Джеки Коллинз

Сезон разводов

ГЛАВА 1

Шелби Чейни сделала глубокий, медленный вдох. Итак… Голову вверх. Плечи расправить. Ослепительная улыбка. Художественно разметавшиеся иссиня-черные волосы до плеч. Сногсшибательное гипюровое платье от Бэджли с вырезом по самое некуда. На шее и в ушах – бриллианты. А рядом – муж-кинозвезда. Что ж, она готова к своему парадному выходу.

Все это – ее! Или нет?..

На этот раз Шелби прилетела в Канн на кинофестиваль вместе с мужем, Линком Блэквудом. Оба привезли сюда по фильму.

Она – напряженную, как натянутая струна, драму, в которой героиня находится на грани жизненного краха: нимфоманка тридцати с небольшим лет, испытывающая не просто нервный срыв, а настоящий кризис, и рядом – ни одной близкой души. Конечно, в фильме не обошлось без откровенной постельной сцены: поскольку картине светила номинация на «Оскара», Шелби решила, что будет правильным продемонстрировать на экране все необходимые достоинства, коими она обладала сполна.

Линк приехал в качестве исполнителя роли крутого супермена в очередном боевике. Мужественный полицейский. Сексуальный. Сардонического склада. Фильм был продолжением двух предыдущих блокбастеров с тем же героем. Линк Блэквуд, некогда один из самых кассовых киноактеров мира, продолжал удерживаться на плаву.

Сегодня на нем был темно-синий, почти черный, смокинг от Армани и темно-синяя шелковая сорочка. Никаких галстуков. Тело атлета. Зеленые глаза с поволокой. Чуть длинноватые темные волосы. Мужественная щетина на подбородке. Нос с горбинкой – дважды перебитый на съемочной площадке, когда он еще был недостаточно знаменит, чтобы требовать дублера для выполнения наиболее опасных трюков:

Шелби и Линк. Звездная пара. Сейчас они под восторженный визг поклонников и в сопровождении целой свиты пиарщиков и агентов решительно пробивались сквозь толпу во Дворец фестивалей, где должен был состояться показ фильма под названием «Исступление» с Шелби Чейни в главной роли.

– Вот черт, – негромко ругнулся Линк, махнув рукой в сторону папарацци, но не забыв при этом про свою фирменную улыбку. – Мне срочно требуется выпить.

– Обойдешься, – буркнула в ответ Шелби, улыбаясь в многочисленные объективы телевизионщиков, которые выстроились в три ряда и отчаянно пихались в надежде сделать удачный кадр.

Пристрастие Линка к выпивке было в их союзе главным яблоком раздора. Линк уже дважды лечился, но это мало помогло, он по-прежнему глушил плохое настроение спиртным. А сегодня он явно был не в духе.

Шелби знала, что он еще в отеле пропустил пару стаканчиков – и вот, пожалуйста, снова подавай. Опасный признак. Она рассчитывала отдохнуть и развлечься, но, раз Линка разобрало, придется весь вечер не спускать с него глаз, чтобы не опозорил себя и жену. А угроза была реальная. Стоило Линку напиться, как он начинал творить нечто несусветное. То делался агрессивным и лез в драку, то пускался в назойливые ухаживания, беззастенчиво приставая к любой женщине, попавшейся на глаза.

Вот черт! Ну почему она не может спокойно насладиться собственным триумфом? Ведь именно так все оценили ее игру в «Исступлении» – как подлинный триумф. Все – за исключением Линка, который посмотрел наугад выбранный кусок и сразу заявил, что на экране она выглядит очень усталой и потасканной и что оператор плохо выставил свет.

Ну как он не понимает! Ведь она играет женщину на грани срыва, разве можно в такой роли выглядеть иначе?

Правда же заключалась в том, что Линк страшно завидовал, хотя никогда бы в этом не признался. Его заедало, что она снялась в фильме, которому был уготован не только кассовый успех, но и хвалебные отзывы критики. Достичь одновременно того и другого мало кому удавалось.

Линк мечтал добиться признания своего актерского мастерства – именно мастерства, а не просто успешного исполнения очередной роли. Фильмы с его участием по-прежнему приносили миллионные прибыли, но отзывы критики зачастую бывали разгромными. Это его страшно бесило, в особенности теперь, когда Шелби сделала заявку на серьезную актерскую работу. Она не сомневалась, Линк ее любит, но теперь, когда фильму предрекали сногсшибательный успех, ее жизнь должна была круто перемениться, и как это воспримет муж – одному богу известно.

Порой Шелби приходила мысль, не лучше ли все это бросить, засесть дома и больше не сниматься. Посвятить всю себя мужу. После четырех лет довольно беспокойного супружества она продолжала испытывать к Линку нежные чувства, несмотря на его запои, бесконечный флирт с другими женщинами и кутежи с его омерзительными дружками, отвадить его от которых Шелби так и не удалось. В этом супермене все еще жил мальчик – милый, беззащитный и, что самое главное, принадлежащий ей одной. Особенно остро она ощущала это ночью, в постели, когда сворачивалась калачиком и прижималась к нему, вдыхая его запах, ощущая его тепло, умирая от любви к этому родному телу. Дело было даже не в сексе. Линк принадлежал ей, и Шелби надеялась, что так будет всегда.

Никто, кроме нее, не знал подлинного Линка. Никто не знал о его ужасном детстве – не было ни дня, чтобы отец не отстегал сына и не избил жену – мягкую, запуганную женщину, неспособную защитить ребенка от чудовища, терроризировавшего обоих.

У Линка была сестра Конни на шесть лет старше его – сейчас ей сорок восемь. Их связывали тяжкие воспоминания. Когда Линку было двенадцать, отец забил мать до смерти, после чего выстрелил себе в голову, так что мозги разлетелись по всей кухне. После этого Конни с Линком пришлось жить одним.

К чести Конни надо сказать – брата она не бросила. Пошла работать официанткой и умудрилась спасти его от приюта, а в семнадцать лет он сам удрал в Лос-Анджелес, где начался его долгий и извилистый путь к успеху.

Пережитая драма не прошла для Конни даром – она стала лесбиянкой, с мужчинами даже знаться не желала. Со своей подружкой Сьюзи она теперь жила на ранчо в Монтане, которое купил ей Линк, когда разбогател. Женщины оттуда почти не выезжали.

