Книга пока еще не выходит. Вот-вот жду. О Париже пока еще ни слуху ни духу. Видно, все рассматривают анкеты и справки из домоуправления.

Будет какая-нибудь новостишка — напишу обязательно.

Будьте здоровы! Привет Василию Абгаровичу! Обнимаем Вас!

Ваш В. Соснора

37

Переделкино, 28. 5. 69

Дорогой Виктор Александрович!

Наконец получила от Кулакова Ваш «Роман».[133] Прочла почти не отрываясь, как увлекательнейший детектив. Мне книга необычайно нравится! Она так чудесно написана, так — по-вашему. О Державине может показаться мало, но он абсолютно ясен из всего предыдущего.

Вася еще не читал. Он, как известно, — «медлительный сысой».[134]

Я читала ему отрывки. Прочтет!

Что Вам посоветовать? Видела случайно на кулаковской выставке ленинградского писателя Битова. Он советует дать книгу в журнал «Дружба народов». Там, говорит, сейчас есть приличные люди. Могут напечатать если не все, то отдельные главы. Я этого Битова не знаю и не знаю, реально ли это.

По моему разумению, в книге нет никакого криминала и можно безболезненно отдать ее в любое издательство. Но я в этих делах слабо разбираюсь…

Что мне делать с рукописью? Дать ее Кулакову для Битова? Оставить у себя? Отослать Вам с оказией?

Напишите!

Все в Вашей книге для меня неожиданно. Все интересно. Все страшно. И мне так нравится; как она написана — кажется, что Вы жили в те времена и все это видели и тогда еще понимали что к чему. Хотя Вы и ссылаетесь на очевидцев и описателей.

Жду «Пьяных ангелов»!!!

Что с поездкой? Есть ли проблески? Как здоровье?

Что Марина?

Где и когда будете отдыхать? Мы оба кланяемся вам обоим.

Ради бога, не температурьте, не болейте!

Лиля

Москва, 30. 5

Только что говорила с Кулаковым. Передала ему Вашу просьбу.

Тел<елефон> Винокуровой — теперь: 231-22-17.

38

25. 6. 69

Дорогая Лиля Юрьевна!

Не писал Вам (не отвечал) так долго, потому что не хотел огорчать.

Но ничего не поделаешь, правда есть правда, и она, как бы ни была странна, должна быть сказана.

Весь тираж моей книги — 25 000 экземпляров уже отпечатан полностью. Он сброшюрован. Был сигнал. И вся книга пошла под нож.

Официальное объяснение сией истории — что портрет Кулакова (мой портрет на фронтисписе[135]) возвеличивание моей морды, что он создал великомученика из нормального советского человека средних лет.

Таково официальное объяснение, но ведь мы-то никогда не знаем и не узнаем истинную причину. ТАЙНА. ВЕЛИКАЯ ТАЙНА. Весь первый лист книги якобы перепечатывается, очевидно, за него будут платить «политически близорукие» редактора политически дальнозоркому директору.

СКУЧНО!

Нужно ждать, как мне говорят, а чего? По инстанциям ходить — делу вредить, как мне говорят. И — не хочу, и — не пойду. Пусть делают что хотят.

Вы даже не представляете себе, как мне было нерадостно, когда Вам не нравилась моя предыдущая проза, и как я был обрадован, когда Вам понравился мой роман. Помимо всего прочего, это все-таки многолетний труд с материалами.

Что делать с рукописью — не знаю. Кулаков с Битовым пытаются приладить ее в «Дружбу народов»… Не знаю. Еще мне сообщили, что в Москве есть симпатичный человек Гладков, который написал о Пастернаке[136] и имеет какое-то отношение к издательству «Прометей». Знаете ли Вы его? Я не знаю и ничего не читал. Но меня уверяют, что он охотно взялся бы за мой роман. Уверения… разуверения… СКУЧНО.

Простите за несколько траурный тон письма. Таковы дела. Давно минувших дней.

Я месяц жил в Комарово, осточертела эта (не богом данная) богадельня, со всеми ее полицейскими досмотрами и шампанским. Был единственный дивный человек Владимир Николаевич Орлов[137], которого Вы, конечно же, знаете, он — бывший главный редактор большой <серии> «Библиотеки поэта». Он, кажется, восстановлен, но я постеснялся спросить и не знаю. Он был в самом искреннем восхищении от моих опусов в рифмах, потому что до сих пор ничего, кроме напечатанного, не читал.

