Приехала на год, писать диссертацию, очень хорошенькая ученица Клода. Еще ни о чем не поговорили. Придет к нам на днях. Видели ее только

Однако, преодолев половину лестницы, Соларион вдруг поднял руку и прошипел:

— Стой!

в театре. (Взяли ее с собой к Любимову.)

Раут и Каррас тут же замерли. Лестница жалобно заскрипела под ними.

Как здоровье? Что говорят врачи?

— Ксеносы, прямо впереди. В двадцати метрах. Трое больших.

Вася пишет и пишет…

Ни Раут, ни Каррас их не видели — им мешал крутой уклон лестницы.

Крепко обнимаю вас обоих.

— Можешь с ними разобраться? — спросил Каррас.

Лиля

— Не один, — ответил Соларион. — Первый стоит в дверном проходе и не совсем на линии огня. Случиться может что угодно. Если он выстрелит — ладно. Но он может поднять тревогу, как только я уложу остальных. Лучше мы втроем прикончим всех сразу — если у вас получится подойти сюда тихо.

Стихи! Замечательные! Удивительные!! Обнимаю Вас!

Вызов в словах Солариона, не говоря уже про его тон, было сложно не заметить. Каррас поднял ногу и аккуратно поставил ее на следующую ступеньку. Затем медленно переместил вес. Послышался скрежет.

— Я сказал тихо, — прошипел Соларион.

50

— Я слышал, черт возьми, — огрызнулся Каррас. Он молча проклинал криокейс у себя на плече. Ему мешал его дополнительный вес и перемещающийся центр тяжести, так же как на переходе над ямой сквигов. Но что Каррас мог сделать? — Раут, — сказал он, — пройди мимо меня. Не трогай эту ступеньку. Стань слева от Солариона. Постарайся занять хорошую позицию по отношению к орку в дверях. Соларион, открывай огонь по сигналу Раута. С остальными двумя придется разбираться тебе.

20. 2. 70

— Понял, — пробормотал Раут.

Дорогая Лиля Юрьевна!

Медленно и осторожно Экзорцист вышел из-за спины Карраса и продолжал подниматься как можно тише. Хлопья ржавчины падали с обратной стороны лестницы, как красный снег.

Вот какое у меня внезапное дело.

Едва Раут обогнул Карраса и был всего лишь в метре от него, ступенька под тяжестью космодесантника вылетела с громким треском. Раут провалился в открытое пространство — под ним не оставалось ничего, кроме двухсот метров свободного падения и смертельно твердого пола внизу.

В Ленинграде полгода как начал выходить «молодежный» журнал «Аврора». Ребята там пока очень энтузиасты.

Каррас двигался на одних инстинктах, с почти сверхъестественной скоростью. Резко вытянув руку, он успел поймать Раута как раз вовремя, схватив левое запястье Экзорциста так крепко, что едва не сломал его.

И у меня блеснула такая мысль: что, если дать им для публикации Ваши «Воспоминания»? Я еще ничего им не говорил и без Вашего ведома не скажу. Не убежден и в том, что получится. Но журнал совсем новенький, пристальности к нему нет, — авось! Напишите, пожалуйста, как вы относитесь к этому, а тогда я скажу им, а они напишут Вам или позвонят.

Орки повернули головы к внезапному источнику шума и потопали к верхней части лестницы, подняв перед собой огромные стабберы.

Сижу, занимаюсь, древними эллинами (как будто есть «новые»!).

— Клянусь кровью Жиллимана! — воскликнул Соларион.

Новостей никаких. Обещают телефон, но уже обещают третий год.

И открыл огонь.

Первый из орков свалился с отстреленной черепной коробкой.

Будьте здоровы!

Каррас пытался втащить Раута обратно на лестницу, но металлическая ступенька у него под ногами, вынужденная держать вес обоих Астартес, начала выползать из пазов.

Обнимаем Вас и Василия Абгаровича!

— Быстрее, псайкер, — выдохнул Раут, — или погибнем оба.

Ваш В. Соснора

— Не дождешься, — проворчал Каррас.

Вложив в движение всю силу, он подтянул Раута как можно выше, чтобы Экзорцист мог ухватиться за лестницу и снова на нее забраться.

51

Едва поднявшись на ноги, Раут выдохнул:

27. 2. 70

— Спасибо, Каррас… но когда-нибудь ты можешь пожалеть о том, что меня спас.

Дорогой Виктор Александрович!

Каррас сердито посмотрел на него из-под шлема:

Мои воспоминания никуда не давайте. Даже если бы это было возможно, я не хочу их печатать.

— Ты можешь и не считать меня своим братом, но как минимум ты член команды. Но если ты в следующий раз с таким презрением назовешь меня псайкером, то сам об этом пожалеешь. Понял?

Как здоровье?