Начав с нуля, Линк достиг выдающихся высот, и Шелби им искренне восхищалась. Однако характер у Линка Блэквуда был сущее наказание, и она не знала, долго ли еще сможет терпеть его фокусы.

Ей хотелось ребенка.

Ему – нет.

Она не слишком любила появляться в обществе.

Он – наоборот.

Линк готов был броситься флиртовать с каждой, кто состроит ему глазки. А они все строили ему глазки. Ведь он был кинозвездой, а это все равно что ходить с надписью «Отдайся мне!» на лбу.

Шелби, напротив, свято хранила супружескую верность. Ее моральные устои не позволяли ей даже думать об интрижке на стороне. Ее родители прожили вместе сорок лет и до сих пор продолжали держаться за руки, обмениваться нежными взглядами и секретничать вполголоса. Вот о каком замужестве она мечтала с юности.

– Шелби! – кричали сейчас фотографы. – Сюда! Повернись! Шелби! Шелби! ШЕЛБИ!

Не выдержав отчаяния, слышавшегося в голосах репортеров, Шелби смилостивилась, повернула голову в одну сторону, потом в другую, продолжая внимательно следить за ситуацией и за тем, чтобы не сползло с плеч чересчур открытое платье. Она тряхнула черной гривой, томно повела карими глазами. Имидж – это необычайно важно, и в свои тридцать два Шелби прекрасно отдавала себе отчет, какие толпы актрис, причем существенно моложе, бешено рвутся к популярности. Всем хотелось быть на ее месте. Всем хотелось такой стремительной карьеры, как у нее, брака с кинозвездой и роскошного дома в Беверли-Хиллз.

«Не повезло вам, девочки, – подумала Шелби, но улыбка на ее губах не дрогнула. – Линк Блэквуд мой. С потрохами. И при всех его недостатках я его не отпущу. Так что отвалите. Линк Блэквуд занят».

* * *

– Мне нужен Линк Блэквуд! – низким, с хрипотцой голосом объявила Лола Санчес, даже не взглянув на продюсера своего будущего фильма Элиота Файнермана. Они вдвоем сидели на заднем сиденье лимузина, а муж Лолы – Мэтт Сил, в прошлом профессиональный теннисист, – примостился напротив рядом с ее пресс-секретарем Фей Марголис.

– Мы об этом уже десять раз говорили, – проворчал Элиот, с трудом сдерживая раздражение. – Я думал взять Бена Афлека или Мэтью Мак…

– Нет! – перебила Лола. – Я хочу Линка Блэквуда. И если по какой-то причине он тебя не устраивает – можешь начинать подыскивать на мою роль кого-нибудь другого.

«Вот дрянь! – зло подумал Элиот. – Кем ты себя возомнила? И четырех лет не прошло, как в „Дэннис“ тарелки подавала, а теперь диктуешь мне, что делать. Мне, Элиоту Файнерману, продюсеру, у которого за плечами больше тридцати удачных фильмов».

– Ну? – тоном королевы произнесла Лола и вздернула подбородок.

– Если ты настаиваешь, солнышко… – выдавил Элиот. – Но я все же думаю…

– Вот и прекрасно, – обрезала она. – Если Линк согласится, можно будет начинать съемки.

Элиот молча кивнул и стал смотреть в окно. Было совершенно очевидно, что эту диву его мнение нисколько не интересует. И все из-за Анны Камерон. Хозяйка «Лайв Студиос» дала ему зеленый свет на съемки «Состояния души» только при условии, что он возьмет на главную роль Лолу Санчес. А Лола начала с того, что выторговала себе право утверждения партнера.

– Пускай, – сказала тогда Анна. – Мы с тобой направим ее в нужное русло.

«Ну конечно, – с горечью думал сейчас Элиот. – Вот вам и нужное русло».

Лола сразу затребовала Линка Блэквуда. Элиот поначалу искренне верил, что сумеет ее отговорить, но Лола уперлась, а упрямства, избалованности и самомнения этой особе было не занимать. Звездная болезнь ее явно не обошла.

Почему она так упорствует, Элиот никак не мог взять в толк. С Линком она и знакома-то не была, а когда познакомится – горько пожалеет. От Линка Блэквуда одни неприятности: на площадке он капризничает, а как только почувствует себя на коне, начинает трахать чужих жен без разбору. Все его уловки в отношении слабого пола были Элиоту хорошо известны – Линк не утруждал себя оригинальностью, а бабы все равно на него западали. Впрочем, тут и особых усилий не требовалось: когда дело касается кинозвезд, тут все бабы нараспашку, за один взгляд готовы кинуться в постель. Кто-кто, а Элиот Файнерман это знал не понаслышке: его бывшая не была исключением. Линзи Фрейзер, молоденькая актриса, милашка, так легко поддающаяся влиянию… Через три месяца после свадьбы Элиот по неосторожности дал ей небольшую роль в фильме, где главного героя играл как раз Линк Блэквуд. Не прошло и недели с начала съемок, как он застукал жену у Линка в трейлере, где она с энтузиазмом обрабатывала его своим хорошеньким ротиком… Это было десять лет назад, потом Элиот еще не раз разводился. Но, ясное дело, после того случая он больше с Блэквудом не работал.

Жене Линка Элиот от души сочувствовал. Шелби Чейни была очень талантливой актрисой и необыкновенно притягательной женщиной, хотя, судя по всему, и без царя в голове. Иначе чем объяснить, что она терпит, как ее подонок-муж беззастенчиво гуляет направо и налево?

– Если ты твердо уверена… – начал Элиот обиженным тоном.

– Да! – рявкнула Лола, не дав ему закончить фразу. – Я уверена.

Элиот задымился. Вот сучка! Вся Америка наивно считает ее очаровательной сексуальной женщиной, тогда как на самом деле это обыкновенная стерва двадцати четырех лет, которую господь наградил длинными ногами, большим бюстом, полными чувственными губками, гладкой кожей и каменным сердцем. Америка без ума от ее ног, ее губ, ее лучезарной улыбки. А о том, что за всем этим таится ничтожная человеческая сущность, никто и не догадывается.