Я сейчас заканчиваю книгу стихов «Пьяный ангел». Послал бы, да не могу, поскольку она еще не совсем закончена, а нужно посылать все-таки не отдельные стихи, а книгу. Мне кажется, что это — лучшая моя книга и, так сказать, совершенно новый этап. Безнадежность. Очень освоенная и осмысленная. Но может быть, мне так кажется, как всем кажется, что все новое — очень уж новое.

С Парижем тоже все не ясно. Все обещают. И обещают чуть ли не наверняка. Но ведь и тираж книги был весь отпечатан…

Будьте ЗДОРОВЫ!

С рукописью — что же делать? Пусть пока будет у Вас. Зачем я буду тревожить еще и Вас своими делами? Делами — очень громко сказано, — безделье, муть какая-то. Да все образуется в этой счастливой современности.

И все-таки решил послать Вам три стихотворения. Тоже — не терпится.

Будьте ЗДОРОВЫ!

Обнимаем Вас и Василия Абгаровича. Надеваю перстень царя Соломона с надписью: «И ЭТО ПРОЙДЕТ». Так сказать, мужество. Иначе невыносимо.

Будьте ЗДОРОВЫ!

ВАШ — В. Соснора

39

Переделкино, 15. 7. 69

Дорогой Виктор Александрович,

получили оба Ваши письма и чудесные три стихотворения.

Не ответила сразу на первое письмо оттого, что 1) Захворал В<асилий> А<бгарович> — радикулит. Ни встать ни сесть. 2) Во время грозы испортился телефон. Мы отрезаны от Москвы. Некому даже опустить письма. 3) Из-за этого всего я сбилась с ног, которые еще и зверски болят. 4) Вася младший[138] в отпуску. Ина[139] с утра до ночи — на кинофестивале: опекает японскую делегацию. Некому нам помочь.

Сегодня, слава богу, Ина приехала, привезла почту (в ней Ваше второе письмо), еду и московские новости.

Французская виза обычно получается через 3 недели. Получать ее надо в Москве. Ну да это все Вам скажут в ОВИРе. (Не сглазить бы!)

Какие огорчения с книгой! Когда же она выйдет? А какая будет обложка? Что вместо портрета?

Когда будете в Москве, все о нас узнаете у Над<ежды> Вас<ильевны>.[140] Она сторожит квартиру. Если мы не в городе, то приезжайте в Переделкино. Если телефон до тех пор не починят — приезжайте без звонка. На всякий случай дачный телефон: 149-60-00, доп. 718.

В<асилий> А<бгарович> сегодня чувствует себя лучше. Какие бы ни были планы у Клода[141] — у Вас и у нас там много друзей, так что не пропадете.

Обнимаем вас обоих.

Лиля

40

21. 9. 69

Дорогая Лиля Юрьевна!

Первое — ЗДОРОВЫ ЛИ ВЫ? Я знаю, что Вам трудно писать, поэтому я спрашиваю не для ответа, а просто этот вопрос для нас сейчас самый тревожный и главный. Ведь я уезжал — Вы очень болели.

Не писал долговато, потому что ничего не было ясно, все выяснялось. Теперь (тьфу-тьфу-тьфу!) таковы дела.

Во французском посольстве мне дали визы до четвертого декабря. Я послал телеграмму Клоду, а на следующий день получил от него письмо — из Москвы. Я позвонил ему в гостиницу, и мы договорились, что приедем в начале октября. Теперь: у меня уже на руках два билета на 4 октября, рейс из Ленинграда один. Все деньги обменяли. Очень негусто, даже бедно: на два месяца на двоих — 2000 франков. Так что сидим сейчас на чемоданах и ждем с трепетом последней инстанции: аэродром.

Я Клоду написал тоже в гостиницу обо всем, но не знаю, получил ли он мое письмо и откликнется ли. Он обещал приехать на денек, это было бы превосходно, потому что на месте обо всем и договорились бы.

На всякий случай передайте ему, пожалуйста, при случае, что билеты у нас на 4 октября, а мы еще пошлем в Париж телеграмму.