Раут уставился на него, а затем кивнул:

Ничего не знаю о древних эллинах и с нетерпением жду Вашего отношения к ним.

— Договорились.

В Москве сейчас (приехала на год. Пишет диссертацию о Платонове) прелестная ученица Клода.

Каррас прошел мимо него, переступив через широкий проем, а затем остановился возле Солариона. Впереди на площадке он увидел два орочьих тела в луже ихора, вытекающего из серьезных ран.

Мы живы и пока существуем на остатки от «Анны Карениной». Скоро в Переделкино. Как промчался этот год!

Когда он посмотрел на них, на корабле завыли сирены.

Был в Москве редактор журнала итальянского «Карта сегрета».[169] У меня только три первых номера, а их, оказывается, вышло двенадцать. В одном из них есть Ваши стихи. Обещал прислать. Дала ему «Всадников».

Вчера был у нас грустный Андрей: его пьеса не пошла.

Соларион повернулся к командиру.

Сегодня идем на премьеру фильма «Балерина» — о Майе.[170] Когда пойдет в Ленинграде — советую посмотреть.

Вот и все, что могу Вам рассказать.

— Говорил же Сигме — пусть поставит меня главным! — прошипел он. — Черт побери, Каррас!

Мы оба по традиции и от души обнимаем вас обоих.

— Заткнись! — рявкнул тот и взглянул на дисплейный счетчик. — Осталось тридцать три минуты. Они знают, что мы здесь. Сейчас начнется настоящая бойня, но мы не можем позволить им задержать нас. Оба — за мной. Пошли!

Соскучилась!!

Не сказав больше ни слова, трое Астартес зашагали по верхней платформе в коридор, в котором исчез третий орк. Они старались достигнуть основной цели, прежде чем их накроет вся орда.

Лиля



52 (машинопись)

— А так пытались по-тихому, да, брат? — сказал Зид, прикрывая Восса сзади.

Переделкино, 6. 6. 1970

Оглушающий вой с переливами наполнил воздух. В стенных фиксаторах начали вращаться красные лампочки.

Мариночка! Милая! У нас три дня был испорчен телефон, и я только сегодня дозвонилась домой, в Москву. Старушка, которая сторожит нашу квартиру, прочла мне — от слова к слову пальчиком водя — Вашу телеграмму. Почему Вы так скоро вернулись? На работу? Или в Париже не понравилось?

Восс проворчал что-то в ответ. Он сосредоточился на своем задании, скрючившись возле охлаждающих клапанов огромного плазменного реактора корабля — источника питания для основных реактивных двигателей.

Пожалуйста, напишите мне длинное письмо. Как Вам там жилось? Кого и что видели? Ездили ли по Франции? Приоделись ли?

Шум в реакторном помещении оглушал и без орочьих сирен, и никто из рабочих команд не заметил двух десантников из Караула Смерти, пока не стало слишком поздно. Зид просто разорвал их, прежде чем у них появился шанс броситься врассыпную. Но теперь, когда прозвучала сирена, орки начнут вооружаться и заполнять внешние коридоры — и каждое отродье будет стремиться к убийству.

— Готово, — сказал Восс, поднимаясь с колен. Достал тяжелый огнемет с пола и отвернулся. — Остальным займется Ученый с компанией.

Мы пока живы. Погода хорошая. Сирень, всех цветов, по всему саду и под нашими окнами. Благоухает даже в комнатах. Пели соловьи. Последние дни молчат почему-то.

Связаться с ними Восс не мог, во всяком случае отсюда. Они находились очень близко к реактору, причем изрядно прохудившемуся, и он заполнял все основные коммуникационные каналы истребительного отряда статическим электричеством.

9-го будем в городе. Прочту своими глазами Вашу телеграмму.

Зид подошел к толстой стальной двери реакторного помещения, приоткрыл ее и выглянул наружу.

Василий Абгарович целует лапки.

— Тут становится жарко, — сообщил он. — Куча подозрительных сволочей, но они почти ничего не видят — мы же вырубили им свет. Что скажешь, брат? Готов обагрить стены кровью врага?

Я целую и обнимаю.

Восс улыбнулся внутри шлема. Он нажал на зажигание тяжелого огнемета, и перед соплом вспыхнул яркий голубой огонек.

Лиля

— Всегда, — сказал он, становясь рядом с бойцом Гвардии Ворона.

53

Оба товарища рванули в коридор, выкрикивая имена примархов как боевые кличи.



2. 12. 70

— Нас загнали в угол, — прошипел Раут, когда стена за ним задрожала от орочьего стаббера и пистолета.

Дорогая Лиля Юрьевна!