«С другой стороны, – продолжал рассуждать Элиот, – может быть, Лола с Линком как раз и заслуживают друг друга». Оказавшись вместе, они вполне способны испортить друг другу жизнь, чему он будет несказанно рад. Скандалы же, как известно, всегда идут на пользу – пусть себе грызутся, это только привлечет к проекту внимание прессы. А когда фильм будет выпущен, не жалко, если они вконец разругаются. Тоже мне «кинозвезды»! Сборище надутых скандалистов с коротким сроком годности. Не пройдет и пяти лет, как люди будут спрашивать друг у друга: «Что еще за Лола? Кто это?»

К несчастью, Линку Блэквуду такая участь, кажется, не грозит. Этот еще продержится. Ему, как Сталлоне, Уиллису и Шварценеггеру, уготована долгая жизнь в боевиках. И, как бы там ни было, фильмы с участием Блэквуда продолжают делать приличные сборы, особенно за рубежом и на дисках.

– Почти приехали, – сообщила Фей Марголис.

Фей была внушительная особа под пятьдесят, с коротко стриженными серебристыми волосами и немалым опытом в своем деле. Всякой знаменитости, которую Фей брала под свое крыло, была гарантирована максимальная публичность, причем ни один материал в прессе не мог появиться без предварительного согласования. Фей оберегала свой узкий круг избранных клиентов с собачьей преданностью и не меньшей свирепостью.

– Как я выгляжу? – спросила Лола, демонстрируя несвойственную ей неуверенность.

– Настоящая секс-бомба, – заверил Мэтт. Он и сам был ей под стать: тело атлета, длинные темно-русые волосы, маленькая вандейковская бородка.

Лола пропустила комплимент мужа мимо ушей и повернулась к пресс-секретарю:

– Фей?

– Главное – держи спину прямо, – посоветовала та своим прокуренным голосом. – Платье у тебя опасное: чуть нагнешься, и грудь вывалится. Помни об этом!

Лола хихикнула.

Такие замечания могла безнаказанно отпускать только Фей. Теперь, когда Лола стала звездой первой величины, она требовала от всех, с кем имела дело, надлежащего почтения.

– Если у нее вывалятся сиськи, – захохотал Мэтт, – ее вся французская пресса на первой полосе напечатает.

– Только французская? – уточнила Лола, испепелив его взглядом.

– Ну, хорошо, хорошо, радость моя, пусть будет мировая, – поспешил исправиться Мэтт, изобразив смущение.

Они расписались пять месяцев назад. По мнению Лолы, период страстной влюбленности уже давно миновал, хотя Мэтт этого еще не осознал.

Свадьба проходила в имении одного миллиардера в Малибу, при фантастическом стечении народа и прессы. Над поместьем кружили вертолеты, с каждого дерева свешивался папарацци с объективом, а список гостей пестрил именами знаменитостей, со многими из которых молодожены виделись впервые в жизни. Один английский журнал выложил два миллиона долларов за эксклюзивные фото счастливой пары, а Фей уж позаботилась о том, чтобы все прошло в точности так, как она запланировала. У Фей было кредо: «Никаких просчетов!» – а кто их допускал, с тем она беспощадно расставалась. Вообще же сотрудников у нее было немало.

Теперь Лола уже не так радовалась своему супружеству. Она вообще быстро начинала скучать, а достоинства Мэтта исчерпывались загорелой физиономией и крепким телом. Профессиональный теннис он сразу забросил, предпочитая паразитировать на знаменитой жене. Когда же Лола начинала упрекать его, он заверял, что сочиняет сценарий, а кроме того, собирается брать уроки актерского мастерства.

Чудесно! Что же он до свадьбы не сказал, что подумывает о карьере в шоу-бизнесе?

Было и еще кое-что, чего Мэтт не знал. Лола вышла за него замуж с единственной целью – поддержать имидж секс-бомбы нового тысячелетия. Забудьте о Холли Берри, Дженнифер Лопес и Анжелине Джоли, у вас теперь есть Лола Санчес! А стало быть, надо держать планку. До Мэтта у нее был бурный роман с Тони Альваресом, блистательным кинорежиссером латиноамериканского происхождения, которого многие называли новым Педро Альмодоваром, хотя Тони был родом из Бронкса и три его картины представляли собой чистейший американский продукт.

Проблемой Тони являлись наркотики, и, несмотря на два ареста за хранение и солидный условный срок, о чем кричала вся пресса, он умудрялся снова и снова искать неприятностей на свою голову. Когда его проделки начали отражаться на репутации Лолы, знающие люди посоветовали ей побыстрей дистанцироваться от опасного дружка, пока он не сел за распространение наркотиков. Разумеется, все знали, что наркотики он только употреблял, но власти вполне могли сыграть на его популярности, чтобы изобразить необычайную активность.

Лола, которую репутация всегда крайне волновала, неохотно разорвала помолвку и поспешила выйти за Мэтта. Тот не мог поверить своему счастью и с готовностью подписал жесткий брачный договор.

Сейчас она еще с ним. Но это ненадолго. У Лолы имелись свои планы, и в этих планах отводилось определенное место Линку Блэквуду.

Кэт Харрисон отправилась на Каннский фестиваль без особого желания. Какая скука – эти мероприятия с кучей знаменитостей! Правда, Кэт не так часто бывала на подобных сборищах. Но после того, как она написала сценарий и сама же сняла по нему фильм под названием «Пропащая», в большой степени основанный на ее собственной нестандартной биографии, Кэт волей-неволей попала в этот круг. А поскольку ее малобюджетный (а правильней сказать – безбюджетный) фильм неожиданно для всех стал культовым, Кэт мигом превратилась в героиню месяца.

Тоже мне радость! Она терпеть не могла быть в центре внимания. Ее тошнило от необходимости наряжаться и любезничать с богатеями и киношными шишками, наперебой рвущимися финансировать ее следующий проект.

– Придется ехать, ничего не поделаешь, – заявил ее австралийский супруг-музыкант Джамп Джаггер, никоим образом не связанный с Миком Джаггером, хоть ему, может, этого и хотелось бы.

– Зачем? – нахмурилась Кэт.

– Затем, что это нам обоим полезно. Лично мне дополнительная известность не повредит.

Ну да, конечно, его известность важнее всего! У Джампа был серьезный недостаток: в первую очередь он думал о себе. Но Кэт, несмотря ни на что, все равно его обожала.