Вот и все.

Будьте ЗДОРОВЫ! Обнимаем Вас и Василия Абгаровича!

Ваш — В. Соснора

41 (машинопись)

3. 10. 69

Дорогие Мариночка и Виктор Александрович,

мы в полном омерзении от случившегося. Думаю, что это не столько из-за вас, сколько из-за Клода.

Всю ночь сегодня мне снились кошмары — погром: проверяли мою национальность. Я просыпалась, засыпала и кошмар продолжался. Ну да что говорить, когда нечего говорить.

Только что звонила Арсению.[142] Он еще не вернулся из командировки. Будет в понедельник. Жду Вашу книгу. Я без нее как без рук. Ни одной душе не говорила о том, что Вы собираетесь ехать, и только избранным скажу о том, что не поехали. О господи! Что же делать? А мы никуда и не просимся. Не хочется писать обо всем том, что я передумала за вчерашний вечер, за сегодняшнее утро… У меня давно не было такого огорчения. Как обращаются с таким поэтом! Как не щадят!

Пишу на машинке, оттого что рукою пока утомительно. Вася — лечится — почти не пишет «Воспоминания». А жаль. Я готовлю наш архив к сдаче. Но окончательно еще не решила — кому. В ЦГАЛИ? Лучше бы, конечно, в Музей[143], но вокруг Музея — такое! Боимся. Хочется повидать вас. Понимаю, что в Москву вам пока ни к чему. Может, выберемся в Ленинград.

Каренинские деньги[144] скоро кончатся. Надо думать о заработке.

Мы оба обнимаем вас обоих.

Ваши до гроба Лиля, Катанян

42

10. 10. 69

Дорогая Лиля Юрьевна!

Спасибо Вам за такое письмо и за все хлопоты.

Теперь все на месте: не нужно никуда собираться и планировать нечего. Уехал бы на месяц на свой эстонский хутор, прочь отсюда, писать роман, ходить в лес, с собакой — выть.

Да уехать пока нельзя: составляю и пишу текст к альбому по истории Ижорского завода. Занятие — вдохновенное.

Со мной еще поступили снисходительно, пожалели: отправили главой делегации в Гомель. В прошлый раз, когда я не поехал в Будапешт, было менее интересно: был отправлен по путевке ЦК Комсомола в Тюмень. Красота!

Я-то что, плевать, в конце-то концов, и ждать нечего давно-давно и насовсем. Марина валялась в истерике двое суток — идеалист, девушка, дитя. Оказалось, во всем виноват — я. Да ведь так оно и есть.

Я несколько не понял, какой архив Вы хотите сдавать: только Маяковского или вообще — весь? Маяковского — понятно, но весь — не убежден. Я много лет работаю с архивными материалами и ох как превосходно знаю, как делается из подлинного архива все, что прикажется.

Не следует ли в таком случае перефотографировать наиболее ценные бумаги? В Ленинграде есть замечательный критик А. А. Урбан[145], он мой друг, и если нужно что-то перекопировать, он с трепетом взялся бы за дело.

Хотел бы подарить книгу Солженицыну, это должно быть ему небезынтересно, да не знаю его адреса и дойдет ли?

Будьте здоровы. Не болейте, ради бога! Большой привет Василию Абгаровичу. Обнимаем Вас!

43 (машинопись)

18. 10. 69

Дорогой Виктор Александрович,

что будет с архивом, мы еще не решили окончательно. Во всяком случае ничего не предпринимаем, не посоветовавшись с Вами, коли Вы такой специалист. Вы посеяли во мне зерно сомнения!.. Вот новости… «Комсомольская правда» заказала Кирсанову рецензию на «Всадников». Но Кирсанов кончает свою поэму о дельфинах[146] и сейчас ни за что не хочет браться. Ждать его или заказать кому-нибудь другому?

Я могла бы поговорить с Антокольским[147]. Это устроило бы Вас?

