь легкомысленным сокращением: все равно что подзывать пони, это милейшее существо, противным, сюсюкающим причмокиванием.

Из посторонних мужчин никто не мог входить в их терема, кроме патриарха, духовника да ближайших сродников царевен, притом и из числа этих сродников допускались туда только пожилые. Врачи, в случае недуга царевен, не могли их видеть. Из теремов царевны ходили в дворцовые церкви крытыми переходами, не встречая на своем пути никого из мужчин. В церкви были они незримы, так как становились на особом месте в тайниках, за занавесью из цветной тафты*, через которую и они никого не могли видеть. Редко выезжали царевны из кремлевских хором на богомолье или на летнее житье в какое-нибудь подмосковное дворцовое село, но и во время этих переездов никто не мог взглянуть на них. Царевен обыкновенно возили ночью, в наглухо закрытых рыдванах* с поднятыми стеклами, а при проезде через города и селения стекла задергивались тафтою. Они не являлись ни на один из праздников, бывавших в царском дворце. Только при погребении отца или матери царевны могли идти по улице пешком, да и то в непроницаемых покрывалах и заслоненные по бокам «запонами», то есть суконными полами, которые со всех сторон около них несли сенные девушки. В приезд царевны или царевен в какую-нибудь церковь или в какой-нибудь монастырь соблюдались особые строгие порядки. В церкви не мог быть никто, кроме церковников. По приезде же в монастырь все монастырские ворота запирались на замки, а ключи от них отбирались; монахам запрещалось выходить из келий; службу отправляли приезжавшие с царицею или царевною попы, а на клиросах* пели привезенные из Москвы монахини. Только в то время, когда особы женского пола из царского семейства выезжали из монастыря, монахи могли выйти за ограду и положить вслед уезжавшим три земных поклона.

Мистер Тео с сумрачным видом закурил сигару, заранее озабоченный своим трудовым будущим: жить-то он все равно станет по-прежнему, так же, как сейчас, зато справедливых попреков не оберешься.

– «Пациоци» на проводе, мистер Тео! – отвлек его от грустных мыслей секретарь, передавая трубку.

В детстве царевен холили и нежили, но все их образование оканчивалось плохим обучением русской грамоте. Одна царевна Софья Алексеевна составляла исключение в этом отношении. Вырастали они, и начиналась для них скучная и однообразная жизнь в теремах. Утром и вечером продолжительные молитвы, потом рукоделья, слушание чтений из божественных книг, беседы со старицами, нищенками и юродивыми бабами. Все же мирское их развлечение ограничивалось пискливым пением сенных девушек да забавами с шутихами.

– Это Тео! – по привычке невнятно буркнул он в микрофон. – Дайте мне отца, пожалуйста!

Телефонистке на коммутаторе послышалось «Лео», и она соединила его со швейцаром, двадцатилетний сын которого носил это имя.

Затворничество царевен было так строго и ненарушимо, что, например, приехавший в Москву свататься к царевне Ирине Михайловне* Вольдемар*, граф Шлезвиг-Голштинский, прожил в Москве для сватовства полтора года, не видев ни разу, хотя бы мельком, своей невесты. Затворничество в семейной жизни московских царей доходило до того, что даже царевичей никто из посторонних не мог видеть ранее достижения пятнадцати лет.

– Достукаешься ты у меня, мошенник эдакий! – хриплым голосом зарычали на мистера Тео. – Целый час сижу здесь без штанов!

Вот как современник этого нелюдимого быта, Котошихин*, очертил его: «Царевны имели свои особые покои разные, и живуще яко пустынницы, мало зряху людей и их люди, но всегда в молитве и в посте пребываху и лица свои слезами омываху, понеже имеяй удовольства царственные, не имеяй бо себе удовольства такого, как от Бога вдано человеком». Это мнение бытописателя объясняется тем, что «государства своего за князей али за бояр замуж выдавати царевен не повелось, потому что и князи и бояре есть их холопи и в челобитье своем пишутся холопьями, и то поставило бы в вечной позор, ежели за раба выдать госпожу; а иных государств за королевичей и князей не повелось для того, что не одной веры и веры своей отменяти не учинять, ставят то своей вере в поругание, да и для того, что иных государств языка и политики не знают и от того им было бы в стыд».

– Как это возможно?

Живя в избытке и в тишине с успокоившимися, а может быть, и никогда не возбуждавшимися страстями, эти царственные отрасли еще в нестарые годы тяжелели телесно и окончательно тупели умственно. Свыкшись с детства с неволею, они не замечали ее и обыкновенно умирали в преклонных летах, много напостившись, и немало раздавали милостыни.

– А вот так! Штанов-то нет, как не бывало! Хочешь, чтобы я простудился?