Родители Кэт были разведены, и все детство ей пришлось разрываться между эксцентричной матерью-англичанкой и совершенно чокнутым американским папашей, что означало бесконечные метания между двумя странами, точнее, континентами. В семнадцать лет она наконец решила, что ей нужен свой дом и своя специальность (папуля был преуспевающим скульптором, мамочка – не менее знаменитым фотографом). Кэт перебралась в Нью-Йорк, где вскоре познакомилась с Джампом – и он буквально спас ее от наркотиков и надвигающейся душевной болезни. Кэт уже пустилась по кривой дорожке, и Джамп подоспел как раз вовремя, чтобы вернуть ее на праведный путь. После этого они совершили банальную вещь – поженились и поселились в квартире на верхнем этаже в нью-йоркском районе Сохо.

Джамп продолжал музицировать, а Кэт перепробовала разные способы заработка – от ухода за чужими детьми и выгуливания собак до работы персональным ассистентом угрюмого, но необычайно талантливого театрального режиссера. Как-то в выходной, исполненная творческого энтузиазма, Кэт села писать сценарий. А через полтора месяца уже начала съемку собственного фильма на старенькую бытовую видеокамеру «Сони», которую изъяла из подвала отцовского дома. В качестве актеров она пригласила странноватую, но в своем роде замечательную компанию друзей, а Джамп тем временем со своей группой трудился над продвинутым саундтреком к будущей картине. И вот, пожалуйста, кино готово!

Дядюшка одного из приятелей представил Кэт мелкому кинопрокатчику, который взялся продвигать ее детище, и с первого же показа – как до этого произошло с «Ведьмой из Блэра» – начался бум. Сначала появился один сайт, потом другой, третий. Через пару месяцев в сети уже действовал двадцать один сайт поклонников «Пропащей».

Кэт была в восторге ровно до того момента, как оказалась в центре внимания. Пресса ее полюбила. Этому способствовал ее юный возраст (девятнадцать) и внешний облик долговязой подвижной девушки с короткими, светлыми от природы волосами, зеленовато-оливковыми глазами и вызывающим выражением красивого лица с высокими скулами. С такой внешностью Кэт вполне могла стать манекенщицей или актрисой, но ни то ни другое ее нисколько не привлекало: ей нравилось стоять по другую сторону камеры – там, где от нее что-то зависело.

Прокатом «Пропащей» занялся Мерил Зандак, глава компании «Зандак Филмз», а теперь он собирался вложить деньги в ее следующий проект, картину под названием «Взят с поличным». Это была придуманная ею замысловатая история распутного ворюги и незаурядной дамы – офицера полиции, работающей под прикрытием. Собственно, ради нового проекта Кэт и приехала в Канн.

– Ты уж, котенок, будь со всеми поласковей, – начал наставлять ее Мерил; как только она прилетела. – Ты сейчас на подъеме.

– Я была бы вам очень признательна, если бы вы перестали называть меня котенком, – раздраженно огрызнулась Кэт. Ее бесило, что многие мужики считают в порядке вещей давать малознакомым женщинам интимные прозвища. Что бы, интересно, он сказал, если бы ей вздумалось называть его «зайчиком»?

Для Мерила, обрюзгшего, лысеющего дядьки, который постоянно пыхтел большущей кубинской Сигарой, обливаясь потом, Кэт была дуновением свежего ветра. Его восхищали ее Независимость и бескомпромиссность. Талант Мерил чуял за версту, и если у Кэт достанет ума, чтобы не досадить своей независимостью слишком большому количеству людей, ей обеспечено большое будущее.

Шелби исполнила свою роль превосходно. Линк свою – еще лучше. У Линка был особый талант – дать каждому собеседнику почувствовать, что именно он – его лучший друг. Природного обаяния ему было не занимать. Шелби с удовольствием наблюдала его флирт с лощеной Шэрон Стоун. Ей вообще нравилось тайком подсматривать за мужем. До чего же сексуальный мужчина!

– Ты сегодня обворожительна, радость моя, – произнес появившийся неизвестно откуда Мерил Зандак и пыхнул сигарой. – Не могу дождаться, когда увижу твое новое творение.

– Спасибо, Мерил, – ответила Шелби и, повернувшись к могущественному владельцу студии, подставила щеку для смачного поцелуя, от которого на коже осталось противное мокрое пятно.

– Нам с тобой обязательно надо сделать что-нибудь вместе, – продолжал Мерил, выпуская клуб сигарного дыма прямо ей в лицо. – Я слышал, в сегодняшней картине ты просто динамит!

– Правда? – сказала она, тайком вытирая щеку тыльной стороной ладони.

– Я хотел устроить частный просмотр, да руки так и не дошли, – засопел Мерил.

– Жаль.

– Нет, так даже лучше, – возразил он и снова обдал ее табачным дымом, одновременно беспардонно заглядывая в вырез декольте.

Шелби невольно шагнула назад и вежливо улыбнулась изящной спутнице Мерила, точной копии Анжелики Хьюстон. С тех пор как несколько лет назад у Мерила умерла жена, его редко видели с одной и той же женщиной больше одного раза. Он менял брюнеток как перчатки, но ни одну не считал достойной официального представления.

– Ну что ж, Мерил, надеюсь, фильм тебе действительно понравится, – произнесла Шелби и снова бросила взгляд на мужа, который теперь оживленно беседовал с Вуди Алленом. Чего-чего, а помощи от него ждать не приходилось.

– Ты чудесно выглядишь, детка, – повторился Мерил.

– Благодарю, – буркнула Шелби, но тут, к ее облегчению, Мерил заметил вплывающую в зал Лолу Санчес и моментально устремился к ней. Его темноволосая спутница покорно потащилась следом.

Штатный пресс-секретарь Шелби, француженка с тугим пучком и вечно поджатыми губами, вдруг возникла рядом.

– Не хотите прямо сейчас побеседовать с репортером из «Пари-матч»? – спросила она.

Шелби качнула головой. Только журналистов сейчас не хватает!

– Завтра, на пресс-конференции, – объявила она.

Француженка еще больше поджала губы.

Дмитрий Сергеевич Мережковский

– Он рано утром улетает в Париж и на пресс-конференции быть не сможет.

ПАСКАЛЬ

Каких-нибудь два года назад Шелби приняла бы любое предложение. Но теперь она научилась говорить «нет».