«Дружба народов», видно, всерьез собирается печатать Вашу прозу, во всяком случае дала рукопись Паперному[148] для внутренней рецензии. АПН[149] в феврале хочет дать статью о Вас в номере для Южной Америки — биографию, стихи (в переводе, конечно. У них есть переводчики) и фотографию. Но я никак не могу найти Вашу фотографию, ту, которая во весь рост, на фоне какой-то воды. Помните? Пожалуйста, если у Вас есть такое фото, если сохранилось, то пришлите мне. Это пока все. Как послать «Всадников» товарищу С.[150] — узнаю на днях. Пришлите экземпляр мне, а я узнаю через «Новый мир».

Ради бога, дорогие, не унывайте! Все впереди!.. Поедете еще, и не один раз. Уверена в этом. Это я — серьезно.

Сейчас делаются попытки переснять черновики «Про это» в натуральную величину. Если это удастся, то один экземпляр Вам. Это делается вполне официально.

Книги Ваши получила и уже истратила их. Четыре экз. послала Эльзе, Клоду, Робелю и Жоржу Сория[151] дала один. Один — «Комсомолке», один АПН, один — Паперному, один выпросил Гриша.[152]Может трем первым Вы сами послали, но очень не хотелось пропускать оказию. Кажется, в Лавке писателей кончился ремонт, надо заехать туда, может, они получили книгу, тогда куплю еще экземпляров десять.

Мы чувствуем себя прилично (здоровье!).

В<асилий> А<бгарович> шлет пламенные приветы.

Я обнимаю.

Ваш верный друг Лиля

44

26. 11. 69

Дорогая Лиля Юрьевна!

Рецензию Паперного получил. Очень умная и тонкая рецензия. И все, что он пишет о частностях, — правильно, я сам об этом призадумывался. Спасибо ему, что понял.

Из АПН — ни слуху ни духу. Обещали прислать фотографа, но не присылают. Может, позабыли, а может, прислать им фотографию?

С Парижем тоже все превосходно. Был уже разговор с Толстиковым.[153] Говорил один из секретарей Союза, и отзывы о моей деятельности и личности — самые благожелательные. Париж — абсолютно закрыт. Обещают послать с ближайшей делегацией куда-нибудь на «дикий Запад». Сдаю им паспорта.

Все заметки о Солженицыне читал. Все понятно.

В цензуре по поводу «Всадников» — скандал. Как говорят, кто-то из братьев-писателей донес, и вот разбираются, как можно десятый век проецировать на двадцатый. Что ж, занятие нелегкое, но и не неблагодарное. Пусть их.

Театр Ленинского комсомола собирается заключать со мной договор на спектакль по «Всадникам». «Луч света в темном царстве».

Врач мой разыскивает меня с собаками. Нужно. Но до 1 января нужно и денег заработать. Макетирую и пишу текст по истории Ижорского завода. 1 января — срок сдачи. А потом — баю-бай — в больницу. Теперь торопиться некуда и ждать нечего.

Как у Вас с архивом? Нужен ли я?

Вот и вся хроника. БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ! Легко сказать — плюньте на всю эту сволочь, но понимаю, что все это не так уж легко.

БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ! Василию Абгаровичу — поклон! Обнимаем Вас!

Ваш — В. Соснора

45 (машинопись)

6. 1. 70

Дорогой Виктор Александрович,

только что звонила в АПН. Пупов[154] сказал, что статья написана, но есть трудности с цензурой, вот-вот должно решиться.

Завтра или послезавтра будет у нас Паперный. Он узнает, что слышно в «Дружбе народов».

Лавка писателей была закрыта, потом открылась, но не успели зайти туда, как она закрылась на «учет». В нашем книжном магазине (внизу) «Всадников» нет.

Было бы очень хорошо, если бы Вы могли прислать мне экземпляров 4–5, а то были у нас поэты-переводчики из Румынии, мы рассказывали им о Вас, а книгу дать не смогли. Я взяла их адрес и обещала прислать.

Мать Фрию в центре города раздавила насмерть машина. Эльза звонила, сказала мне, что он потрясен. Мы знали его мать. Она была врачом. Милейший человек. Ужас какой!

Здоровы ли Вы хотя бы относительно? Как Марина?

Вася — ни дня без строчки, в буквальном смысле слова, то есть по одной строчке в день…

Жаль, что так мало, потому что интересно. Я читаю Агату Кристи. Вульгарное занятие! Зато бездумное.

Мы оба, как всегда, обнимаем обоих.