У царевны Софьи Алексеевны были на глазах примеры такой жизни, казавшейся ей томительною и невыносимою. В то время, когда она подрастала, в царской семье было девять безбрачных царевен. Из них две ее тетки были уже почтенные старушки. Они только молились да постились, отрешась от всего мирского и думая единственно о спасении души. Из сестер-царевен шесть были от первого брака ее отца с Марией Ильиничной Милославской; из них Анна постриглась и скончалась в монастыре. А от второго брака царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной была одна только дочь Наталья Алексеевна. Из всех царевен три были моложе Софьи. Все они, и старые и юные, безропотно покорялись своей участи. Одна только царевна Софья, умная, страстная и кипучая нравом, не хотела поддаться своей доле и с самых ранних лет рвалась душою из тесного терема на простор.

– Боже упаси! – испуганно ответил юный миллионер, не чуждый сострадания к ближнему.

По смерти царя Алексея Михайловича сел в 1676 году на московский престол старший его сын Федор*, болезненный шестнадцатилетний юноша, и тогда уже пошла по Москве молва, будто бы покойный государь хотел передать верховную власть, помимо старших своих сыновей, Федора и Ивана, болезненных и неспособных, самому младшему сыну, царевичу Петру. Москва приписывала это намерение проискам молодой царицы Натальи Кирилловны, которая хотела устранить от престола своих пасынков и доставить его своему родному сыну Петру, в то время только четырехлетнему отроку, отличавшемуся и здоровьем и бойкостью. При царском дворе шли тогда интриги и происки между представителями двух фамилий, родственных царскому дому, между Милославскими и Нарышкиными, и каждая из этих фамилий старалась о том, чтобы предоставить корону царевичу, принадлежащему или к семейству Милославских, или к семейству Нарышкиных. Обе эти семьи имели своих приверженцев среди боярства, но ни одна не пользовалась расположением среди чиновного люда и любовью в народе. Дворцовые интриги могли бы прекратиться, если бы у царя Федора был сын, прямой наследник престола, но он, после смерти одного сына, остался бездетен от первого брака с Агафьей Семеновной Грушецкой*, и не было у него пока детей от второго его брака с пятнадцатилетнею Марфой Матвеевной Апраксиной*; слабость же его здоровья была плохою порукою за его долголетие, и теперь в тереме царицы Натальи Кирилловны зрели замыслы на случай кончины царя Федора.

– Я уже подхватил насморк!

Чем больше подрастала царевна Софья, тем тяжелее становилась для нее затворническая жизнь. В будущем не виделось ничего отрадного, а воспоминания о минувшем детстве хотя и могли быть приятны, но и они уже не тешили молодой девушки с пылкими страстями, с умом, все более и более развивавшимся и требовавшим не теремной обстановки, а живой, кипучей деятельности.

В памяти царевны оживали порою ее детские годы, проведенные в роскошных кремлевских палатах и в тенистых садах села Коломенского, но и эти воспоминания отравлялись воспоминанием о той неволе, в какой держали ее в ту пору, когда надоедливые мамы и няни носили на руках, как бы не доверяя, что она умеет ходить.

– Неужели не найдется под рукой какого-нибудь пледа, чтобы им обмотаться?

Присмотрелась царевне и пышная полуазиатская обстановка московского двора, и не нравилась она Софье потому, что в ней на каждом шагу проглядывали стеснения и неволя женщины под строгим охранением стародавних московских обычаев.

– Издеваешься, недоумок? Как же я буду, обмотанный пледом, по вестибюлю расхаживать!

Бывало, царица, мать Софьи, совершая «богомольные подвиги», отправится в монастырь; засадят молоденькую царевну в наглухо закрытую колымагу, а ей между тем хотелось бы посмотреть, что делается за стенами терема. Подсмеивалась тайком царевна и над странным поездом, сопровождавшим царицу-мать при отправке на богомольные подвиги. Впереди, сзади и по бокам царицыной колымаги ехали тогда попарно горничные девушки верхом, сидя в седлах по-мужски, одетые в пестрые длинные платья и с желтыми сапогами на ногах, в высоких шляпах из белого войлока, с алыми на них лентами и с такими же кистями, а лица этих молодых и старых наездниц были плотно закрыты густыми покрывалами. Весь склад московско-царской жизни, лишенный всякого умственного движения, приходился ей не по душе. Не любила царевна проводить время в пустых толках с обычными посетительницами теремов, не по ней были занятия рукодельями, и редко заглядывала она в мастерскую палату, где множество женщин и девушек шили наряды царице и царевнам и изготовляли воздухи*, пелены* и облачения для патриарха, архиереев, церквей и монастырей. Царевна томилась и изнывала, сознавая, как бесцельно и бесплодно проходит ее молодая жизнь. Вечные прятки от людей, удаление от всего, что давало простор мыслям и чувствам, сильно смущали ее, и любимою мечтою Софьи было – порвать те путы, которые приготовило ей на всю жизнь ее царственное рождение.