Затряслись трубы. Землю усыпали осколки металла. Каррас, Раут и Соларион помчались вперед как можно быстрее, как только был подан сигнал тревоги. Но теперь их окружили на перекрестке. На пятачке, где соединялись три широких коридора, со всех сторон появлялись толпы ревущих орков.

Простите, что так получилось, что не смог зайти. Действительно не смог: я весь день был связан попутчиками, им нужно было возвращаться на работу, в журнал, вот и я — с ними.

Вооружившись ножом, Соларион уже перерезал несколько осветительных кабелей вместе с десятком других, которые были нужны Трон знает для чего. Но многие орки захватили с собой инфракрасные очки, не говоря уже об оружии и броне повышенной мощности. Каррас уже сражался с таким отродьем — чем-то вроде орочьих отрядов коммандос, намного хитрее и смертоноснее, чем обычные силачи-болваны. Их инфракрасные линзы сияли, как глаза демонов, пока они наступали ближе и ближе, тщательно сохраняя прикрытие.

Три месяца сидел на жалких приработках, а на днях одобрили мою книгу переводов. Есть у нас такой поэт-эмигрант из Югославии Йоле Станишич.[171] Он эмигрировал давно, еще во времена титовских лагерей. Я перевел его книгу. Она выйдет в конце 71 года, я впервые доволен своими переводами, больно уж хороша тематика: фашизм, партизаны, лагеря. Мотивы актуальные всегда.

Каррас и космодесантники Караула Смерти столкнулись с силой, превосходящей их по численности минимум в двадцать раз, и эта пропорция будет увеличиваться, если они не прорвутся дальше.

Так что в конце месяца получу сравнительные деньги. Вот на них перепечатаю свой том стихотворный с 65 по 70 год. И пришлю весь том. Это все-таки чуть получше, чем предыдущее.

— Приказывай, Каррас, — проворчал Соларион, когда его правый наплечник принял прямой удар. Орочий снаряд оставил уродливую царапину на бело-голубом знаке ордена. — Мы принимаем на себя слишком много огня. Прикрытие тут неважнецкое.

В «Авроре» моя повесть усердно читается вся и всеми, пока — нормально.

Думать Каррасу приходилось быстро. Дымовая завеса не поможет. Если орочьи очки работают по тепловым ориентирам, зеленокожие все равно все увидят. Зажигательные смеси или осколочные гранаты убьют изрядное количество орков и не дадут наступать остальным, но из угла космодесантникам вырваться все равно не удастся.

Был юбилей Блока. Выступал Евтушенко, полысел, в алых носках, читал «За городом вырос пустынный квартал» Блока. Строки «Ты будешь доволен собой и женой, своей конституцией куцей» читал, обращаясь к президиуму. Президиум снисходительно улыбался. Этот штатный революционер всем поднадоел.

— Берем «Новы», — сказал он. — По моему сигналу — одна в каждый коридор. Короткие броски. Прикрывайте визоры. Только «Новы» сдетонируют — будем прорываться. Занимаю позицию. Понятно?

Ничего (почти ничего) не предпринимаю для своего «самоутвержденья». Пусть уж лучше «под лежачий камень вода не течет», чем плыть бревном по течению.

— На старте, Каррас, — отозвался Соларион, кивнув.

Встретил Бродского, он в прострации. Встретил Горбовского, он пишет пьесу для детей и мечтает о прозе. Встретил Кушнера, он переводит. Время золотое — за всех стихи пишет Евтушенко.

— Ждем сигнала, — ответил Раут.

Каррас вытащил гранату «Нова» из сетки, прикрепленной у пояса. Остальные сделали то же. Он выдернул чеку, закинул руку назад и крикнул:

Приглашают в Польшу на два месяца, по частной визе, но говорят, что по новым законам так быстро (после Парижа) нельзя. Не — льзя.

— Давай!

Современность слишком современная. Опять эмигрирую, на сей раз — в древнегреческие мифы. Так-то вот живем и хлеб жуем.

Как только получу деньги, приеду в Москву просто так, без командировок и обязательств.

Сквозь темноту пролетели и с грохотом упали на пол три маленьких черных цилиндра. Охваченные волнением перестрелки, орки не заметили их.

А самое главное — БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ!

Большой поклон Василию Абгаровичу! Обнимаю Вас!

— Глаза! — скомандовал Каррас и прикрыл визор рукой.

Ваш — В. Соснора

Один за другим прозвучали три оглушающих выстрела — громче орочьих ружей. За ними немедленно последовали вопли, заполнившие затхлый сырой воздух в коридорах. Каррас посмотрел наверх и увидел, как орки катаются в темноте, прижимая к лицам огромные руки с толстыми пальцами. Они врезались в стены, позабыв об оружии.

