- Не бей больше! Хватит! Не бей больше!
- Ладно, заканчивай смертоубийство и свяжи его вот этим, - приказала Лола, протягивая Ингрид пояс от своего плаща.
- Я знаю, куда бить, - сказала запыхавшаяся Ингрид. - Такие удары болезненны, но до переломов не доходит.
- Странно, но у меня сложилось совсем другое впечатление, - ответила Лола и позвонила Бартельми с мобильного телефона.
Она будила его уже второй раз за час, однако молодой лейтенант, похоже, все равно был рад ее слышать.
- Быстро приезжай, тут для тебя готов клиент. А потом я допрошу его с пристрастием, чтобы найти соучастника, который сбежал на скутере.
- Да, мадам, для полицейского в отставке вы необычайно активны!
- Это так, Бартельми. Каждую ночь я нацепляю на нос черные очки, натягиваю разноцветное трико и обегаю улицы в поисках несправедливости, требующей исправления. Это укрепляет сердце.
- Есть новости, мадам.
- Давай, выкладывай.
- Ванесса Ринже хранила свои детские игрушки и книжки на этажерке. Я обратил внимание Груссе на то, что одна из кукол слишком новая, чтобы сохраниться с детства жертвы. Производство фирмы «Брац». Они производят еще и табачные изделия.
- Ты интересуешься куклами, Бартельми?
- Моя дочь заказала мне такую куклу на Рождество. И я ее уже купил, чтобы потом не толкаться в очередях. Имейте в виду, мадам, что куклы сейчас уже не те, что были. Их делают эротичными модницами. Теперь они похожи на певиц «Фабрики звезд» или на девушек из «Лофт». Макияж, украшения, оголенный пупок, блестящие откровенные наряды и сменные ножки.
- Ты сказал «сменные»?
- Я сказал «сменные». Продавщица объяснила мне, что сейчас меняется не туфелька, а вся ножка, обутая в туфельку. И у девчонок это вовсе не ассоциируется с протезами. Мы живем в странное время, мадам.
- А как она выглядит, эта Брац? Она случайно не блондинка?
- Она не только яркая блондинка, но и одета в белое платье, на котором красным фломастером нарисованы сердце и крест. И мне это напоминает социального работника, а вам?
Бартельми лично приехал, чтобы забрать хулигана. Он надел на него наручники, а пояс вернул начальнице. Он помедлил, стоя в центре группы, состоявшей из Лолы Жост, Ингрид Дизель и жертвы - лохматого клошара с бородой, растущей даже из носа и забинтованным лицом, делом рук массажистки, взгляд которой потеплел. Бартельми уже видел ее в участке, когда она сражалась с Садовым Гномом. Отрадное воспоминание!
Клошар ел бутерброд с ветчиной и сыром, который сделала для него Дизель. Он ворчал, потому что из питья ему предложили только американскую содовую. У хулигана был вид человека, избитого бутылкой мексиканского пива и недоумевающего, почему его не ведут в участок, а заставляют сидеть на земле в компании двух бандитов и бродяги; но ему и не дано было этого понять. Он и представить себе не мог, что значит встретиться с великой Лолой. Она обратилась к клошару:
- Как тебя зовут?
- Антуан, но все мои друзья зовут меня Тонио. С сегодняшней ночи и навсегда ты получаешь право звать меня Тонио, моя добрая самаритянка.
Бартельми подумал, что некоторые теории все же имеют изъяны. Он считал, что у всех Антуанов в лицах есть что-то ангельское, а тут - на тебе.
- Когда ты подоспела, милая, эти подонки как раз разбудили меня. Они разбили витрину. А еще они хотели разукрасить меня и забрать мои картонки, но я им показал. Я не боюсь этих ничтожеств.
- Мы задержали одного из них.
- Я вижу. Этот так себе, мелкая сошка, а есть еще и другой. Тот, которого вы поймали, - просто трус. До этого он приходил сюда один - расписывать стены. Я его выбранил, потому что краска в баллончике воняет. И он вернулся со своим другом на этой пыхтелке, чтобы отомстить мне.
- Бартельми - полицейский, и он этим займется. А, Бартельми? А потом он попросит этого справедливого графитчика объяснить свою теорию опасности. Может быть, у него есть информация из первых рук о деле Ванессы Ринже.
- Разумеется, мадам.
Все, надо было уходить. Лола Жост последовала за Ингрид Дизель в ее квартиру, оставив многие вопросы без ответа. Намерена ли она вести расследование под носом у Гнома? Рассматривает ли она возможность возвращения в комиссариат десятого округа? Быть может, мысли не давали ей заснуть, и она решила скоротать время в компании массажистки, сторонницы уличных драк? Не находя в себе сил отыскать ключ к тайнам мира, таким же загадочным, как туман, не смущавший, впрочем, клошара (который уже восстановил свое ложе из картона), Бартельми подумал, что хотя бы на один вопрос получить ответ можно уже сегодня ночью.
- Скажите, Тонио, а в детстве у вас случайно не было светлых кудрей и ангельского личика?
- Как это не было, друг мой? К первому причастию мне сделали пробор, но он не держался. Из-за кудрей.