– Это и правда неудобно.

– Ежели через пять минут не явишься сюда со штанами, я тебе башку сверну!

III

– Немедленно приму меры.

Уже несколько дней обычный ход жизни в Кремлевском дворце заметно изменился. Государь не вставал, по обыкновению, ранним утром в четыре часа. Не ожидали царский духовник, или крестовый поп, и царские дьяки его выхода в Крестовую палату, где он каждый день совершал утреннюю молитву, после которой духовник, осенив его крестом, прикладывал крест к его лбу и щекам и кропил святою водою, привозимою из разных монастырей в вощаных сосудцах. В Крестовой палате, перед устроенным в ней богато и ярко вызолоченным иконостасом, теплились теперь только лампады, а не зажигались восковые свечи разных цветов, как это делалось во время царской молитвы. В отсутствие царя духовник его и царские дьяки пели в Крестовой палате молебны о выздоровлении государя, после чего, по заведенному порядку, царский духовник клал на аналой икону того праздника или святого, который приходился в этот день, но не читались там поучительные слова и жития святых, которые слушал ежедневно царь, сев по окончании молитвы на кресло, стоявшее в виде трона посреди Крестовой палаты. Такие отступления от установленного порядка показывали, что государь был так болен, что не мог подняться с постели.

– Алло, алло! Отвороты подшей снизу тесьмой, чтобы не обтрепались, когда придется по грязи шлепать. И стрелка чтоб была заглажена по всем правилам. Как острие бритвы! Иначе попомнишь отцовскую руку, щенок! – Швейцар в сердцах швырнул трубку, а мистер Тео звонком вызвал к себе лакея.

– Без промедления отвезите в «Пациоци» какие-нибудь из моих брюк! – распорядился миллионер. – Стрелка должна быть заглажена, как острие бритвы, иначе нам с вами от швейцара достанется на орехи. Да!.. Отвороты подшейте тесьмой, чтобы не обтрепались. Передайте швейцару поклон, а если вдруг ему понадобится и пиджак, пускай звонит, не стесняется.

О тяжком недуге царя свидетельствовало и то, что, по установившемуся обычаю, один из ближних людей отправлялся в покои царицы спросить ее о здоровье, но сам государь не ходил теперь по утрам в терем своей супруги. Не собиралась теперь и царская дума в Грановитой палате, и хотя и съезжались во дворец на ежедневный поклон государю бояре и думные люди, но они не могли видеть его светлые очи и довольствовались лишь спросом о здравии. Не являлся Федор Алексеевич и в столовой избе, где обедал прежде или один или с супругою, а порою и приглашал к своей трапезе некоторых ближних людей. Вообще, во дворце многое шло не по заведенному порядку. В опочивальне, под шелковым пологом, лежал теперь царь Федор Алексеевич. Почти безвыходно, то в изголовье, то в ногах у него, сидела царевна Софья Алексеевна. Она с нежною внимательностью сестры ухаживала за ним, стараясь угодить больному и успокоить его ласками и участием.

Лакей, по фамилии Сигорский, некогда попал в железнодорожную катастрофу, в результате чего стал полуслепым и полоумным. Да и вообще, от прежнего докатастрофического состояния в нем только и сохранились, что ненадежность и неаккуратность.

– А кто отведывал новое лекарство? – спросил он слабым голосом у стоявшей около него царевны.

– Мистер Тео, – медленно начал он, вскинув голову, чтобы лучше видеть. – С чего бы это брюкам обтрепаться, ежели ездишь на машине?

– Я блюду постоянно твое царское здоровье, и не дали тебе, милый братец, еще ни одного лекарства, прежде чем не отведали его или я, или ближние люди. Можешь спокойно принять и это, мы и доктору пить его приказывали! – успокоительно говорила царевна.

– Но ведь у швейцара нет своей машины! Впрочем, это поправимо. Заскочи по дороге к Крайслеру и купи бедняге спортивный автомобиль!

– Пью я, ваше царское величество, все лекарства! – отозвался на ломаном русском языке царский врач Данила Иевлевич фон Гаден* и, с этими словами вынув из-за пазухи своего черного кафтана, сшитого на немецкий покрой, серебряную ложку, налил в нее лекарства до самых краев и, хлебнув, крепко поморщился.