54

Гранаты «Нова» обычно использовались для зачистки больших помещений, но они хорошо работали в темном замкнутом пространстве. В стандартный набор Астартес их не включали, но Караул Смерти считался элитой, лучшими из лучших, и имел доступ к таким ресурсам, которыми мало кто мог похвастаться. Интенсивная вспышка от гранат, яркая, как фосфор, перегружала зрительные рецепторы — и механические, и биологические. В большинстве случаев слепота проходила спустя некоторое время, но Каррас готов был поспорить, что инфракрасные очки орков только усилят сияние.

8. 6. 71

И их роговицы сгорят.

Дорогая Лиля Юрьевна!

— За мной! — рявкнул он и ринулся из угла.

Спасибо Вам за письмо.

Он двигался как в тумане и мчался к врагу, на ходу цепляя болтер к магнитным креплением на бедре и вынимая из ножен свой верный силовой меч Арквеманн.

Не пишу я совсем не потому, что хоть на один день забываю о Вас, — только потому, что нечего, нечего, нечего.

Раут и Соларион бежали за ним, но на расстоянии — чтобы не слишком рисковать. Укус Арквеманна предвещал верную смерть, когда клинок сиял от неземной энергии. И теперь это сияние начало проявляться — лезвие испускало холодный, неестественный свет.

Каррас бросился в гущу зеленокожих, описывая огромные дуги клинком, укладывая грязных ксеносов разрубленными надвое, с отсеченными конечностями. Скоро коридор заполнили испускавшие пар тела. Орки, оставшиеся позади, продолжали невидяще тыкаться в разные стороны, нападая друг на друга от слепого отчаяния.

Были у нас Пушкинские дни. «Литгазета» поручила мне написать о сем событии в лирическом, как они умеют выражаться, плане. Написал. Слава богу, хоть не в стихах. Не написал только главного: когда я вышел из дома, чтобы отправляться на Дни, около дома, на Пискаревском проспекте, у какого-то завода, на газоне четыре девушки в белых халатах рвали одуванчики. «Что вы делаете? — спросил я. — Уж не венки ли собираетесь плести?» (Офелии, тоже мне!)

— Проход очищен, — выдохнул Каррас. — Бежим.

«Нет, — сказали они, — приказало начальство сорвать все одуванчики». — «Зачем, — удивился я, — кому они помешали вдруг?» — «От одуванчиков — пух, — сказали девушки, — а пух засоряет атмосферу».

Он спрятал Арквеманн в ножны и помчался вперед. Его шаги гулко отдавались по металлической палубе. Криокейс болтался за спиной, но Каррас не обращал на него внимания. Внутри шлема снова закрывался третий глаз. Опасные энергии, дававшие ему силу, отступали под его командами и подавлялись мантрами, которые сохраняли космодесантника в безопасности.

Через неделю начнут цвести тополя. Пуху будет в миллион раз больше. Что же, четыре мильона девушек в белых халатах выйдут вырывать тополя! Красота! Да здравствует атмосфера!

В коммуникаторе послышался голос инквизитора:

— Альфа, это Сигма. Отвечайте.

Вот Вам и Пушкинские дни, на которых читает свои стихи неизбежный «друг степей калмык» — Д. Кугультинов[172], против которого я ничего не имею, даже уважаю, но, будучи калмыком, не стал бы выступать в этой роли.

— Слышу вас, Сигма, — отозвался Каррас на бегу.

Вот, собственно, единственное событие, нарушившее весь мой обывательский образ жизни. Пишу что-то неинтересное, привычка графомании.

— Где вы сейчас?

— Подходим к точке «Барриус». Через минуту будем.

В «Совписе» утвердили мою книжонку стихов, где про Париж и про Элладу.[173] Есть там десяток неплохих, но это опять не книжка — все равно что отрубить пальцы и показывать их людям, уверяя — вот эти пальцы принадлежат Иванову. А где ИВАНОВ?

— Вы отстаете, Альфа. Пожалуй, пора готовить свидетельства о смерти для ваших орденов.

Записался на осень в Италию: писательско-туристическая группа. Поеду ли — бог весть! Да и не очень пылаю желаньем. Лучше бы в лес, по грибы, но это лето такое безнадежное, не знаю, сумею ли вообще выбраться из города?

— Черт бы вас побрал, инквизитор! Мы успеем. Если это все, что вы хотели сказать…

Будьте здоровы! Наверное, в Переделкине сирень! В Царском Селе — дивная! Обнимаем Вас, Василия Абгаровича!

— Соларион должен оставить вас на «Барриусе». У меня для него другое задание.

— Нет, — отрезал Каррас. — У нас тут уже сильное сопротивление. Он мне нужен.

Ваш — В. Соснора

— Караул Смерти, мои приказы не обсуждаются. Согласно отчетам разведки, на правом борту корабля находится большой ангар с истребителями. Там сильная утечка топлива. Дайте Солариону вашу взрывчатку. Я хочу, чтобы он взорвал этот ангар, пока вы с Раутом идете к мосту. Если все будет хорошо, эта диверсия поможет вам очистить путь к отступлению. Если нет, начинайте молиться о чуде.