– Если ему так хочется задать мне свои вопросы, он вполне может задержаться.

I. ПАСКАЛЬ И МЫ. ПАСКАЛЬ И РЕФОРМА

Прежде чем француженка успела ответить, появился Линк и взял жену под руку.

1

– Идем, любимая, – нежно произнес он и подмигнул француженке. – Пора занимать места.

Шелби кивнула, внутри у нее все запело. Сегодня ее вечер, и она была полна решимости получить от него максимум удовольствий!

«Если вам кажется верным и сильным то, что я вам говорю, то знайте, что это говорит человек, который, став на колени, молился и будет молиться за Безграничное Существо, Которому он отдаст все, что сам имеет, а также все, что и вы имеете, для вашей же собственной пользы и для Его Славы»,[1] — говорит Паскаль читателям своим, и, чтобы понять его как следует, это надо помнить: слово его — молитва за тех, кто читает его, кем бы они ни были — умными или безбожниками;[2] за тех, которые не только читают его глазами, но и принимают его сердцем; за тех особенно, которые следуют за его словами: «Посмотрите, как они стонут»[3]

Люди наших дней начали понимать, чем для них может сделаться Паскаль, только во время Великой Войны. «Там, в огне и крови окопов, „Мысли“ Паскаля были как бы нашим предсмертным Причастием», — вспоминает один из его читателей, и другой: «Некогда мы видели вблизи жизнь, вдалеке — смерть, и еще дальше — вечность… Мы теперь на той же высоте, на какой был и ты, наш великий друг, Паскаль». «Ты нас опередил и встретил нас именно там, где ты был нам нужнее всего».[4] Кажется, вернее было бы сказать: мы не «на той же высоте», как Паскаль, а над той же бездною.

ГЛАВА 2

Кэт жила на яхте Мерила Зандака. Яхта была роскошная: красавица длиной девяносто футов, с шестью гостевыми спальнями и штатом обслуги числом в двадцать человек. Шик! Жаль, Джамп не видит, как она сейчас мечется по каюте, завершая последние приготовления.

Быть или не быть христианству? — на этот вопрос никто, за триста лет от дней Паскаля до наших, не ответил так, как он отвечает: «Быть». К будущей вселенской Церкви — необходимому условию для того, чтобы христианство было, никто не приблизил нас так, как приближает он. Если люди наших дней, на пороге второй Великой Войны, все еще не могут понять так хорошо сказанных слов Паскаля, то они, может быть, их никогда и не поймут: быть или не быть христианству? — значит быть или не быть человечеству, заслуживающему это имя.

Кэт придирчиво оглядела себя в зеркало и осталась довольна. Фирменные джинсы на бедрах, оставляющие открытым упругий живот с недавним приобретением – бриллиантовым пирсингом в пупке; черная коротенькая маечка с изображением «Роллинг Стоунз»; золотые цепочки и крестики на шее и большие золотые цыганские серьги в ушах.

Чтобы понять как следует, чем мог бы сделаться Паскаль для нашего времени, надо знать, чем он был для своего. В XVII веке во Франции борются, как два течения в водовороте, две религиозные силы — внешняя, от Лютера и Кальвина, против католической Церкви идущая Реформа, и внутренняя, в самой Церкви происходящая Антиреформа.[5]

Возможно, ее наряд не вполне соответствовал обычным представлениям о том, в каком виде надо являться на кинофестиваль, ну и черт с ними, зато ей так удобно. Кэт в жизни не носила платьев и теперь не будет! Жаль только, что Джамп со своей группой сейчас на гастролях в родной Австралии, а без него она всегда чувствовала себя беззащитной.

2

Всякий раз, как она куда-нибудь шла одна, ее одолевали мужики. При этом мужское внимание ей нисколько не льстило. Кэт по натуре была однолюбкой, и, несмотря на независимый характер, Джампа ей сейчас очень недоставало. Они вообще все делали вместе. По крайней мере, так было до тех пор, пока не начался стремительный взлет ее карьеры, а Джамп не пустился в свои гастроли. Она, конечно, ничего не имела против, ведь именно к этому они и стремились, а после успеха саундтрека к фильму Джамп и вовсе стал нарасхват. Выступление в начале концерта легендарной рок-звезды Криса Феникса в качестве разогревающей группы стало для Джампа и его товарищей настоящим прорывом. Они ликовали. Кэт радовалась за мужа, что не мешало ей сегодня жалеть о том, что его нет рядом.

Янсений и Сен-Сиран

В дверь постучали, и показалась голова учтивого помощника Мерила Зандака по имени Джонас Браун.

В 1611 году, в Париже, в Латинском квартале, встретились и больше чем подружились, — сроднились, как роднятся люди в одной великой цели, два молодых богослова — фламандец Корнелий Янсений (Cornelius Jansenius) и француз Жан дю Вержье (Jean Duvergier). Падшее христианство восстановить — такова была их цель, а средства те же, что у Лютера и Кальвина, — вернуться к христианству первых веков, но не уходя из католической Церкви, как те, а, оставаясь в ней, совершить дело Реформы. Ближе все-таки были они к Лютеру и Кальвину, чем этого хотели, потому что путь к первым векам христианства был и у них тот же, как у тех, — св. Августин.

– Катер готов, мы можем ехать, – сообщил он.

– А где Мерил? – спросила Кэт, с удивлением глядя на Джонаса – полную противоположность его громогласного и не слишком воспитанного босса. Во-первых, Джонас был молодой, наверное, еще и тридцати не исполнилось, а во-вторых, вполне симпатичный, хотя и не в ее вкусе.

«Я никому в мире не смею сказать того, что думаю… согласно с учением св. Августина, о великом разделении взглядов нашего времени… о Благодати и Предопределении, потому что боюсь, как бы и со мною не сделали в Риме того же, что с другими (т. е. отлучили от Церкви)… Но совесть не позволяет мне предать истину», — пишет Янсений в 1621 году другу своему, дю Вержье, и начинает письмо важным признанием: «Мне опротивел св. Фома Аквинский, после того как я напитался св. Августином».[6] Основа и утверждение всей католической Церкви — св. Фома Аквинский; этого Янсений не может не знать, но вот все-таки хочет заменить его тем, что в мистерии двух великих ересиархов, Лютера и Кальвина, против Церкви было сокрушившим стены ее тараном — св. Августином, понятым так же точно, как его понимают и те два ересиарха. Прав был отчасти король Людовик XIV, когда, почти отличая Янсения от Лютера и Кальвина, хотел искоренить обе «ереси» как два опаснейших восстания на государство и Церковь.[7]

– Мистер Зандак уже отбыл, – ответил Джонас. – И просил меня передать, что увидится с вами на премьере.