Легко представить удивление швейцара, мистера Баруха Т. Ливингстона, когда в швейцарскую будку ввалился полуслепой и полоумный Сигорский с брюками и пачкой документов на только что приобретенный «крайслер». Рассерженный папаша внял совету мистера Тео, обмотался пледом и сел у окна, вооружившись позаимствованной в секретариате табличкой с надписью «ТИХО! ИДЕТ СОВЕЩАНИЕ!», чтобы хорошенько трахнуть по башке своего недостойного отпрыска Лео, когда тот – пусть с опозданием – но все же доставит вожделенную часть гардероба. Ему было невдомек, что ждать придется до второго пришествия, поскольку сынок пропил деньги на брючную подкладку, подрядился матросом и, прихватив на память отцовские штаны, вот уже полчаса как был в пути. В пути к Гавайям, «где пьяняще благоуханны ночи и пламенны красоток очи, где шумят базары и звенят гитары», – если, конечно, верить словам знойных танго, что лично нам представляется сомнительным.

– Отпусти мне, Господи, мой тяжкий грех за то, что я принимаю лекарство из рук поганого жидовина! – набожно прошептал царь. – Грешим мы тем, что верим в человеческое врачевание, а не возлагаем надежду на помощь Всевышнего, – добавил он, обращаясь лицом к царевне.

– Хозяин велел вам передать, – заявил Сигорский, – что брюки теперь не обтреплются, потому как он справил для вас автомобиль.

– Греха в том нет, братец-голубчик. Ведомо, конечно, тебе, чему поучает апостол Павел. Он прямо пишет: аще болен, помазуйся елеем и позови врача, – вразумляла Софья своего брата.

Швейцар остолбенел. Представьте себе человека, застигнутого врасплох кучей сюрпризов, пусть и радостных, и от неожиданности застывшего столбом, – именно так выглядел привратник.

– Приготовленное мною лекарство успокоит внутренности вашего царского величества. Оно составлено из веществ, имеющих самую целебную силу; в него положен и рог единорога, – докладывал Гаден.

– Кто вы… такой? – наконец пролепетал он.

– Роланд Сигорский. Вы недавно вели переговоры с моим хозяином по поводу брюк.

Говоря это, он взбалтывал бывшую в руках его сткляницу и, посмотрев ее на свет, налил лекарства на золотую ложку и подошел к государю, между тем как царевна приподняла с подушки голову брата и поддерживала его за спину.

Царь осенил себя трижды крестным знамением. Гаден поднес к губам его ложку, а он, пристально и недоверчиво посмотрев на «жидовину», с видимым отвращением хлебнул поданную ему микстуру и, снова трижды перекрестясь, в бессилии опустился на постель.

– Но я не имею чести быть знакомым ни с вашим хозяином, ни с вами. Нельзя ли поподробнее?

Гаден тихонько вышел, а царевна встала около брата на колени и, взяв его свесившуюся с постели руку, со слезами целовала ее.

– Отчего же? – холодно бросил Сигорский и тотчас продолжил: – Я родился в Одессе сорок два года назад, и в качестве конюшего господина Папагалоса, начальника депо в отставке, попал в Штаты. Держите ваши брюки, сударь.

– Светик ты мой ненаглядный, братец ты мой родимый! Пошли тебе Господи скорее исцеление. Встань поскорее с одра скорби в утешение и на защиту нас, твоих единоутробных! Как усердно, и день и ночь, молю я о тебе Господа нашего Иисуса Христа и его пречистую Матерь! – говорила царевна, продолжая целовать со слезами руку брата.

– Прошу прощения, но тут какая-то ошибка… – недоумевал швейцар. – Мне никогда не доводилось беседовать с этим греком… начальником депо…

– Он к вам не в претензии. Во всяком случае, мне он их не высказывал. Господин Папагалос был не слишком-то словоохотлив. Извольте, вот документы на машину. Стрелка на брюках заглажена, как вы просили.

– Ведаю, милая сестрица, твою любовь ко мне и плачу тебе ею же взаим, – говорил тихо царь, тронутый участием сестры. – Ты безотходно остаешься при мне, не как другие. Вот хотя бы матушка-царица в кой раз пришла бы навестить меня, а то совсем забыла!.. Чем я ее царское величество мог прогневать, да и как я дерзну сделать что-нибудь подобное, когда покойный наш родитель заповедал нам любить и чтить ее, как родную мать? – сетовал Федор Алексеевич, оскорбленный невниманием к нему мачехи Натальи Кирилловны.

– Вы уверены, что не ошиблись?

На это сетование не отозвалась царевна ни полсловом, но по выражению ее лица можно было заметить, что ей не любы были такие почтительные и нежные речи царя о молодой мачехе.

– Помилуйте, да я собственноручно их утюжил! Но, если желаете, могу еще раз прогладить, поскольку хозяину хотелось бы избежать обещанных вами мер физического воздействия.

– Прикажи-ка, сестрица, позвать ко мне князя Василия, – добавил он, смотря на Софью.