П. С. Марину таки выгнали с работы. Она хочет обжаловать в Москву. Но кому? Как?

— Пусть взрывными делами займется Раут, — сказал Каррас, пытаясь проверить свои предчувствия.

— Нет, — ответил Сигма. — Соларион лучше знаком с оперативной работой в одиночку.

55

24. 6. 71

Дорогая Лиля Юрьевна!

Каррас удивился, почему Сигма так настаивает, чтобы на задание шел Соларион. Раут почти никогда не упускал Карраса из виду. Так было с самого начала их знакомства. Поэтому неудивительно, что Зид окрестил его Наблюдателем. Неужели Сигма всему причиной? Каррас не был в этом уверен. Но инквизитор прав насчет самостоятельности Солариона, и командир «Когтя» это знал.

Приехал Кулаков из Москвы и сказал, что Вы больны. Серьезно ли? В Москве ли, в Переделкине?

— Хорошо, передам Солариону новые распоряжения.

— Нет, — ответил Сигма. — Я сделаю это сам. Вы с Раутом должны спешить к рубке управления. Скорее всего, у вас пропадет связь, когда вы приблизитесь к цели. Уверен, вы уже почувствовали огромную силу этого существа. И я хочу, чтобы его ликвидировали, Альфа. Не подведите меня.

Приезжал Гильвик[174], он дружил с Арагоном и Эльзой Юрьевной (в какой мере — не знаю) и сказал, что Арагон в больнице. Как все грустно, тем более в наше время (тем более!). Гильвика Вы, наверное, помните, он несколько раз встречался с Вами в Париже, это, по слухам, один из ведущих французских поэтов, коммунист.

— Разве я когда-нибудь… — начал Каррас, но Сигма уже отключился. По взгляду на бегущего Солариона было понятно, что инквизитор дает ему новые распоряжения.

Этот год у меня был самый бесплодный из всех моих 35 лет. Не по количеству написанного(написано мно-о-го халтуры), по несамостоятельности, постоянной болезненности и резкой неврастении. Нужно взять себя в руки. Все сволочь — деньги, которые откуда-то нужно добывать (первая нота «до», потом — «бывать»).

На следующем перекрестке, точке «Барриус», они втроем встретили еще одну толпу орков. Но скорость, с которой двигался Каррас и его люди, застала зеленокожих врасплох. У Карраса даже не нашлось времени зарядить клинок психической энергией до того, как он оказался среди них, нанося удары. Арквеманн обладал смертельной остротой даже без силы имматериума, и орки падали в потоках крови. С обеих сторон кашляли болтеры — Соларион и Раут создавали ему огневое прикрытие, и скоро перекресток был забит зеленым мясом, бьющимся в конвульсиях.

Перечитываю сейчас записные книжки Блока. Бедный! Это я не про жалость, а про его бесконечность. Какой милый канцелярский мальчик (а в 40 лет!) и какая дышащая душа: и этому подышать не дали, все — убили.

Каррас повернулся к Рауту:

Холодно у нас. Звонил Варшавским, чтобы узнать, что с Вами, но их совсем нет дома. И вообще совсем ничего нет.

Книжку мою (стихи) утвердили на 72-й, в начало года, но ни радости т<ак> н<азываемой> творческой, ни тем более денег она мне не сочинит, — все старое, все съедено.

— Дай Солариону осколочные и зажигательные гранаты, — скомандовал он, доставая собственные из сетки на поясе. — Но оставь два подрывных заряда. Они нам понадобятся.

На лето было несколько заманчивых (казалось бы!) предложений: поехать на два месяца на Памир с альпинистами, поехать на Камчатку с вулканологами, но что я с ними буду делать? Петь песни про туризм? Отвык от коллективизма. Ну их всех. Кончится, скорее всего, тем, что буду сидеть один, как сова, в Петербурге и сочинять какие-нибудь миражи про белые ночи. Не знаю.

Будьте ЗДОРОВЫ! Это ОЧЕНЬ важно для всех, кто Вас любит!

Соларион взял гранаты, быстро прикрепил их к поясу и на прощание сказал:

Обнимаю Вас и Василия Абгаровича!

— Удачной охоты, братья.

Ваш В. Соснора

Каррас кивнул:

Какое сегодня число, не у кого спросить, кажется 24<-е>.

— Встретимся у шахты лифта. Кто попадет туда первым, будет удерживать ее, пока не доберутся остальные. Оставляйте канал открытым. Если на нашем конце связь пропадет больше чем на десять минут, не тратьте зря время. Встретьтесь с Воссом и Зидом и идите в ангар захвата.