- Господин инспектор, если вас это не затруднит, я хотел бы отправиться в комиссариат, - сказал хулиган.
Максим Дюшан пешком возвращался из комиссариата на улице Луи-Блан по набережной Вальми, почти пустынной в этот час. Он относил Хадидже теплый свитер. Идя вдоль канала Сен-Мартен, вдыхая аромат измороси, смешанный с запахом стоячей воды, поддавая ногами опавшие листья каштанов, которые шелестели в такт его шагам, он временами отвлекался от забот, обрушившихся на девушек, и погружался в мысли о Ринко. Она сделала десятки набросков этого квартала, ища вдохновения для манга, который мирно начинался в Париже и плохо кончался в Токио. Ринко любила жестокие истории, не оставляющие надежды, приключения, после которых герой не спасался, даже если бился, как лев, злые сказки о несчастьях. Смерть Ванессы очень бы ее заинтересовала. По многим причинам.
И тем не менее Ринко была слабой женщиной. Супругой, которой все меньше нравилось, что ее муж мечется по всей планете, рискуя своей шкурой из-за какой-то фотографии. Поэтому она не спешила с ребенком. Они поженились совсем молодыми. Некоторое время их связывала настоящая страсть.
Придя в «Красавиц», Максим сразу поднялся к себе и решительно вошел в кабинет. Он не смотрел свои фотографии уже почти два года, с тех пор как встретился с Хадиджей. Они были разложены в хронологическом порядке. Он быстро нашел свой репортаж о румынских детях, воспитанниках приютов и беспризорниках. Черно-белые снимки. Первые фотографии были датированы 22 декабря 1989 года, днем падения режима Николае Чаушеску. Он, не торопясь, переворачивал их. Каждый снимок воскрешал ощущения, звуки, запахи. Лица маленьких каторжников, коротко стриженных, чтобы не было вшей, худоба их тел, которым никогда ничего не доставалось, тем более любви. Эти грязные мальчишки в лохмотьях, спящие на тротуарах, на вокзалах, где попало, питающиеся на помойках, нюхающие клей. Тут был и парнишка, бившийся головой о стену, и еще один, практически одичавший, до крови укусивший медсестру.
Рождество 1989 года: Максим не забудет его до конца жизни. Предполагалось, что он поработает недельку и вернется домой к Новому году. Он задержался на месяц, задетый за живое судьбой этих мальчишек. Теперь он уже не знал, двигало ли им сострадание или лихорадочное возбуждение. Или и то, и другое. Он уже и не пытался понять. Его захватило то, что он делал. Прежде он не испытывал эти ощущения с такой силой. На сей раз ему захотелось остановиться, сосредоточиться на своей теме и стать ее летописцем. Ринко звонила каждый день. Он все ей объяснял, она не понимала. Она хотела, чтобы он вернулся. Она говорила, что без него ей страшно по ночам. Ей хотелось чувствовать рядом с собой его тело, это помогло бы ей успокоиться. Он сказал ей тогда: «Я тебе не плюшевый мишка». Он и вправду так думал. Ее доводы казались ему смехотворными.
А потом он стал медленно приходить в себя, возвращаться в свое время, в свое агентство. Лионель Садуайан, его начальник, настаивал на том, чтобы он «завязывал». Он неохотно, но вернулся. Париж в январе девяностого. Он прилетел последним ночным самолетом, никого не предупредив. Он даже не думал о Ринко в такси, которое везло его из аэропорта. Ему все казалось невероятно правильным, устроенным, неуловимым. Великолепным.
Максим Дюшан закрыл и убрал альбом. Он растянулся на кровати, не раздеваясь, не выключая свет. Он слушал дождь. Его музыка ему обычно нравилась. Но этой ночью все было не так. Он все еще чувствовал цепкую хватку Ингрид Дизель. Она размяла его тело и его память. Он так и слышал, как она спрашивает: «А ты никогда не был женат?»
Максим часто говорил себе, что если бы он вернулся из Бухареста вовремя, то Ринко была бы жива. После кремации он надолго впал в состояние душевной комы. Энергичный Садуайан взял все на себя. Фотографии румынских детей обошли редакции всего мира. Энергичный Садуайан вел себя сдержанно. По истечении разумного срока он позвонил. Тогда Максим снова взял свой фотоаппарат и отправился на войну.
Ему потребовалось несколько месяцев, чтобы понять, что с каждым днем его сердце понемногу остывает. Ему потребовалось дождаться 28 февраля 1991 года.
8
Они дошли пешком до улицы Реколле. Небо было невероятного голубого цвета. Ингрид подумала, что погода в Париже - еще большая шутница, чем его обитатели. Четыре дождливых дня, а потом - бабье лето. И это в середине ноября. Однако аборигенам это вовсе не казалось странным, вид у них был пресытившийся. Ингрид вместе с Лолой сидели в приюте для бездомных, в кабинете начальника Ванессы Ринже, который не казался им ни дружелюбным, ни настроенным на сотрудничество. Гийом Фожель никак не мог оторваться от своего компьютера. По его экрану с головокружительной скоростью мчались какие-то непонятные колонки, которые явно интересовали его больше, чем посетительницы. Они позволяли ему не обращать особого внимания на вопросы женщины, которая была всего лишь отставным полицейским. Уточнив свой статус, Лола не погрешила против истины. Ингрид подумала, что это было ошибкой. И все же, когда Лола бралась за дело, она умела быть убедительной. Вчера вечером она поставила условия: «Ингрид, у меня есть два правила. Во-первых, я не работаю бесплатно. Во-вторых, я не работаю одна. Итак, ты платишь мне натурой. Я хочу, чтобы ты раз в неделю делала мне массаж, и еще учила бы меня этому ремеслу». Ингрид, имевшая другие источники дохода, кроме массажа, и достаточное количество свободного времени, не стала противиться власти «начальницы».