Швейцар теперь уж и вовсе не знал, что сказать. Сигорский сообщил, по какому номеру звонить, если потребуется пиджак, и удалился.

Барух Т. Ливингстон так и застыл на месте – с разинутым ртом, с охапкой бумаг в руках, со сползшим к ногам пледом – ни дать ни взять античный герой, увековеченный дерзкой кистью какого-нибудь супермодернового живописца.

Румянец вспыхнул на щеках молодой царевны; с трудом преодолела она охватившее ее волнение и, поспешно встав с колен, неровным голосом передала приказание Федора постельничему, стоявшему в другой комнате у дверей царской опочивальни.

И тут появился главный администратор с каким-то незнакомым толстяком.

– Позвольте представить вам, Ливингстон, нашего нового швейцара, – сказал администратор с милой улыбкой, чтобы не будоражить человека, который и без того не в себе. – А то вы у нас рассеянный стали, жалованье получать и то забываете… Извольте взять немедленно все, что вам причитается.

Царь, казалось, впал в забытье. Закрыв глаза, он тяжело дышал, а Софья, вернувшись в опочивальню, села в изголовье его постели.

– Сперва это, потом то, – невнятно буркнул Ливингстон и принялся натягивать брюки.

Спустя немного времени дверь в царскую опочивальню тихо отворилась, и на пороге показался боярин.

В полном соответствии с законами физики узкие брюки тотчас же расползлись по швам.

При появлении его щеки царевны зарделись сильнее прежнего. Вошедший в царскую опочивальню боярин был высок ростом и статен. Он был, впрочем, далеко уже не молод; с виду было ему лет под пятьдесят, и седина довольно заметно пробивалась в его густой и окладистой бороде. Легко, однако, было заметить тот страстный взгляд, каким впилась царевна в пожилого боярина. Она так засмотрелась на него, как засматривается молодая девушка на полюбившегося ей юношу-красавца.

Мистеру Тео не пришло в голову, что швейцар по причине сидячей работы был человеком грузным. Поэтому Баруху Т. Ливингстону не оставалось ничего другого, кроме как вновь обмотаться пледом. Затем взору нового швейцара предстала удивительная картина: его предшественник взгромоздился на сиденье роскошного автомобиля, припаркованного у подъезда фирмы, и укатил.

Помолившись перед иконою и отдав земной поклон перед постелью государя, боярин остановился поодаль от нее, ожидая, когда царь подзовет его к себе.

– Видите, Марвид? – произнес администратор. – Вот как расстаются с фирмой добросовестные сотрудники после нескольких лет безупречной службы!

– Хочу я поговорить с князем Василием о царственных делах, а такие дела не женского ума работа. Уйди отсюда на некоторое времечко, сестричка, – ласково сказал Федор сестре.

Новый швейцар не знал, как истолковать его слова. Расстаются без штанов или без ума? А может, сидя в роскошном автомобиле?

Поцеловав снова руку брата и перекрестив его, она пошла из опочивальни, но на пороге приостановилась и обернула назад голову, чтобы взглянуть еще раз на боярина, и украдкою кивнула головою, как бы стараясь ободрить его этим знаком.

Впрочем, к теме нашего романа это не относится. Эпизод важен лишь по одной причине: не впутайся штаны швейцара в логическую цепочку событий, мистер Тео изложил бы отцу свое намерение и, будучи человеком принципиальным, не пошел бы на попятную. А пока что он решил слегка отсрочить не состоявшийся по вине телефонистки разговор с отцом и направился в спальню вздремнуть.

В передней царского дворца, которая в ту пору соответствовала нынешней приемной зале и в которую пошла теперь Софья, были в сборе все бояре, явившиеся во дворец, чтобы наведаться о царском здоровье. Боясь нарушить тишину, господствовавшую в царских палатах, они, рассевшись на лавках, шептались между собою, и заметно было, что между ними не было общего лада, так как одни искоса и с недоверием посматривали на других. Теперь в царской передней собралось все, что было на Москве богатого и знатного. С беспокойством ожидали бояре вестей о здоровье государя, предвидя, что кончина его вознесет одних и низложит других, что одни воспользуются милостями, других поразит опала.

И с этого момента жизнь его понеслась со скоростью ракеты, неудержимо и бесповоротно, выписывая головокружительные зигзаги на пути невероятных приключений и безумств.

Неожиданный приход царевны в переднюю удивил и смутил бояр. Появление ее в таком собрании, где были только мужчины, показалось необычайным нарушением не только придворных порядков, но и общественного приличия. В особенности изумило то, что лицо царевны не было покрыто фатою в противность обычаю, которого, как тогда думалось, нигде и ни в каком случае нельзя было нарушить. Изумленные бояре сперва исподлобья посмотрели на царевну, а потом вопросительно переглянулись друг с другом. Софья, однако, не смутилась и, в свою очередь, смело смотрела на них, так что они, приподнявшись поспешно с лавок, приветствовали царевну раболепными поклонами.