Соларион стукнул кулаком по грудной броне, прощаясь, и ушел.

56

Каррас кивнул Рауту:

Переделкино, 5. 7. 71

— Пошли.

Милый, дорогой Виктор Александрович,

И они побежали вместе к передней секции корабля, а Соларион скрылся в темноте, направляясь в противоположную сторону.



была больна, пролежала две недели. Сейчас гуляем понемногу. Болело (вернее — побаливало) сердце, перебои, слабость… Надеюсь 8-го поехать в город, вымыть голову.

— Умри! — зашипел Зид, когда очередной огромный зеленокожий свалился на пол.

Гильвик был в Москве, не дозвонился нам, прислал письмо. Это старый приятель и считается хорошим поэтом. Переводил для Антологии.

Его тело было разрезано от глотки до паха. Но он снова начал двигаться. Инстинкты, такие же острые, как молниевые когти, подсказали космодесантнику отступить как раз вовремя, чтобы избегнуть удара гигантского цепного топора, который разрубил бы его пополам. Размахивавший топором орк заревел от негодования, когда лезвие вонзилось в металлический пол и высекло из него сноп оранжевых искр. Чудовище попыталось схватить Зида свободной рукой, но тот отразил атаку, проскользнул ближе и вонзил правый набор когтей прямо под выступающую челюсть существа. Кончики длинных и тонких лезвий прошли через верхушку черепа. Орк стоял и трясся — буквально умирал стоя.

Варшавские в Комарове.

Зид отступил, вытащив когти из его челюсти, и увидел, как тело упало рядом с остальными.

Сердечный припадок Арагона длился двадцать часов, пульс — 260. В больнице был 4 дня, а сейчас уехал с шофером на 2 месяца — отдохнуть и писать. Никому не оставил адреса, но почта будет следовать за ним.

Он жадно оглянулся вокруг в ожидании нового противника — но его не было. Они с Воссом находились в окружении мертвых ксеносов. Имперский Кулак уже опустил тяжелый огнемет. Он стоял, восхищаясь собственной работой — кучкой дымящихся черных тел. Оба космодесантника пробились обратно к точке «Адриус». Воздух в помещении пропитался запахом пролитой крови и горелой плоти.

Где Марина? Что с ее работой?

Зид посмотрел на платформу наверху и отметил:

Третий день дождь. Гулять трудно — слякоть непролазная.

— Других не видно.

Вася пишет понемногу. Чтоб не заходили «на огонек», без звонка из Дома творчества, повесили записку: «Жаждем одиночества до 6 часов!» Не на всех действует.

Восс подошел к нему:

Грустно? Конечно, грустно. Если б я могла «сочинять какие-нибудь миражи про белые ночи»! О, если бы…

— Здесь уже намного меньше статических помех. Ученый, это Омни. Если слышишь меня, ответь.

Пишите мне, родной мой.

Ничего не произошло. Восс собрался было попробовать снова, когда библиарий из ордена Призраков Смерти наконец отозвался:

Обнимаю

— Я слышу тебя, Омни. Сейчас не лучшее время.

Лили[175]

Голос Карраса звучал напряженно, будто он боролся за жизнь.

57

— Мы закончили с реактором, — отчитался Восс. — Вернулись на точку «Адриус». Нужна помощь?

11. 11. 71

Произнося это, Восс автоматически взглянул на отсчет времени миссии.

Дорогая Лиля Юрьевна!

Плохо. Оставалось двадцать семь минут.

— Будьте на позиции, — сквозь зубы ответил Каррас. — Нам нужно держать этот участок безопасным для отхода. Мы с Раутом…

Не сумел ни зайти, ни позвонить, потому что (уже говорил по телефону) в Москве был всего несколько часов. Нечего все-таки в Москве делать! И никого в этом городе у меня нет, кроме Вас. И что толку было звонить перед отходом поезда!

Связь отрезало посреди предложения. На краткий миг Восс с Зидом подумали, что командир истребительной команды получил удар, а может, и вовсе убит. Но их страхи рассеялись, когда в канале прозвучал вздох облегчения и голос Карраса:

Маршрут наш был: Рим (2 часа) — Венеция — Флоренция — Ассизи — Рим (1,5 дня). Оказывается, сейчас ездит тьма туристов советских. Во всех городах на всех углах — родная речь. Чего они меня мучали перед отъездом — уму непостижимо! Ну уехал, ну приехал. Здравствуйте! Почему придают такое значенье этим пустым и никчемным отлучкам — не знаю.

Пустым и никчемным, ибо: все как в кино, сплошные музеи, автобусы, самолеты, соборы, завтраки, обеды, ужины, двойные номера — и т. д. Прелестно! Больше таким путем не поеду. Ничего не помню. Был болен.