- Вы не замечали ничего странного, когда Ванесса у вас работала? Бывали ли у нее здесь какие-нибудь трудности?
- Да нет. Я сказал это и комиссару Груссе. Ванесса могла со всеми найти общий язык. И она хорошо ухаживала за мальчишками, она знала к ним подход.
- А поточнее?
- Она была очень милой, но умела заставить уважать себя. По-моему, у нас Ванесса нашла свое призвание, ведь, поверьте мне, эта работа - вовсе не синекура.
- Никогда никаких стычек ни с коллегами, ни с мальчишками?
- Нет, насколько я знаю.
- Но для того, чтобы здесь работать, необходимо педагогическое образование. А у Ванессы его не было.
- В принципе, да. Однако для меня важнее всего - мотивация; поверьте, комиссар, если бы все в этой стране руководствовались тем же принципом, то молодых безработных было бы у нас гораздо меньше.
- У вас здесь в основном юные румыны?
- Не только, но их большинство. Мне даже пришлось выучить румынский. К счастью, я когда-то работал в одной из неправительственных организаций в Бухаресте, это мне очень облегчило дело.
- У вас никогда не было проблем с албанцами - хозяевами этих детей?
- Нет, эти негодяи умеют вести себя тихо. Когда власти начали реагировать на спланированные налеты, они быстро заставили детей заниматься воровством и проституцией.
- Сколько лет самым старшим?
- Около четырнадцати, но вообще трудно сказать: у них нет никаких документов.
- Ванесса общалась с ними в нерабочее время?
- О, конечно, нет! Я советую своим служащим четко разделять работу и личную жизнь. В противном случае они не выдержат такой работы.
- А Ванесса последовала вашему совету?
- Принимая во внимание ее здравомыслие, думаю, что да. Она всегда была обуреваема жаждой чему-то научиться, жаждой помочь. Ванесса была славным маленьким бойцом.
- Можете привести конкретный пример?
- Я помню мальчишку, который всегда был настороже, не давал к себе приблизиться. Ванесса вела себя с ним крайне терпеливо. Она не говорила по-румынски, а он, должно быть, знал всего пару слов по-французски. И все-таки ей это удалось. Она его приручила.
- Можно нам увидеться с этим мальчиком?
- По-моему, я и сам его не видел уже дня два.
Лола вздохнула. Она ждала, что Фожель скажет еще что-нибудь, но никакого разъяснения не последовало.
- А это исчезновение случайно не имеет отношения к смерти Ванессы? - спросила она, и в ее голосе послышались напряженные нотки.
- Дети ничего не знают. Воспитатели получили указание держать все в тайне до нового распоряжения.
- Не забывайте, что фотография Ванессы была опубликована на первой полосе некоторых газет.
- Ах да!
- Об этом вы не подумали?
- Э-э… нет, но вы понимаете, мы все здесь несколько заняты.
- Как зовут этого мальчика?
- Послушайте, я не знаю, могу ли я…
- Я понимаю вашу нерешительность, мсье Фожель. Позвоните в комиссариат десятого округа и попросите к телефону лейтенанта Бартельми. Вам все подтвердят. И вы сможете нам помочь.
- Но кому конкретно помочь?
- Близким Ванессы, ее друзьям, самому себе и своему отражению в зеркале.
- Но, мадам!
- Не обижайтесь, мсье Фожель. Жан-Паскаль Груссе - полицейский весьма среднего уровня. Он работал под моим началом достаточно долго, чтобы я могла его узнать. Если человек не вкладывает в работу хоть капельку смекалки, то убийца еще долго будет разгуливать на свободе.
Фожель оставил в покое колонки цифр. Он сдался. Несмотря на яростную борьбу со своей совестью, он наконец проговорил:
- Его зовут Константин. Около двенадцати лет. Светловолосый. Носит черный свитер с капюшоном. Раньше он входил в банду, взламывающую счетчики на стоянках, а потом прибежал в приют, потому что его стали принуждать к проституции. Но мы не знаем ни его настоящего имени, ни возраста, ни имен тех, для кого он воровал.
- Вы не знаете, где его можно найти?
- Однажды Ванесса сказала мне, что его заворожили Елисейские Поля. Он жил в нищете, но не мог удержаться от прогулок по этой легендарной улице. Ярко освещенные витрины, туристы со всего мира, текущие отовсюду деньги, - все это…
- Да уж, это вам не Бухарест.