В 10.45 мистер Тео принял решение поспать, а уже в 11.20 с аппетитом уписывал завтрак в компании некоего давно почившего в бозе субъекта, который и послужил первопричиной всех дальнейших перипетий.

Не обращая на поклоны внимания, царевна остановилась посреди передней.

Глава вторая

– Здравие его царского величества, по благости Господа Бога, улучшилось в эту ночь, – громким и твердым голосом заявила она. – Великий государь повелел сказать вам милостивое слово и приказал отпустить по домам.

Встреча с покойником произошла случайно. Внимание мистера Тео привлек чей-то храп, и, заглянув под кровать, он обнаружил там мирно почивающего субъекта.

В ответ на это последовали снова низкие поклоны, которые в ту пору были в таком обычае, что, например, боярин князь Трубецкой*, выражая однажды свою благодарность царю Алексею Михайловичу за оказанные ему милости, положил сразу перед государем тридцать земных поклонов.

– Позвольте! Что здесь происходит?! А ну, марш из-под кровати!

Но и на повторенные поклоны царевна не отвечала никаким приветствием. Холодность и важность ее смутили бояр.

Незнакомец пожал плечами, явно не одобряя беспокойства по пустякам, и недовольно буркнул:

– Пошли, Господи, великому нашему государю скорое выздоровление! Молим пресвятую Богородицу Деву и святых Божиих угодников о долголетии и здравии его царского величества! – заговорили бояре и стали один за другим выходить из передней; но между ними не трогался с места один только боярин, Лев Кириллович Нарышкин*.

– Тише, тише! Что это вы так разбушевались? – Он выбрался из-под кровати, ненароком опрокинув торшер, и отворил окно. Высунул руку, подержал ее за окном, словно благословляя прохожих, и с кислой миной заметил: – Дождь идет… В Сан-Франциско почему-то по средам всегда идет дождь. Наверное, оттого, что здесь много заводов. Который час?

– Что же ты не едешь домой? – строго спросила его Софья. – Ведь тебе, как и всем другим боярам, сказано уже о государевом здоровье…

Рыжий миллионер опустился в кресло, чтобы со всеми удобствами насладиться происходящим. Подобных чудаков он коллекционировал. Столько глупостей творится на свете изо дня в день, а чего-нибудь по-настоящему оригинального, забавного не дождешься. Но уж коль скоро дождался, возблагодари судьбу и радуйся.

– Кто вы такой?

– Не затем только, чтобы узнать о здоровье его царского величества, прибыл я сюда, – отвечал смелым, почти дерзким голосом Нарышкин. – У меня, царевна, есть еще и другая надобность.

– Эгон Смолл, агент по распространению пылесосов и железнодорожных билетов. Кроме того, я вот уже несколько лет числюсь в покойниках, что, кстати, не мешает вам угостить меня сигаретой.

– Сигарет у меня нет. Хотите сигару?

– Какая? – резко перебила Софья, смерив суровым взглядом боярина с головы до пяток.

– Нет. Велите принести сигареты. Что за манера потчевать гостей в ультимативном порядке!

– Благоверная царица, великая государыня Наталия Кирилловна повелела мне наведаться, может ли она навестить его царское величество, и так как ты, государыня царевна, соизволила объявить, что здоровье его царского величества…

– Надеюсь, вы не сердитесь, что я дерзнул войти в собственную спальню?

Софья не дала Нарышкину докончить его слов.

– Точно что здоровье государя-братца стало лучше, – перебила она, – да все же ему еще пока не под силу вести беседу с царицей-матушкой. Слышишь, что я говорю? Так и доложи ее царскому величеству.

– На это я готов посмотреть сквозь пальцы, но зачем понадобилось сразу же будить меня? Мы не в такие времена живем, сударь, чтобы интеллигентный человек позволял себе ни с того ни с сего будить ближнего, если тому вздумалось вздремнуть!.. Спиртное в доме водится?

По губам боярина пробежала насмешливая улыбка, а Софья сделала несколько шагов вперед, чтобы выйти из передней.

– Я всегда держу запасы красного портвейна.

– Думается мне, – заговорил ей вслед Нарышкин, – что если к его царскому величеству есть доступ другим сродникам, то отказ в этом царице Наталии Кирилловне будет непристоен.

– Тоже мне… миллионер называется!.. – пренебрежительно начал было гость и тотчас оборвал себя, давая понять, что воспитанность не позволяет ему высказаться со всей откровенностью. Он взял с подзеркальника пульверизатор и побрызгал лицо одеколоном.