Лиля

46

22. 1. 70

Дорогой Виктор Александрович,

сегодня получила «Всадников». Вечером дам одного — английскому переводчику. Гупперту[155], Ворошильскому[156] и в Румынию уже послала по экземпляру.

Не помню, писала ли я Вам, что мать Клода в Париже насмерть раздавила машина. Ужас! Человека, как червяка.

Вчера звонил Слуцкий. Он хворает, через день ездит из Переделкино на процедуры. Отложение солей в позвоночнике, и от этого немеют руки, и он не всегда может писать. Вот что бывает с хорошими людьми.

Паперный хвастался, что получил от Вас изумительно интересное письмо. Я ему верю. Напишите мне такое же. Пожалуйста!

Вася ушел в Министерство культуры со своим «Чернышевским».

Надеется!

Я перевожу пьески для телевидения — в рассуждении чего бы покушать. Авось!

Пишите нам! Мне так тоскливо! Эльза прислала новую повесть, очень-очень грустную. В ней так описан сердечный припадок, что я поняла — она серьезно больна.[157] Я весь день была в истерике, что мне несвойственно.

Оказывается, я тоже умею писать грустные письма. Простите!

Любим, обнимаем Вас, Марину.

Лиля

47

2. 2. 70

Дорогая Лиля Юрьевна!

Поскольку в моей судьбе никаких видоизменений не придвинется (да и не только в моей!) — сел за свой дли-и-и-нный роман. Это уже не условное название, а действительно роман с большим количеством гениев и героев. Набросков у меня уже неисчислимое количество. Но нужен монтаж. Все современность. И все — тоска. Без единой оды объективизму.

Моего редактора вынудили подать заявление об уходе за «Всадников».[158] «Ленинградской правде» запретили давать рецензии на мою книгу. Наверное, свыше. Но не исключено, что это — их инициатива. Театр пока хочет ставить «Всадников». Но мне мерещится, во что это выльется: «Славься, Русь, лихими плясками, Славься злаками обширными!»[159] Само по себе это неплохо, но ведь цель книги — иная.

Сидим, горюем: и осиротевший Клод, и больной Слуцкий. И такие туманы — лондонские.

В № 6 «Авроры» вышла моя немаленькая подборка стихов. Там мое предисловие о Париже, — по иронии судьбы. Я писал довольно много о Триоле и Арагоне, а напечатали только… три точки.[160] Да и вообще публикация через пять лет после Парижа выглядит комично. Все понимаю, однако, если бы не напечатал, это не попало бы в книгу. А напечатано с такими немыслимыми купюрами, с такими исправленьями, что, когда я начал читать, самого в жар бросило. Но виноват и я: меня просили понемножку исправлять «во имя подборки», я исправлял и тасовал, и — доигрался. НЕ Вам, потому что — стыдно. Лучше — посылаю всю книжку «Пьяный ангел». Это моя последняя. Первая часть вам известна, а «Хутор»[161] — нет.

БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ! ОБНИМАЕМ ВАС И ВАСИЛИЯ АБГАРОВИЧА!

Ваш — В. Соснора

48

7. 2. 70

Дорогая Лиля Юрьевна!

Все Ваши письма получил. Спасибо за заботы. Спасибо Кирсанову, что все-таки взялся. Я послал Вам «Пьяных ангелов». Получили ли? Послал и Слуцкому.

А «Кругозор» давно мне прислал премию. Но я ничего не писал, потому что не понял за что: уж очень странная премия — 62 рубля.

Ничего у меня нигде не идет. Но это так не ново.

Мне написала ассистентка Клода, что он собирается выслать еще приглашение. Зачем? К чему? Ведь, как это было объяснено, не отпустили меня не потому, что это я, а потому что — к нему. Вы говорили, что письмо к нему возвратилось. Что, он сменил адрес? Да, в общем-то, писать Клоду не о чем.

Моя писанина сейчас — опять об эллинах. Пишу «Исповедь Дедала»[162] — поэму на сей раз вклассических шестистишиях. Ведь вся легенда о Дедале лжива, он не был никаким художником, он был всего лишь заурядным механиком, а художника настоящего, своего ученика и племянника Тала, — Дедал убил, столкнул со скалы. Прямо надо сказать, занимаюсь актуальнейшими сюжетами.