Наряд Ингрид состоял из поношенной кожаной куртки, подбитой мехом, и такой же шапки, что делало ее похожей на молодого летчика советской армии, спасающегося бегством. Заботясь о приличиях, Лола чуть было не предложила ей оставить все это в машине, прежде чем переступить порог комиссариата Восьмого округа, где работала капитан Гугетт Маршал, с которой Лола сохранила хорошие отношения. К счастью, та не знала, что Лола по собственному почину ушла в отставку. По телефону Маршал сообщила ей о трех мальчишках, арестованных в тот день на Елисейских Полях за карманные кражи.
Самый младший был одет в черную рубашку-поло из тонкого трикотажа. У него были светлые волосы. На остальных были футболки и дырявые кеды. Они оказались брюнетами. Лола вспомнила о ливне, начавшемся в Париже несколько минут назад. От октябрьского тепла остались одни воспоминания, осень становилась все злее, и скоро эти мальчишки замерзнут.
Она подошла к маленькому блондину. Стала задавать ему вопросы. Он отказался назваться и сделал вид, что не понимает по-французски. У него была насмешливая улыбка. Разноцветные глаза. Он обменивался непонятными шуточками со своими товарищами, а те покатывались со смеху, жуя жвачку. «Они просто дурачат меня, - подумала Лола. - Как так устроены дети, что им всегда хочется смеяться? Даже когда семья продала их современным чудовищам, даже когда они бродят в одной футболке в сырую и холодную ночь?» А потом она вспомнила Туссена Киджо, которому не давали покоя эти ночные мальчишки. Туссен бы нашел правильные слова. Он умел расположить к себе практически всех, с кем сталкивался в жизни. Довольно странное явление. Наверное, это потому, что он никого не судил. Лоле пришлось признать, что с тех пор, как они вместе с этой невероятной девицей Дизель начали свое расследование, образ Туссена несколько поблек. Мрак раскаяния постепенно рассеивался, и вспоминалось только хорошее.
- Я узнаю самого старшего из них, - сказала Гугетт Маршал. - Его уже не раз задерживали в квартале. И я знаю, что он говорит по-французски.
- Ты знаешь Константина? - спросила Лола у мальчишки, который притворялся, что понимает только по-китайски, таращил глаза и махал руками, словно говоря: «Я ничего не знаю, мадам полицейский, совсем ничего».
9
Машину вела Ингрид. Лола не любила водить ночью, а ее новая напарница замечательно с этим справлялась. У этой девушки ловкие руки. Подходящие и для массажа, и для хорошей драки. Ей можно доверять. А потом Лоле вспомнились ночные прогулки с Туссеном Киджо. Он всегда сам садился за руль, вел машину быстро и мягко, часто под сенегальскую музыку, музыку родины своих предков. Странно, но эта солнечная музыка хорошо подходила к звездному небу. Или к тому, что над столицей сияло все меньше звезд.
Для американки Ингрид неплохо знала Париж, она без колебаний направилась к воротам Дофина. Она ехала с открытым окном, очевидно чтобы подчеркнуть, что курение - устаревшая привычка, оставшаяся лишь у кучки питекантропов. Однако Лола никогда не боялась холода.
Было около одиннадцати вечера, по площади Шарля де Голля проезжали редкие машины, и, миновав ее, Ингрид взяла курс на авеню Фош. Прекрасные дома, зелень, простор, чего еще можно пожелать? «В конце одного из самых шикарных проспектов - черная дыра, водоворот, поглощающий мальчишек», - подумала Лола, вспомнив о собственном сыне и внучках, которых она считала просто замечательными.
Ингрид притормозила и аккуратно проскользнула между машинами, Лола подумала, что из нее вышел бы неплохой полицейский. Кроме того, ее мужеподобная внешность в данном случае была им только на руку. Куртка и шапка лежали на заднем сиденье. Но пуловер-матроска был то, что надо. Под летчиком обнаружился моряк.
- Поезжай медленно, а я посмотрю, нет ли тут знакомых лиц.
Заведя машину, они перестали оглядываться по сторонам и ждали, однако к ним никто не подходил. Конечно, а чего хотела Лола? Неужели она думала, что они сойдут за потенциальных клиенток? А еще эти жуткие сигареты Лолы. Чувствовался сырой запах Булонского леса, слишком сырой на ее взгляд; а на краю тротуара, на краю мира выстроились силуэты. Кто из них скажет им, куда ехать?
А потом Ингрид показалось, что она увидела подростка. Он улыбался, но нет, это был мужчина, юность которого осталась далеко позади. «Заглянув ему в глаза, подумаешь, что ему не меньше десяти тысяч лет», - промелькнуло у нее в голове. Лола в свою очередь опустила стекло и спросила у него, не знает ли он Константина. Это ничего не дало, он лишь предложил им свои услуги. Ингрид еле сдержалась, чтобы не обругать его, и решила сделать круг, оставив его подозрительно улыбаться в одиночестве. Другие тоже проплывали мимо них во влажном воздухе, в запахе леса. Ингрид чувствовала себя неловко, эти люди напоминали ей пиявок.
- Вон он, - сказала Лола почти весело.