3

– Хотите сказать, я одна туда пойду? – застонала Кэт. Ей было страшно даже подумать о том, как она войдет в этот зал.

«Августин» Янсения. Древнее и новое пелагианство. Ne evacuata sit crux

– Я буду с вами, – успокоил Джонас.

– Не понимаю, зачем я ему там нужна, – проворчала она и потянулась за своей сумочкой с бахромой.

Тридцать лет трудился Янсений над огромной книгой о св. Августине, «Учение св. Августина о здравии, болезни и лечении природы человеческой, против Пелагия».[8] Десять раз перечитал все творения, и книги против Пелагия — тридцать раз. «Счастлив был бы я, — говорил он, — провести всю мою жизнь на пустынном острове наедине со св. Августином».[9] Только накануне смерти в 1636 году, в сане епископа Ипрского (evêque d\'Ypres), кончил книгу, но не успел увидеть ее напечатанной.

– Мистер Зандак считает, что для вас очень важно показаться на публике, – объяснил Джонас и, прищурившись, оглядел ее наряд. – Вы так пойдете? – спросил он с откровенным неодобрением.

Главная цель книги — обличение Пелагиевой ереси. Чтобы понять религиозное действие Янсения в XVII веке, надо вспомнить, чем была ересь Пелагия за двенадцать веков христианства, от V века до века XVII, и в скрытом виде, под многими личинами, — до наших дней.

– Нет! – огрызнулась она. Не хватало еще, чтобы все, кому не лень, критиковали ее стиль в одежде. – Я собираюсь переодеться в черную униформу от Прада, чтобы выглядеть в точности как вы.

Человек у Бога — «не раб, а свободный», учит Пелагий. «Богом самим освобожден человек, получив дар свободной воли». Вместо «первородного греха» — «первородная невинность». «Люди все рождаются такими же невинными, как первый человек в раю». «Что же такое первородный грех», наследие Адама? Только «Измышление двух еретиков, Августина и Манеса», учивших, что мир создан не Богом, а «Противобогом» — дьяволом.

– Да я же ничего не говорю… – пробормотал он.

– Как раз говорите, – возразила Кэт и легкомысленно добавила: – Все в порядке, у меня лично насчет наряда сомнений нет. А визы начальства, мне кажется, не требуется.

«Всякий грех частен и личен; он относится лишь к человеку, а не к человечеству», — учит Пелагий. Всякий человек может сделаться «безгрешным святым», сам, один, одною «свободою воли». Что же такое Благодать? Только «познание Христа» и «подражание Христу» в нравственной жизни, в добрых делах.[10] «Все учение Христа есть учение нравственное прежде всего», мог бы сказать Пелагий вместе с Кантом.[11] В последнем анализе это означает: Христос жил для всех нас; Он умер; Он воскрес (если, конечно, это произошло) ни для кого, ни для чего; людям не нужен Сын Божеский, распятый на Кресте. Им нужен Человек-Христос до и без Креста. Пелагий не доходит до этого последнего заключения; и Кант тоже нет; во всяком случае, он не формулирует его так. Тем не менее, кажется, что устарелое христианство наших дней, от которого отняли кровь Иисуса, которое насквозь рационализировало, стерилизировало страсть Креста, представляет собою не что иное, как Пелагианство, дошедшее до своего последнего заключения.

– Тогда едем, – не моргнув глазом, ответил Джонас. – Мистер Зандак не любит ждать.

– Слава богу, вы со мной, – съязвила Кэт. – Не хотелось бы мне стать единственной причиной его недовольства.

Если человек изначально свободен, то ему не нужен Освободитель Сын Божий; если человек может сам спастись, то ему не нужен Спаситель. Убыль первородного греха есть убыль Искупления — то, чего так боялся ап. Павел: «Да не упразднится Крест, ne evacuata sit сrux».

Лола заприметила Линка, как только он вошел в зал. Черт! Ей позарез нужно произвести на него впечатление! Впрочем, разве можно остаться равнодушным к тому, как камеры вспыхивают ради нее одной, а репортеры наперебой добиваются ее внимания?

Пускай Линк Блэквуд и женат на кинозвезде, но в данный момент самой главной звездой является она, Лола Санчес. Никто не может сравниться с ней в эффектности и сексуальности.

Если бы врачу сказали, что черное чумное пятно — только синяк от ушиба — завтра заживет, — то врач почувствовал бы то же, что Августин, когда ему сказал Пелагий, что первородный грех — ничто. Это же чувствует Янсений так же, как друг его, некогда Жан дю Вержье, а теперь аббат Сен-Сиран (под этим именем он принял священство). Замечательно то, что за год до смерти Янсения и за четыре года до появления «Августина» (1640) вышла в свет та книга Декарта, «Речь о методе» («Discours de la Méthode»), которая начинает путь всей новой философии к «упразднению Креста».[12]

Это совсем не то, что было в прошлый раз, когда судьба свела ее с Линком Блэквудом впервые. Да, с тех пор многое изменилось.



Шестью годами ранее

Чувствуют оба, Сен-Сиран и Янсений, что дух Пелагия разлит, как чумная зараза, в воздухе, которым дышат люди не только в миру, но и в Церкви. Чтобы вернуть в нее человеческие множества, уходящие за Лютером и Кальвином, Орден Иезуитов облегчает и опустошает христианство от его драгоценной тяжести-трудности: «Много званых, мало избранных»; узкий и кремнистый путь Царства Божия делается «широким и бархатным».[13] Сен-Сиран и Янсений, оба видят, что путь, по которому следует Церковь, как и мирской путь, в одинаковой степени ведут к «упразднению Креста».