Выступать — не дают. Да и не хочу, но — деньги!

Как видите, перечень моих удач достаточно постоянен и незыблем. Ну да ладно. Кулаков начал заниматься какой-то японской борьбой, ничего, здоровенький еще. Это после «христианства»-то.

Да, совсем на днях Игорь Димент[163] (он оформлял «Мистерию-буфф» Фоменко[164]) передал мне Вашу записочку, чтобы я дал почитать ему «Воспоминания». Дам. Что-то он еще импровизировал. Но Димент, при всех его наипрекраснейших свойствах, — страшный фантазер, мягко говоря. Фантазии на границе с враньем. Или просто вранье — на это он крупный мастер.

Будьте здоровы, дорогая Лиля Юрьевна! Обнимаем Вас и Василия Абгаровича!

Ваш — В. Соснора

49

13. 2. 70

Дорогой наш Виктор Александрович!

Спасибо за «Пьяного Ангела» и за «Хутор». Читаю и читаю. «Ангела» читала Василию Абгаровичу вслух. Это великие стихи. Вася хочет сам написать Вам об этом.

Клоду, оказывается, нельзя писать «заказным», оттого что он мало бывает дома, а непременно должен расписаться. Это мне объяснила Эльза. Если считается бесполезным вторичное приглашение, напишите Клоду об этом.

Смотрели у Любимова премьеру Андреевой пьесы «Берегите ваши лица».[165] Это — эстрада. Монтаж. Был большой успех, но, вероятно, тем дело и ограничится, так как ближайшие, уже проданные спектакли уже отменены и заменены другими, хотя и Андрей и Любимов согласны на любые купюры.

Андрея никогда не видим. Он живет в Переделкине. За кулисы мы не пошли: поулыбались друг другу со сцены и обратно. Обо всех происшествиях нам звонит из Переделкина Зоя.[166]

Майя[167] повредила ногу, и ей пришлось отказаться от двух творческих вечеров в Париже. Сейчас ей много лучше, и в июле она летит в Австралию. Слушали ораторию Щедрина[168]: большой оркестр и хор и три солиста — на воспоминания о Ленине. Проза. Успех был огромный. Уж очень небанально и трогательно. Талантливый он музыкант и умный.

Приехала на год, писать диссертацию, очень хорошенькая ученица Клода. Еще ни о чем не поговорили. Придет к нам на днях. Видели ее только

в театре. (Взяли ее с собой к Любимову.)

Как здоровье? Что говорят врачи?

Вася пишет и пишет…

Крепко обнимаю вас обоих.

Лиля

Стихи! Замечательные! Удивительные!! Обнимаю Вас!

50

20. 2. 70

Дорогая Лиля Юрьевна!

Вот какое у меня внезапное дело.

В Ленинграде полгода как начал выходить «молодежный» журнал «Аврора». Ребята там пока очень энтузиасты.

И у меня блеснула такая мысль: что, если дать им для публикации Ваши «Воспоминания»? Я еще ничего им не говорил и без Вашего ведома не скажу. Не убежден и в том, что получится. Но журнал совсем новенький, пристальности к нему нет, — авось! Напишите, пожалуйста, как вы относитесь к этому, а тогда я скажу им, а они напишут Вам или позвонят.

Сижу, занимаюсь, древними эллинами (как будто есть «новые»!).

Новостей никаких. Обещают телефон, но уже обещают третий год.

Будьте здоровы!

Обнимаем Вас и Василия Абгаровича!

Ваш В. Соснора

51

27. 2. 70

Дорогой Виктор Александрович!

Мои воспоминания никуда не давайте. Даже если бы это было возможно, я не хочу их печатать.

Как здоровье?

Ничего не знаю о древних эллинах и с нетерпением жду Вашего отношения к ним.

В Москве сейчас (приехала на год. Пишет диссертацию о Платонове) прелестная ученица Клода.

Мы живы и пока существуем на остатки от «Анны Карениной». Скоро в Переделкино. Как промчался этот год!

Был в Москве редактор журнала итальянского «Карта сегрета».[169] У меня только три первых номера, а их, оказывается, вышло двенадцать. В одном из них есть Ваши стихи. Обещал прислать. Дала ему «Всадников».