— Черт, ну и сильные же эти сволочи. Призрак, тебе бы понравилось. Слушайте, братья, мы с Раутом снаружи командной рубки. Время заканчивается. Если мы не успеем к точке «Адриус» за следующие двенадцать минут, я хочу, чтобы все остальные вышли из боя. И не пропустите извлечение. Понятно?

Дивная Венеция! Особенно ночная, со светящимися шариками, с блеклым светом каналов и — о чудо! — с песнями по ночам. Уходят спать рано, тюрьма там красная и высо-о-окая, на всех стенах — вива Сталин! — еврейские звезды, листовки Мао, но все это — так, примелькалось, утром двое бронзовых сторожей времен республики бьют алебардами в бронзовый колокол, бенгальский рассвет и гондольеры, седые могучие ребята все — и поют, черт бы их побрал, играют на лирах, выражаясь фигурально, то есть выманивают у туристов лиры. И даже луна в Венеции — есть. Нищих очень много, и все в замше и с девушками.

Восс нахмурился. От слов «вышли из боя» ему захотелось что-то расколотить. В его ордене они считались чуть ли не ругательством. Но он знал, что Каррас прав. Смерть здесь мало чем пригодится.

Флоренция нас запутала. С удовольствием постоял на месте, где был сожжен Савонарола, хороший там люк.[176] Ассизи: мы как раз попали на праздник Франциска Ассизского, сидели полночи у замка Барбароссы и слушали колокола. Рим — тоже бегом, Ватикан был закрыт, а форум захватили американцы с фото-, кино- и прочими аппаратами. Но все — хорошо. Кроме таможни, где та-а-акая серьезность и ответственность, как будто мы по крайней мере ездили заключать пакты с Антарктидой.

Вот и все. Семь дней. Все остальные дни — впереди. Худо дела-то у меня. Бесперспективность. Нет мне квадратного метра в этом городе, — чертов круг. Еще раз поздравляю Вас с днем рожденья! БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ! Большой поклон Василию Абгаровичу! Обнимаю Вас!

— Да поможет тебе Император, Ученый! — сказал он.

Ваш — В. Соснора

— За Терру и Трон! — ответил Каррас и отключился.

Зид беспокойно скреб когтями — плохая привычка, которая проявлялась от излишка адреналина и отсутствия выхода для него.

58

— Черт, — пробормотал он, — я не буду просто так стоять, пока остальные борются за жизнь.

6. 12. 71

Он указал на металлическую платформу высоко над ним, где Каррас и остальные вышли из лифта.

Дорогой, милый Виктор Александрович,

— Этот кусок барахла наверняка можно как-то дотащить сюда. Мы поедем на нем и…

письма Ваши прелестные, но душераздирающие… Что же будет?!

Его перебил грохот тяжелых, подбитых железом ботинок, доносившийся со всех сторон. Звук отражался в камере из десятка коридоров.

Был у нас Кулаков, подарил «Орфея» и еще две красивые гуаши. Дадим окантовку и повесим, на радость всем.

— Пожалуй, нам будет не до того, брат, — мрачно заметил Восс.

Помните Арсения из «Кругозора»? Он ведает сейчас художественно-литературным отделом газеты «Сов<етская> Россия», а из «Комс<омольской> правды» ушел. Хочет печатать Вас и о Вас. Он — умный и очень хороший, честный человек. Подарил мне ленинградский «День поэзии. 1971».[177] Стихи Ваши, как всегда, хороши. Не поняли мы, кто спал с Вами и ел Ваши сласти??



Перечитывала вчера «Пьяного Ангела». Наслаждалась. Колдовство! Удивительно музыкально, но грустно, грустно…

Раут переступил через тело огромного орка-охранника, которого только что убил, стряхнул кровь чудовища из ложбинки на коротком мече и вложил оружие в ножны на боку. В керамите правого наплечника образовалось небольшое углубление. Части знака ордена не хватало — ее отрезали в бою. Теперь у демонского черепа оставался только один рог. Другой наплечник, украшенный черепом, костями и инквизиторской буквой I Караула Смерти, был обломан по краям и поцарапан, но серьезно не пострадал.

На улице слякоть. Сейчас выйдем, опустим письмо.

— Это самый большой, которого я убил собственноручно, — пробормотал Экзорцист, скорее, для себя.

В<асилий> А<бгарович> кланяется. Я — обнимаю.

Тот, которого только что прикончил Каррас, был не меньше, но член ордена Призраков Смерти не обращал на него внимания. Он стоял, прижимая руку к массивной стальной двери, покрытой орочьими письменами. Вокруг него мерцали светящиеся дуги неземной энергии.

Ваша ЛЮ

— Тут слишком много псайкеров, — сказал он. — Чувствую, что на этом уровне не меньше тридцати. Наша цель — на верхней палубе. И она знает, что мы здесь.