Лючия Кончита Санчес. Красивая девушка восемнадцати лет. Безуспешно мечтающая стать актрисой, певицей или танцовщицей. Днем она работает официанткой, а по ночам крутит пластинки – помогает своему дружку диск-жокею Карл осу, который три ночи в неделю работает в одном голливудском клубе. У Лючии длинные каштановые волосы до поясницы и соблазнительная фигурка. Она живет в Силверлейке со своей матерью Клодин, наполовину негритянкой, наполовину индианкой, и развратником-отцом Луисом Санчесом, в прошлом – боксером средней руки, который мнит себя неотразимым мужчиной. У Лючии две старших сестры, Изабелла и Сельма, обе замужние, и безработный шалопай-братец по имени Луис-младший, не имеющий иной цели в жизни, кроме как стать таким же кобелем, как его отец.

Лючии не терпелось свалить из этого дома.

В школе ей особенно удавалось пение, танцы и драматическое искусство. Сцена была ее страстью, и, едва окончив школу, она двинулась на поиски своего счастья. В силу природного честолюбия Лючия твердо решила пробиваться в шоу-бизнес. Проблема заключалась в том, что ее услуги оказались никому не нужны. Даже агента себе она найти не могла. «У тебя национальность слишком бьет в глаза», – твердили ей.

Правоверные католики не только XVII, но и XX века, обвиняют Сен-Сирана и Янсения в «заговоре» против Римской Церкви; хуже Лютера и Кальвина эти два согретые на груди Церкви змия; Кальвин и Лютер нападают на Церковь извне, а Сен-Сиран и Янсений хотели взорвать ее изнутри, как бы адскую машину подложили под Святейший Престол.[14] Как бы ни были эти обвинения ложны или преувеличенны, кажется, в них есть и доля правды, потому что положение этих двух внутренних преобразователей между двумя огнями—двумя Церквами, протестантской и католической, — в самом деле, противоречиво и двусмысленно. Верно сказал кто-то об одном из учеников Янсения (Antoine Arnauld le Jeune): «Кулаками защищался он от Кальвина»; то же можно бы сказать и о самом Янсении.[15] Если ночью, один в келье своей, Сен-Сиран хотел читать книги Кальвина, то сначала изгонял из них Нечистую Силу заклинаниями, так же как это делают с бесноватым, — вспоминает очевидец.[16] Но ни кулаками, ни заклинаниями не защитить внутренней Реформы от внешней, потому что главный религиозный опыт обеих — тайна Предопределения: «Много званых, мало избранных» — один и тот же. Верно кто-то сказал и о самом Янсении: «Он читал св. Августина сквозь очки Кальвина».[17] Можно бы сказать то же и о Сен-Сиране. «Кальвин думал хорошо, только говорил плохо», — заметил однажды он сам в откровенной беседе с другом своим, св. Венсеном де Поль.[18]

Национальность? Насколько она могла судить, внешность у нее была броская, знойная. Гладкая кожа с оливковым отливом. Роскошная фигура. Пусть она и не подходит под категорию голливудских куколок, зато у нее есть свой стиль!

Как соединить две Церкви, протестантскую и католическую, в единой Церкви, Вселенской или, говоря языком Паскаля, как «согласовать две противоположные истины», — этот вопрос, может быть, сами того не сознавая и не желая, Сен-Сиран и Янсений только поставили, но на него не ответили. Ответил Паскаль.[19]

После многочисленных отказов и не имевших продолжения прослушиваний, на которые ей ценой больших усилий удавалось прорваться, Лючия попытала счастья в модельном агентстве.

4

– Слишком толстая, – объявила свой приговор тощая стервозная особа с ножками-спичками и без малейшего намека на ягодицы.

Начало Пор-Руаяля

Толстая?! Ну и ну! Только потому, что она не вписывается в голливудские каноны, где все помешаны на худобе? Тем не менее Лючия села на диету и стала отказывать себе в жареной курочке в виртуозном исполнении Клодин и блинчиках с острой начинкой, обожаемых отцом.

В очень глубокой, болотистой долине речки Шеврезы, хотя и вблизи от Парижа и Версаля, но в месте глухом, диком и мрачном, находилась древняя, основанная бенедиктинским орденом в начале XIII века маленькая женская обитель, Пор-Руаяль. К первым годам XVII века пришла она в такой упадок, что в ней оставалось только двенадцать монахинь под началом шестнадцатилетней игуменьи, Анжелики Арно (Arnauld). Сестры были большею частью молодыми девушками из богатых и знатных семейств, близких ко двору, потому что в тогдашнем светском обществе монастырская жизнь входила в моду. Место было печальное, но сестры жили весело. С часто приезжавшими к ним из Парижа и Версаля молодыми людьми гуляли в рощах, пели, играли на лютнях, плясали и, вместо молитв, читали любовные повести.[20] Были, как те неразумные девы, что вышли ночью навстречу жениху, не налив в светильники масла.

Родители решили, что дочь сошла с ума. Как-то раз отец усадил ее перед собой и объявил, что у нее нет никаких шансов пробиться в шоу-бизнес, а учитывая ее приличные результаты по математике, ей было бы лучше поискать работу в каком-нибудь достойном банке по примеру Сельмы. Там она вполне может рассчитывать на карьерный рост.

Вдруг все изменилось. В 1608 году странствующий капуцин, брат Базижель, забрел однажды в обитель и проповедовал. Это был недостойный монах, выгнанный из монастыря за дурную жизнь, но человек не дурной, а только очень слабый: все грешил и каялся, и снова грешил, но, как бы низко ни падал, не терял надежды, что Бог подымет его когда-нибудь уже не на время, а навсегда. Каждый раз, когда после покаяний проповедовал, он делал это так хорошо, что слушатели его, хотя и знали, какой он грешный человек, умилялись и каялись вместе с ним, и чудо Благодати совершалось над ними тем очевиднее, чем орудие было недостойнее.

– Работа официанткой тебя никуда не выведет, – заключил Луис.

То же случилось и в Пор-Руаяльской обители. Слушая, как брат Базижель проповедовал, сестры каялись и плакали, потому что слышали полуночный зов: «Вот Жених идет, выходите навстречу Ему!» — и видели, что светильники их гаснут.

Можно подумать, что бокс – это пример выдающейся карьеры! Все, чего добился Луис Санчес, это два разорванных уха, шрамы по всему лицу и хромота на всю жизнь. Однако это не мешало женщинам вешаться ему на шею.