Ингрид ловко развернула машину, спрашивая себя, сколько лет потребовалось ее напарнице, чтобы научиться свободно себя чувствовать в этой среде. Этому мужчине едва исполнилось двадцать пять, на нем был костюм и ослепительно белая рубашка, резко выделявшаяся в темноте. Его светлые волосы выглядели искусно растрепанными, а лицо, хотя и довольно изможденное, все же было красивым. Он не был похож на торговца. Совсем нет. Он хотел выглядеть как Дэвид Боуи, и это ему почти удавалось.
- Его зовут Ришар, - пояснила Лола. - Один из моих старых знакомых. Змея подколодная, но выглядит всегда на все сто.
- Да, он ничего. Почему он это делает? Наркотики?
- Именно. У него полно любовников, но его верная супруга - это доза.
На взгляд Ингрид, его костюм не слишком отличался от тех, что носили служащие, работающие в квартале Дефанс. Он не был похож на своих коллег, по большей части предпочитавших джинсы и кожу.
- Рада снова тебя видеть, Ришар. Да, да, кроме шуток.
- Комиссар Жост, сколько лет, сколько зим! А ты все ездишь на своей старой потрепанной машинешке. Видно, платят в вашем департаменте все так же мало. После того, как ты отработала там столько лет, черт побери!
- Ты, может быть, и прав, Ришар, только за ответы на мои вопросы мне платить не приходится, так что здесь я выигрываю.
- Что ж, такая уж моя судьба… ну давай, спрашивай. Чего бы тебе хотелось?
- Найти румына. По имени Константин. Около двенадцати лет. Очень светлые волосы, одет в черный свитер с капюшоном.
- Я бы назвал это непосильной задачей. Я не в курсе.
- Я подозревала, что с первого раза мне может не повезти. Мне хотелось бы, чтобы ты меня просто направил, и побыстрее, мне вовсе не улыбается торчать здесь всю ночь. Я знаю, как ты любишь, чтобы тебя упрашивали.
- Нет, не знаешь. Так или иначе, о Константине я ничего не знаю. У малышей есть еще надзиратели. Их пятнадцати-шестнадцатилетние соотечественники, которые сами занимаются проституцией. Тебе нужно задержать такого мальчишку, понимаешь?
- Подскажи мне, как.
- А твоя коллега не разговаривает? Стесняется? У нее такая же прическа, как у Жан-Поля Готье. И пуловер такой же. Здорово!
- Нормально. Это Жан-Поль Готье.
- Я так и подумал.
- Ну, Ришар, тебя наконец осенило? Смотри, а то мы с Готье заберем тебя в участок. Тогда ты упустишь немало хороших шансов, и, несмотря на то, что ты красив, как падший ангел, твои ночи станут все длиннее и все холоднее. Думай быстрее.
- Ну-ну, не льсти мне! Ты знаешь ко мне подход. Ладно, моя сладкая, свернешь на боковую аллею и проедешь немного вверх, в направлении площади Этуаль. Не до площади Берже. А до нашей площади, площади Парижа. У меня никогда не получалось называть ее площадью Шарля де Голля…
- Ришар, ты отвлекаешься!
- Там увидишь припаркованный «мерседес» с номером CD. Внутри будет встрепанный парень, которого зовут Или. Бабское имя, но так уж сложилось. Его правда зовут Или. Но поторопись, ибо хотя ночи и длинные…
Не дослушав падшего ангела, Ингрид направила машину к середине площади.
- У тебя что, пропеллер под матроской? - спросила Лола.
- Я не люблю таких разговоров, таких людей, такие места…
- Жаль. Потому что ночь только началась, хотя кажется, что она уже в разгаре.
Ингрид припарковалась у боковой аллеи. Они вышли из машины и пошли в направлении Триумфальной арки, которая сверкала огнями за черными деревьями. «Мерседес» был в двух шагах. Они подождали, пока дверь откроется и выйдет молодой блондин.
- Возьми меня под руку, тогда мы будем выглядеть, как бабушка с внучкой, совершающие моцион.
- Выброси сигарету, а то бабушка получается не очень респектабельной.
- Ладно.
- А я выгляжу естественно?
- Только не бей его по лицу бутылкой мексиканского пива, и сойдет. Внимание, сейчас мы его сцапаем…
- What?
[Что? (англ.)]
- На языке полицейских - арестуем, поймаем. Давай, настройся, Ингрид. ХВАТАЙ ЕГО! ДАВАЙ, ЖИВО!
Лола была на добрую голову выше молодого человека, поэтому она с легкостью прижала его к кузову грузовичка. Для пущего эффекта Ингрид крикнула: «Полиция! Не двигаться!» Он пробормотал пару фраз, в которых слышалось раскатистое «р». Его глаза бегали, как эти самые «р», он искал друзей. Соотечественников, надзирателей. Может быть, язык Ришара и был ядовитым, как жало змеи, но слова выбирать он умел.
- Мы знаем, кто ты. Тебя зовут Или.
- Я ничего не сделал.
- А кто говорит, что сделал? Не волнуйся, все в порядке.
На вид Ингрид дала бы ему лет семнадцать, у него на лице были угри и пробивались усы.