Царевна быстро повернулась к Нарышкину. Лицо ее выражало сильный гнев.

– Немедля велю принести спиртного! – восторженно вскричал мистер Тео. – И сигареты тоже. С сегодняшнего дня вы мой друг!

– Что ты говоришь? – спросила она его раздраженным голосом.

– Говорю я, благоверная царевна, что никому не следует забывать, что царица Наталия Кирилловна, по вдовству своему, старейшая в царской семье особа и что, по супружеству своему, она тебе, твоим братьям и сестрам заступает родную мать.

– Хм… В таком случае позвольте поинтересоваться вашими семейными обстоятельствами! – И с официальной строгостью, будто восстав из мертвых, он обратился в ходячую анкету: – Как зовут вашего отца?

– Не тебе учить нас почтению к царице! – воскликнула Софья, топнув ногою о пол. – Хотя ты и царский сродник, но не забывай, боярин, что ты остался все тем же нашим холопом, каким родился, и должен всегда памятовать, с кем ты говоришь. Ступай отсюда! – крикнула она громче прежнего, показав Нарышкину на выходную дверь повелительным движением руки.

– Вальтер Линкольн.

Как ни казался сперва тверд и надменен боярин, но он опешил при грозном на него окрике царевны и, отвесив ей низкий поклон, смиренно выбрался из передней на Красное крыльцо, на котором оставались еще бояре, державшие сторону царицы Наталии Кирилловны и поджидавшие Нарышкина.

– Он имеет какое-нибудь отношение к Аврааму?

– Что скажешь, Лев Кириллович? – спросил Нарышкина боярин князь Черкасский*, когда Нарышкин в сильном смущении появился на Красном крыльце.

– Пойдите да поговорите-ка с царевной Софьей Алексеевной! Как же, допустит она царицу к государю! Видно, что у них на уме свое дело. Да и обманула нас царевна: говорит, что здоровье государя лучше, а Гаден сказывал, что много, если царь еще дней с пяток или с неделю проживет. Посмотрите, что они изведут его царское величество, – зловеще добавил Нарышкин.

– В конечном счете все мы почитаем его своим праотцом.

– А царевна-то сегодня? Каково? Надивиться не могу ее бесстыдству! – говорил Одоевский*, покачивая головою.

– Я имел в виду президента, которого то ли застрелили, то ли зарезали в театральной ложе.

– Что и говорить! – отозвался князь Воротынский*. – Слыхано ли дело, чтобы когда-нибудь царевна, да еще с открытым лицом, выходила к мужчинам!

– Мы здесь ни при чем! Никаких президентов предки мои не убивали, тем более в театре. Они и по театрам-то ходить не любили!

– Никакого женского стыда в ней нет, а помните ли, как прошлым летом, когда царица Наталья Кирилловна, проезжая по Москве, приподняла только занавеску в своей колымаге, как вся Москва заговорила и укоряла царицу за небывалое у нас новшество! А царевна-то что делает?

– Хороша семейка! – проворчал гость и потянулся к баночке на туалетном столике. Зачерпнул пальцем нечто похожее на пудинг и сунул в рот, но сразу же выплюнул, поскольку лакомство оказалось кремом для волос. – Я бы не отказался от холодной ветчины. Однако предупреждаю, если скажете, что, кроме горячей свиной грудинки в доме ничего съестного нет, вам не поздоровится!

Бормоча и шушукаясь между собою, бояре нарышкинской партии спустились медленно с Красного крыльца и поехали домой.

– С чего вы взяли, будто я обязан удовлетворять все ваши прихоти?

Выпроводив Нарышкина из передней, царевна осталась там, поджидая выхода князя Василия Васильевича Голицына* из государевой опочивальни. Она догадывалась, о чем царь желал поговорить с князем, и сильно билось у нее сердце в ожидании, что скажет ей Голицын, который наконец показался на пороге передней. По лицу его было заметно, что беседа с государем расстроила его. Увидев Голицына, Софья бросилась к нему навстречу.

– Ведь в объявлении говорилось, что у вас много денег. В этом я, кстати сказать, начинаю сомневаться. Вы только знай обещаете то выпивку, то курево, а выполнять обещания за вас турецкий султан будет? – Гость нырнул в платяной шкаф.

– Не удалось на этот раз, царевна! – сказал Голицын, печально покачав головою и с выражением безнадежности разводя руками. – Ссылается государь на волю покойного своего родителя и говорит, что после его кончины следует быть на царстве царевичу Петру Алексеевичу.

– Не согласитесь ли отобедать со мной где-нибудь? – поинтересовался мистер Тео, настроение которого явно улучшилось. – Когда вы завтракали?

– Это дело Нарышкиных! – запальчиво вскрикнула Софья.