Вчера был у нас грустный Андрей: его пьеса не пошла.

Сегодня идем на премьеру фильма «Балерина» — о Майе.[170] Когда пойдет в Ленинграде — советую посмотреть.

Вот и все, что могу Вам рассказать.

Мы оба по традиции и от души обнимаем вас обоих.

Соскучилась!!

Лиля

52 (машинопись)

Переделкино, 6. 6. 1970

Мариночка! Милая! У нас три дня был испорчен телефон, и я только сегодня дозвонилась домой, в Москву. Старушка, которая сторожит нашу квартиру, прочла мне — от слова к слову пальчиком водя — Вашу телеграмму. Почему Вы так скоро вернулись? На работу? Или в Париже не понравилось?

Пожалуйста, напишите мне длинное письмо. Как Вам там жилось? Кого и что видели? Ездили ли по Франции? Приоделись ли?

Мы пока живы. Погода хорошая. Сирень, всех цветов, по всему саду и под нашими окнами. Благоухает даже в комнатах. Пели соловьи. Последние дни молчат почему-то.

9-го будем в городе. Прочту своими глазами Вашу телеграмму.

Василий Абгарович целует лапки.

Я целую и обнимаю.

Лиля

53

2. 12. 70

Дорогая Лиля Юрьевна!

Простите, что так получилось, что не смог зайти. Действительно не смог: я весь день был связан попутчиками, им нужно было возвращаться на работу, в журнал, вот и я — с ними.

Три месяца сидел на жалких приработках, а на днях одобрили мою книгу переводов. Есть у нас такой поэт-эмигрант из Югославии Йоле Станишич.[171] Он эмигрировал давно, еще во времена титовских лагерей. Я перевел его книгу. Она выйдет в конце 71 года, я впервые доволен своими переводами, больно уж хороша тематика: фашизм, партизаны, лагеря. Мотивы актуальные всегда.

Так что в конце месяца получу сравнительные деньги. Вот на них перепечатаю свой том стихотворный с 65 по 70 год. И пришлю весь том. Это все-таки чуть получше, чем предыдущее.

В «Авроре» моя повесть усердно читается вся и всеми, пока — нормально.

Был юбилей Блока. Выступал Евтушенко, полысел, в алых носках, читал «За городом вырос пустынный квартал» Блока. Строки «Ты будешь доволен собой и женой, своей конституцией куцей» читал, обращаясь к президиуму. Президиум снисходительно улыбался. Этот штатный революционер всем поднадоел.

Ничего (почти ничего) не предпринимаю для своего «самоутвержденья». Пусть уж лучше «под лежачий камень вода не течет», чем плыть бревном по течению.

Встретил Бродского, он в прострации. Встретил Горбовского, он пишет пьесу для детей и мечтает о прозе. Встретил Кушнера, он переводит. Время золотое — за всех стихи пишет Евтушенко.

Приглашают в Польшу на два месяца, по частной визе, но говорят, что по новым законам так быстро (после Парижа) нельзя. Не — льзя.

Современность слишком современная. Опять эмигрирую, на сей раз — в древнегреческие мифы. Так-то вот живем и хлеб жуем.

Как только получу деньги, приеду в Москву просто так, без командировок и обязательств.

А самое главное — БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ!

Большой поклон Василию Абгаровичу! Обнимаю Вас!

Ваш — В. Соснора

54

8. 6. 71

Дорогая Лиля Юрьевна!

Спасибо Вам за письмо.

Не пишу я совсем не потому, что хоть на один день забываю о Вас, — только потому, что нечего, нечего, нечего.

Были у нас Пушкинские дни. «Литгазета» поручила мне написать о сем событии в лирическом, как они умеют выражаться, плане. Написал. Слава богу, хоть не в стихах. Не написал только главного: когда я вышел из дома, чтобы отправляться на Дни, около дома, на Пискаревском проспекте, у какого-то завода, на газоне четыре девушки в белых халатах рвали одуванчики. «Что вы делаете? — спросил я. — Уж не венки ли собираетесь плести?» (Офелии, тоже мне!)

«Нет, — сказали они, — приказало начальство сорвать все одуванчики». — «Зачем, — удивился я, — кому они помешали вдруг?» — «От одуванчиков — пух, — сказали девушки, — а пух засоряет атмосферу».