- Слушай меня внимательно, Или, - вновь заговорила Лола. - Мы не сделаем тебе ничего плохого. Ты отвечаешь на мои вопросы, и мы исчезаем. Растворяемся в ночи, как ниндзя. Ты нас видишь, и раз - нас уже нет. Согласен? Ты понимаешь, что я тебе говорю?
Или кивнул. Лола сказала, что отпустит его, но он должен вести себя спокойно. Он поправил куртку и пригладил волосы. Спереди у него болталась дурацкая прядь, все время падавшая ему на лицо, а сзади он был выбрит практически наголо.
- Мы ищем маленького Константина. Последний раз он шлялся у Фобур-Сен-Дени. И не говори мне, что не знаешь его. Я знаю, что ты его знаешь. Мне так сказали.
- Что ты от него хочешь?
- Отвечай на вопрос, Или. Ты знаешь, где Константин?
- Константин сбежал, и я ничего не знаю. Вообще ничего. Он не хотел приходить сюда работать. Он сбежал. Я не лгу полиции, клянусь! Это правда.
- Если он сбежал, то твои начальники наверняка ищут его. И они должны были с чего-то начать. Скажи нам, с чего.
- Клянусь, я не лгу полиции, я ничего не знаю.
- Тогда мы забираем тебя в участок, - сказала Ингрид, напустив на себя суровый вид.
- Я ничего не знаю, клянусь, клянусь!
- А кто-нибудь его знает? - спросила Лола. - Кто-нибудь знает, где он?
- Может быть, повар?
- Какой повар?
- Я не знаю его имя. Я знаю ресторан. Иногда он давал поесть. Поэтому Константин ходил туда. На Пассаж-Бради.
- Если ты мне наврал, то я вернусь завтра, и тебя отсюда выкинут. И это лучшее, что может с тобой случиться.
- Клянусь, клянусь! Я все рассказал. Повар - это точно.
- Ладно, Или, можешь идти. Если ты этого хочешь.
Именно этого-то он и хотел. Ингрид и Лола смотрели, как он направляется к воротам Дофина.
- Лола, у тебя нет ощущения, что мы вернулись к исходной точке?
- Да нет же, Ингрид, говорю тебе, ночь только началась.
- Кстати, знаешь, кого мы напоминаем?
- Жан-Поля Готье и Мэй Уэст?
- Нет! Красавиц…
- Дневных и ночных, да?
- Точно!
10
Пассаж-Бради был погружен в полумрак. Однако его нарушал слабый свет, лившийся из «Красавиц». Лола была склонна усмотреть в этом какой-то знак, однако впечатление нарушали крики, доносившиеся из освещенных окон. Парочка выясняла отношения. Или, вернее, женщина изливала свой гнев на голову мужчины, пытавшегося сохранить самообладание. Голос принадлежал Хадидже. Ингрид и Лола быстро переглянулись и подобрались поближе к ресторану.
- Тебя волнует только то, что из-за задержания ты провалила кастинг. Все дело в этом.
- ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ!
- Только то, что есть.
- ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я РАССКАЗАЛА ТЕБЕ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, В ЧЕМ ДЕЛО, ДА?
- Да, только не кричи. И не ругайся.
- Все очень просто. Ты сказал мне, что твоя жена умерла, да, конечно! Однако ты заботливо скрывал от меня, ОТЧЕГО ОНА УМЕРЛА!
- На полтона пониже, пожалуйста! Если бы ты спросила, я бы сказал тебе, отчего.
- Тебе плевать, что я выглядела как дура в глазах этого злобного маленького полицейского.
- И мы снова возвращаемся к тебе. Печально.
- Я говорю не о себе. Я говорю о нас, Максим. Из-за тебя я поругалась с родителями. И с братом тоже.
- Так у тебя есть брат? Вот это новость!
- Дело не в этом. Мой брат - грязный тип, однако он прав, когда говорит, что я живу со стариком, который никогда на мне не женится.
- А что изменит женитьба?
- Мне плевать на женитьбу, вопрос не в этом. Я прекрасно обхожусь и без твоих обещаний. Но меня бесит, что ты постоянно скрытничаешь. И благодаря этому полицейскому я еще узнала, что ты ходишь на массаж к американке, похожей на трансвестита.
- Но это вовсе не секрет.
- Ах вот как?
- Ингрид Дизель - просто моя подруга, и она прекрасно делает массаж. Это снимает стресс. Тебе тоже надо попробовать.
- А еще, тебе наплевать на меня.
- Я, я, я! Ты ни о чем другом не говоришь, Хадиджа.
- Ты ничего не понимаешь, Максим, и я сыта тобой по горло. Я ухожу.
- Ты свободна.
- Все так просто. И тебя это вполне устраивает.
- Что ты хочешь сказать?
- Мне больше нечего тебе сказать. Прощай.
Ингрид и Лола спрятались за росшими на террасе деревьями. Хадиджа вылетела из ресторана, как бомба, громко стуча по тротуару острыми каблучками своих ботинок.
- Твердый характер, - заметила Лола.
- Я бы назвала это bad temper. Дурной нрав.
- Предвзятость.
- Что?
- Ты неравнодушна к Максиму. Я же не вчера родилась.
- А вот капли дождя, затуманившие твои очки, родились только что. Протри стекла, Лола.