59

Раут кивнул, но ничего не сказал. Мы? Нет. Каррас не прав. Раут отлично знал, что цель не могла почувствовать его. Как и любой псайкер. Это побочный эффект неописуемых ужасов, которые он перенес во время процесса отбора и обучения в ордене. Тренировочные программы научили его ненавидеть всех псайкеров и тех ужасных демонов, которых их силы иногда выпускали в Галактику.

Частота обращений Лиандро Карраса к имматериуму отвращала Раута. Неужели библиарий не понимал, какой огромной опасности подвергает собственную душу? Или он просто дурак, переполненный высокомерием, которое привечает будущую катастрофу. Демоны варпа ликовали, видя безрассудство таких людей.

15. 9. 72

Конечно, именно потому Раута и призвали в Караул Смерти. Инквизитор так и не сказал об этом прямо, но причина наверняка в его особенности. Какую бы загадочность ни напускал на себя Сигма, он явно не дурак. Кто, как не Экзорцист, присмотрит за Каррасом? Даже могучие Серые Рыцари, из семени которых возник орден Раута, вряд ли справились бы лучше с этим заданием.

Дорогая Лиля Юрьевна!

— Дым, — сказал Каррас. — Как только мы прорвемся — запускаем дымовые гранаты. Не оставляй их на потом. Используем все, что есть. Заходим, стреляя из болтеров. Убери глушители, они уже не нужны. Пусть они услышат шум от наших орудий. Как только нижний этаж очистится, мы выберемся по боковой лестнице и пройдем в командную рубку. Ты налево, я направо. Цель наверху.

Писал Вам письмо из Латвии, потом звонил по двум телефонам, потом дозвонился Варшавским, узнал, что Вы больны, потом встретил в Комарове (я сейчас в Комарове) Кулакова и он «оповестил» немножко.

— А охранники? — спросил Раут. Вслед за Каррасом он начал откручивать глушитель от дула болтера.

Когда-то действительно писали письма, было настоящее искусство эпистоляра, которым владели далеко не только писатели. Сейчас с популяризацией телефона и телеграфа все мы разучились писать. По существу, мы пишем и не письма, а коротенькие сообщения о каких-то своих маленьких или больших событиях. А поскольку события не столь часты в наших жизнях, то и пишется реже и хуже.

— Не слышу их. Если и есть, психический резонанс их просто вымывает. Невероятно.

Это лето в моей мало трудящейся в последнее время жизни было в какой-то мере переломным. Я написал сравнительно большую книгу стихотворений и поэм (примерно 1500 строк) и в ней же эссе, или концентрированных рассказов, листа на 4. Уезжая, я задумал написать книгу чистую, классическую, но из всех дум осуществилась только «классическая» форма, никакой «чистоты» не получилось.

Оба Астартес положили глушители в карманы сетки. Раут прикрепил прямоугольный заряд к шву между двойными дверьми. Экзорцист только собирался отойти, как Каррас сказал ему:

— Нет, брат. Нам понадобятся два. Эти двери крепче, чем ты думаешь.

Мне кажется, что уже канул в прошлое период тоники, то есть стиха сугубо разговорного, ибо «отговорила роща золотая» и сегодня говорить особенно-то и не с кем. Времена публичности канули в Лету и сейчас немыслимо быть одновременно и «публичным» и Художником, что с такой беспощадной блистательностью доказали, предположим, Евтушенко и иже. Ибо эти «публицистичность» и «народность» со временем так или иначе превращается в самое обыкновенное хамство, взаимоунижения, хвастовство — поэтика и этика денщиков и кухарок.

Раут пристроил еще один заряд как раз под первым, а потом они с Каррасом встали по бокам проема и прижались спинами к стене, одновременно проверив обоймы в болтерах. Раут вставил свежую обойму. Каррас вытащил дымовую гранату из сетки и кивнул:

— Давай!

Может быть, все-таки лучше «дарить кобылам из севрской муки» изваянные вазы[178]?

Раут нажал на крошечный детонатор в руке, и весь коридор сотрясся от оглушающего взрыва, затмевающего шум любой артиллерии. Тяжелые двери влетели прямо в комнату, поранив орков, стоявших ближе всего к месту взрыва.

— Дым! — приказал Каррас, кидая первую гранату.

Я для себя открыл новый период Возрождения, что ли, неоклассицизма, может быть, но это очень условные и упрощенные термины. Писал тернарные баллады[179]… не столь, конечно, ново, но и не столь гнусно, как сентенция «для народа». Для всякого художника круг его читателей сужается с каждой секундой, и нужно иметь немалое мужество, чтобы смотреть в лицо легионам, в это двуглазое чудовище множественного числа и не окаменеть и не раствориться (ЖРУТ ЖИР!).