Через неделю начнут цвести тополя. Пуху будет в миллион раз больше. Что же, четыре мильона девушек в белых халатах выйдут вырывать тополя! Красота! Да здравствует атмосфера!

Вот Вам и Пушкинские дни, на которых читает свои стихи неизбежный «друг степей калмык» — Д. Кугультинов[172], против которого я ничего не имею, даже уважаю, но, будучи калмыком, не стал бы выступать в этой роли.

Вот, собственно, единственное событие, нарушившее весь мой обывательский образ жизни. Пишу что-то неинтересное, привычка графомании.

В «Совписе» утвердили мою книжонку стихов, где про Париж и про Элладу.[173] Есть там десяток неплохих, но это опять не книжка — все равно что отрубить пальцы и показывать их людям, уверяя — вот эти пальцы принадлежат Иванову. А где ИВАНОВ?

Записался на осень в Италию: писательско-туристическая группа. Поеду ли — бог весть! Да и не очень пылаю желаньем. Лучше бы в лес, по грибы, но это лето такое безнадежное, не знаю, сумею ли вообще выбраться из города?

Будьте здоровы! Наверное, в Переделкине сирень! В Царском Селе — дивная! Обнимаем Вас, Василия Абгаровича!

Ваш — В. Соснора

П. С. Марину таки выгнали с работы. Она хочет обжаловать в Москву. Но кому? Как?

55

24. 6. 71

Дорогая Лиля Юрьевна!

Приехал Кулаков из Москвы и сказал, что Вы больны. Серьезно ли? В Москве ли, в Переделкине?

Приезжал Гильвик[174], он дружил с Арагоном и Эльзой Юрьевной (в какой мере — не знаю) и сказал, что Арагон в больнице. Как все грустно, тем более в наше время (тем более!). Гильвика Вы, наверное, помните, он несколько раз встречался с Вами в Париже, это, по слухам, один из ведущих французских поэтов, коммунист.

Этот год у меня был самый бесплодный из всех моих 35 лет. Не по количеству написанного(написано мно-о-го халтуры), по несамостоятельности, постоянной болезненности и резкой неврастении. Нужно взять себя в руки. Все сволочь — деньги, которые откуда-то нужно добывать (первая нота «до», потом — «бывать»).

Перечитываю сейчас записные книжки Блока. Бедный! Это я не про жалость, а про его бесконечность. Какой милый канцелярский мальчик (а в 40 лет!) и какая дышащая душа: и этому подышать не дали, все — убили.

Холодно у нас. Звонил Варшавским, чтобы узнать, что с Вами, но их совсем нет дома. И вообще совсем ничего нет.

Книжку мою (стихи) утвердили на 72-й, в начало года, но ни радости т<ак> н<азываемой> творческой, ни тем более денег она мне не сочинит, — все старое, все съедено.

На лето было несколько заманчивых (казалось бы!) предложений: поехать на два месяца на Памир с альпинистами, поехать на Камчатку с вулканологами, но что я с ними буду делать? Петь песни про туризм? Отвык от коллективизма. Ну их всех. Кончится, скорее всего, тем, что буду сидеть один, как сова, в Петербурге и сочинять какие-нибудь миражи про белые ночи. Не знаю.

Будьте ЗДОРОВЫ! Это ОЧЕНЬ важно для всех, кто Вас любит!

Обнимаю Вас и Василия Абгаровича!

Ваш В. Соснора

Какое сегодня число, не у кого спросить, кажется 24<-е>.

56

Переделкино, 5. 7. 71

Милый, дорогой Виктор Александрович,

была больна, пролежала две недели. Сейчас гуляем понемногу. Болело (вернее — побаливало) сердце, перебои, слабость… Надеюсь 8-го поехать в город, вымыть голову.

Гильвик был в Москве, не дозвонился нам, прислал письмо. Это старый приятель и считается хорошим поэтом. Переводил для Антологии.

Варшавские в Комарове.

Сердечный припадок Арагона длился двадцать часов, пульс — 260. В больнице был 4 дня, а сейчас уехал с шофером на 2 месяца — отдохнуть и писать. Никому не оставил адреса, но почта будет следовать за ним.