- Не уводи разговор в сторону, Ингрид. Дай ему идти своим чередом, это очень хороший разговор, и, по сути дела, он тебе только приятен.
- Говорю тебе, твои очки залиты дождем. Вытрешь ты их или нет?
- Вытру, вытру.
- Ну что будем делать? Зайдем или нет?
- Зайдем.
- Хорошо. Пошли.
И они толкнули дверь. Максим стоял за стойкой бара. Он только что достал бутылку, которая появлялась на свет лишь по поводу какого-то особого события. Или особой неприятности, признаки которой ясно читались на его лице. Сквозняк, впущенный в помещение женщинами, слегка развеял атмосферу печали. Лола подошла поближе к бару, к бутылке. На этикетке с голубым ободком кто-то от руки написал: «Англескевиль, 1946». Она вспомнила. Об огненной воде, которая обжигала пищевод и пропитывала плоть запахом похожих на стеклянные яблок.
- Вы подоспели к кальвадосу. Уверен, Ингрид никогда не пробовала такой штуки.
Максим поставил на обитую кожей стойку еще две рюмки. И наполнил их.
В «Красавицах» было и вправду хорошо. Лола оставила свой плащ на спинке стула. Максим поднял свою рюмку.
- За женщин! И забудем прошлое!
Она чокнулась с ним и воспользовалась этим, чтобы бросить взгляд на Ингрид. Та не отрывала глаз от лица Максима. Прямо-таки поедала его глазами. «Говорят, что американцы - большие дети, но это не так, - подумала Лола. - Эта взрослеет на глазах».
Лола пригубила красновато-коричневую жидкость. Ингрид отважно сделала большой глоток и чуть не задохнулась. Максим улыбнулся. Видеть это было приятно.
- О, my god! [О, боже! (англ.)]
- Да, серьезный напиток, - заметила Лола. - Не набрасывайся на него, как ковбой на мустанга. Пей потихоньку, деточка.
Маленькими глотками они спокойно допили свой кальвадос и, увидев, что Максим, как мальчишка, собравшийся пить всю ночь, приготовился налить еще, Лола прикрыла рюмку Ингрид рукой.
- Ей больше не наливать. Она сегодня за рулем.
- Что вы собираетесь делать в такую мерзкую погоду?
- Спасать твою шкуру, Максим.
- Что ты такое говоришь, Лола?
- Мы с Ингрид основали временную ассоциацию обороны. И защищаем мы только одного человека. Тебя. Нельзя, чтобы Груссе повесил на тебя убийство Ванессы.
- Очень мило с вашей стороны, однако я уже достаточно взрослый, чтобы защитить себя. А кроме того, мне не в чем себя упрекнуть.
- Этот аргумент не остановит жернова полицейской мельницы. Груссе - клинический идиот. Он вцепляется намертво. Особенно если есть явные улики. Ключ от квартиры девушек в ящике барной стойки, например. Или твой сеанс массажа у американки как раз в момент преступления. Извини, Ингрид.
- You\'re welcome, dear. [Пожалуйста, дорогая (англ.).]
- А еще есть отрезанные ноги.
- Отрезанные сечкой на разделочной доске. Убийственная деталь, - добавила Ингрид.
- И не забывай о смерти Ринко, - продолжила Лола.
Максим наполнил себе рюмку и выпил содержимое залпом. Последовала долгая пауза, а затем, обращаясь к обеим женщинам одновременно, он спросил:
- Вы правда хотите, чтобы я рассказал вам о Ринко?
Лола спокойно кивнула, а Ингрид, окаменев, смотрела на владельца ресторана так, будто вдруг перестала понимать по-французски. Максим взял в одну руку рюмку, в другую бутылку и направился к лестнице, ведущей в квартиру. На полпути он остановился и жестом пригласил их следовать за ним. У Лолы вдруг возникло ощущение, что Максим - это книга, первую страницу которой она только что перевернула.
11
- Что с тобой, Хлоя? Ты не спишь? Да ты дрожишь!
- Два раза звонил какой-то человек. Он хотел поговорить с тобой.
- Какой человек?
- Не знаю.
- Он говорил о деньгах?
- Нет. Может быть, нам стоит оставить квартиру и воспользоваться гостеприимством Максима? Я боюсь, Хадиджа!
- Бояться бесполезно. К тому же я поссорилась с Максимом. Нам придется выкручиваться самим.
- Но нам некуда идти!
Хадиджа подумала о матери Хлои. Люсетт жила в этой квартире, пока не попала в автокатастрофу. Матери-одиночке, всю жизнь изнемогавшей под бременем забот, никогда не хватало уверенности в себе, и она перебивалась случайными заработками в жалких конторах. Тем не менее она была лучше родителей Ванессы. Парочки непримиримых католиков, которые только и делали, что лили слезы. Когда они узнали, что Ванесса встречается с Фаридом, то сделали ее жизнь невыносимой и в конце концов выгнали из дома. «Хотя мои родители ничем не лучше, - раздраженно подумала Хадиджа. - Религия - ловушка для дураков».
- Скажи, Хадиджа, кто, по-твоему, этот урод?