– Еще двух суток не прошло.

– Видно, ты, царевна, плохо сторожишь от них государя, – слегка улыбнувшись, заметил Голицын.

– Рубашки двумя полками ниже.

– Наклоняйся тут за всякой ерундой… – раздраженно ворчал гость, роясь в белье миллионера. Попавшиеся под руку пижамы он бесцеремонно вывалил на пол. – До чего же безвкусные у вас вещи! Ну как можно нацепить на себя красный галстук?!

– Сторожу я его хорошо, от зари и до зари сижу при его постели! Не теперь, а давно Нарышкины опередили нас в этом деле. Они, как только скончался батюшка, пустили по Москве молву, будто он завещал престол царевичу Петру. Он, пожалуй, и вправду сделал бы это, если бы в ту пору, когда он отходил, пустили к нему нашу мачеху. Она сумела бы уговорить его, ведь ты знаешь, какую власть взяла она над нашим родителем…

– Вы нанесли визит лишь для того, чтобы поучить меня хорошему вкусу?

– Просто-напросто околдовала его! – перебил Голицын.

– Полно, князь Василий! Нам нужно думать теперь о том, чтобы одолеть Нарышкиных не волшебством, а другими способами, и мне кажется, что стрельцы и раскольники могут пособить нам лучше всяких знахарей и кудесников…

– Я же прочел ваше объявление! Дай, думаю, обскачу всех желающих и вместо письма заявлюсь самолично. Опять же экономнее: ведь себе на зад марку не нужно наклеивать. – Он подобрал к брюкам подходящий ремень, остальные швырнул на пол и пригладил свои взъерошенные седые волосы. – Ну так вы едете обедать или нет?

– Ты правду говоришь, царевна! – как-то радостно вскрикнул Голицын. – Стоит только нам привлечь к себе Москву, а следом за ней наверно пойдет и все государство…

– Если вы всех хотели опередить, – завел разговор в машине мистер Тео, – у вас наверняка есть блестящая идея.

В это время в переходе, ведшем в переднюю, послышались чьи-то шаги. Царевна и князь быстро двинулись в разные стороны. Она вошла в опочивальню брата, а он в глубоком раздумье вышел на Красное крыльцо.

– Естественно. Вы станете вторым Стенли. Каково?

– Я и о первом-то не слыхал.

– Фамильная нелюбовь к театру у вас переросла в отрицание культуры как таковой. Похоже, вы даже и читать не умеете, неуч вы этакий!

IV

– Если будете разговаривать со мной в таком тоне, придется после обеда вас поколотить.

– Даже это не послужит в моих глазах доказательством вашей образованности. Что же касается Стенли, то ему чудесным образом удалось отыскать Ливингстона, крупного ученого, пропавшего в дебрях Конго.

Глубоко в памяти подраставшей Софьи Алексеевны запечатлелся суровый и величавый облик Феодосьи Прокофьевны Морозовой*, жены боярина Глеба Ивановича*. Царь Алексей Михайлович отменно жаловал и особенно чествовал эту знатную боярыню, деверь которой, боярин Борис Иванович Морозов, был женат на Анне Ильинишне Милославской, родной сестре царицы Марии Ильиничны*, и следовательно, приходился свояком государю. Каждый день боярыня Морозова приезжала вверх к царице Марии Ильиничне, чтобы вместе с нею слушать позднюю обедню. По нескольку раз в неделю бывала она за царицыным столом и редкий вечер не проводила с государынею, запросто беседуя с нею. Казалось, судьба дала Феодосье Прокофьевне все, чтобы она была счастлива в земной своей жизни: она была богата и знатна, и вся Москва говорила о ней, как о боярыне разумной, сердобольной и благочестивой. Морозова была дочь боярина Соковнина*, она вышла замуж за далеко не равного ей по годам Глеба Ивановича, так как ему во время брака было уже пятьдесят, а ей только минуло семнадцать лет. Но брак этот был удачен: молодая жена любила и уважала своего пожилого мужа, а он, как говорится, души в ней не слышал. Тридцати лет овдовела Морозова и жила первые годы после своего вдовства, как следовало жить богатой боярыне. Было у нее восемь тысяч крестьян, разного богатства считалось более чем на двести тысяч рублей, а в московских ее покоях прислуживало ей более четырехсот человек. Ездила она по Москве в карете, украшенной мусиею (мозаикою) и золотом, на двенадцати аргамаках* с «гремячими цепями», а около кареты ее ехало и бежало, по тогдашнему обычаю, множество дворовой челяди: иногда сто, иногда двести, а иногда даже и триста слуг. Но вдруг боярыня, ни с того ни с сего, перестала навещать родных и знакомых.

– Припоминаю, припоминаю… Читал я эту историю. Продолжайте!