Мгновение Хадиджа внимательно смотрела на Хлою, а потом подошла к ней и крепко обняла. Она убаюкивала ее, гладя по волосам. А потом увлекла за собой на кухню; готовя горячий шоколад, она объяснила Хлое теорию, которую придумала, пока та прогоняла свой страх с помощью «Сюиты для виолончели» Баха.
- Я уверена, что в это замешан мой брат. Если случилась неприятность, значит, без Фарида не обошлось.
- Но звонил не Фарид.
- Это был один из тех типов, что постоянно вертятся вокруг него. Может быть, Фарид и волк, но не волк-одиночка, поверь мне. В нем уживаются два человека. Дьявол и соблазнитель. Они чередуются. Так продолжалось все мое детство. Мой брат сумасшедший. Но выглядит как нормальный человек.
- Перестань, это меня совсем не успокаивает.
- Я хочу, чтобы ты знала одно, Хлоя.
- Что?
- Я не боюсь Фарида. Мы с ним одной крови, и во мне та же сила. К тому же я родилась раньше, чем он. Мы боролись в чреве матери, но он проиграл. И так будет всегда.
- Я думала, что близнецам ничего не остается, кроме как любить друг друга.
- Хуже всего то, что я его люблю. Но это не мешает мне видеть, каков он на самом деле, и презирать себя за эту любовь.
- А если это он?
- Ты о Ванессе?
- Да. Ты бы пошла в полицию?
- Я никогда не сдам своего брата полиции. Что бы ни случилось.
Они вошли в святая святых Максима; Ингрид заметно волновалась. Ей нравилось все, что она видела вокруг. Ее удивляло только одно: на стенах не было ни единой фотографии. Вовсе не таким представлялось ей жилище бывшего фоторепортера. Что до Лолы, казалось, интерьер квартиры ее совсем не интересовал. Она видела лишь цель: получить ответы на свои вопросы. И в то же время ее волнение было почти осязаемым.
Максим достал из шкафа большую папку для рисования, открыл ее на столе и показал оригинальные рисунки к комиксам. Работа, выполненная черной тушью. Тонкие и мощные штрихи. Подростки в мегаполисе, где смешалась традиция и современность. Ингрид узнала Токио, его скоростные трассы, поезда, столбы, протянувшие над переулками сети проводов, его завораживающе уродливые многоэтажки, растущие как грибы, его деревенские кварталы, его обитателей: велосипедистов на тротуарах, уличных продавцов сладкого картофеля. И толпу повсюду. На вокзалах, в магазинах, на перекрестках. И одиночество. Ринко Ямада-Дюшан, видимо, была очень сильной женщиной, раз могла говорить об одиночестве.
- «Отаку» - шедевр Ринко, - нарушил молчание Максим. - Она не боялась работать над скользкими сюжетами.
- Что значит «отаку»? - спросила Лола.
- «Тот, кто прячется в доме». Отаку - это молодой человек, который отказывается становиться взрослым. Он запирается у себя дома, забывает реальность и живет лишь ради своей страсти.
- Какой?
- Моделирование, коллекция часов, трусики лицеисток, видеопорнография и все в таком духе.
- По-моему, здесь налицо некоторая склонность к фетишизму, нет?
- Несомненно. Кроме того, там существует целый рынок, связанный с кумирами. Фотографии, диски, куклы, изображающие молодых певиц и актрис.
- У нас такое тоже встречается.
- В Японии все сложнее. Если «отаку» отказывается от ограничений, налагаемых жизнью в обществе, то японское общество его не забывает и продает ему все, что он любит. Этот циничный меркантилизм и высмеивается в комиксе Ринко.
- О чем он?
- Трудно пересказать в двух словах - это длинная история. Она начинается с лицеистки в бикини, которая собирается фотографироваться в студии; фигурки, точно повторяющие ее внешность, будут продаваться во всех магазинах. Эта девушка станет основным экспонатом коллекции. Коллекции окончательно спятившего «отаку».
Максим закрыл папку с рисунками. Потом наполнил свою рюмку. Ингрид поняла, что он собирается напиться, и ей захотелось напиться вместе с ним. Но Лола была настроена совсем на другое. Она ждала, пока Максим прогонит от себя воспоминания. Мгновение бывший комиссар и бывший репортер смотрели друг на друга, не говоря ни слова. В огромных круглых глазах Лолы была не только нежность, но и твердость. Максим не выдержал первым:
- Вы хотели знать, кем была Ринко. Теперь вы знаете.
- Но ты открыл всего лишь одну папку…
Максим снова улыбнулся, но на этот раз его улыбка причиняла боль. Если бы не Лола, Ингрид обняла бы его. Она вся затрепетала.
- Ринко принесла жертву, приехав сюда. Она черпала вдохновение в жизни своих соотечественников. В Париже она продолжала рисовать, но ее рисунки стали совсем другими. Она не чувствовала его пульса. В конце концов именно в Париже ее нашла смерть. Мне остались ее работы и, как я уже говорил Ингрид, ее прах на камине. А еще ее коллекция кукол, изображения лицеисток, которых она использовала для «отаку». Если комиссару Груссе хочется найти связь между моими воспоминаниями и Ванессой Ринже, ну что ж, пусть ищет.