Плакали все, кроме Анжелики: широко раскрытыми глазами она смотрела на проповедника так, как будто видела за ним Кого-то другого, ужасного или желанного. «Это был мой первый взгляд на Бога, и Его — на меня», — вспоминает потом.[21]

Зато мать у Лючии была настоящая красавица: экзотические черты лица, волосы по пояс, соблазнительная фигура, прекрасно сохранившаяся даже после четырех родов.

Лючии нравилось думать, что в плане внешности ей досталось от родителей все лучшее. У нее были мамины длинные ноги, выразительный зад и густые каштановые волосы, а от папы она переняла слегка приплюснутый нос, томные карие глаза и полные губы. «Губы, созданные для любви! – любил говаривать Луис. – В нашей семье они правят бал».

С этого дня все монастырские правила св. Бенедикта — посты, молитвы, бдения, умерщвления плоти, общность имущества — были восстановлены с точностью. Правила начала соблюдать одна игуменья, не принуждая к сему сестер, но пример ее был так заразителен, что все они присоединились к ней, потому что святым огнем Благодати душа от души зажигается, как свеча от свечи.[22]

5

«Да уж, – подумала Лючия, – твои-то губищи во всем квартале правят бал».

Скоро дошли до Парижа слухи о том, что произошло в Пор-Руаяле, и когда отец Анжелики, королевский адвокат в Парламенте, Антуан Арно Старший узнал, что в обитель не допускается никто даже из самых близких родных, то обеспокоился, потому что нежно любил дочь свою, и одна мысль о том, что она не захочет видеть его, была ему так нестерпима, что он решил тотчас ехать в Пор-Руаяль, чтобы убедиться, что слухи, до него дошедшие, — ложны.

В семействе Санчесов не было принято вести откровенные разговоры о сексе. Все знали о проказах Луиса, но никто о них не говорил. Когда Лючия подросла настолько, что до нее стали доноситься сплетни о похождениях отца, она испытала настоящий шок. Ее всегда поражало, что Клодин, отлично осведомленная о неверности мужа, не только все ему прощает, но даже и словом не попрекнет.

Как только Лючия достигла половой зрелости, от парней не стало отбоя. Они балдели от ее пышных грудей, великолепной задницы и природного кокетства, унаследованного от отца.

Наглухо запертые ворота в монастырский отель увидел Арно, когда вышел из кареты, в которой приехал с женой, сыном и двумя дочерьми. Не было кругом ни души, так что некому было велеть, чтобы отперли. Долго стучали в двери, но не было ответа. Наконец, чуть-чуть приоткрылось маленькое слуховое оконце в воротах и мелькнули в нем два глаза, такие чужие, далекие, что отец сначала не узнал, что это глаза дочери, а когда узнал, то сердце у него болезненно сжалось. Голос услышал еще более далекий, хотя и говоривший ему на ухо. Долго не мог понять, что она говорит; наконец понял, что просит его войти в соседнее с воротами, но вне монастырских стен, маленькое здание, где находится комната для приема гостей. И когда он это понял, то вся кровь прилила ему в голову, и лицо у него побагровело так, что сын испугался, как бы с ним не сделался удар. Кинулся сын к оконцу, но оно уже захлопнулось. Снова начал изо всей силы стучать кулаками, ногами; но ворота были крепкие, железные; замки и засовы на них были огромные, точно крепостные или тюремные. Руки, ноги отбил так, что уже не мог стучать; только в бессильной ярости кричал и бранился площадною бранью. «Отцеубийца!» — крикнул сын не своим голосом, и что-то послышалось ему в этом слове такое страшное, что вдруг замолчал, оглянулся и увидел, что отец входит в то маленькое здание, где находилась приемная.

– Не вздумай уступать! – предупредила мать, грозя ей пальцем. – Пусть смотрят, пусть сходят с ума, пусть умоляют.

Когда Арно вошел в комнату, то увидел лицо дочери за решеткой, разделявшей комнату на две половины: одна — для тех, кто в миру погибает, а другая — для тех, кто у Бога спасается. Двигая ногами с трудом, как это бывает во сне, когда кажется, что на ногах стопудовые гири, подошел к решетке и приложил к ней лицо. Что-то говорил дочери, и она ему, но что именно, не могли вспомнить потом или не хотели от муки. Это были те слова, что проходят по сердцу, как острые ножи по телу, и режут сердце больнее, чем ножи. «Лучше бы она умерла», — подумал он, закрыл лицо руками и горячо заплакал, как маленький обиженный ребенок.

Стоит уступить – сама же жалеть станешь. Ты же не хочешь, чтобы у тебя в животе завелся ребеночек?

«Батюшка», — тихо вскрикнула она, протянула руки к нему и упала без чувств.

Этих грозных предостережений хватило, чтобы надолго отбить у Лючии охоту к сексу, пока в шестнадцать лет она не влюбилась в хулигана-рэпера, жившего на соседней улице, и после нескольких месяцев совместной жизни не умудрилась-таки забеременеть. Клодин пришла в такое бешенство, что несколько недель не разговаривала с дочерью. Луис отнесся к ситуации с большим пониманием. Он отвез Лючию в местную больницу на аборт. Сельма тоже поехала. Это был один из худших дней в жизни Лючии.

Старшая сестра Морель — та самая, что не хотела отдать ключа от собственного, любимого садика; «собственным» все называли его, и очень сердилась после того, как объявлена была, по уставу св. Бенедикта, общность имения, — говорила матери-игуменье, когда сестры привели ее в чувство: «Что ты сделала, мать, что ты сделала! Разве можно так поступать с отцом? Беги же, беги к нему скорее, пока он еще не уехал».[23]

После этого опыта она зареклась заниматься сексом и стала ограничиваться его оральной разновидностью, да и то лишь тогда, когда парень ей действительно нравился.

«Я сделала то, что Он велел», — ответила она, и поняла все, что «Он» — Христос, и вспомнили:

С Карлосом оральный секс приобрел взаимный характер, и хотя, задирая ей юбку и лифчик на заднем сиденье своего авто, он всякий раз умолял ее пойти дальше, Лючия стояла насмерть. Больше абортов она делать не станет. Лючия Кончита Санчес извлекла урок из своих ошибок.


Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником (Лука, 14:26).


Однажды Карл ос сообщил, что его пригласили в качестве диск-жокея на одну классную вечеринку в Бель-Эйр, и хорошо бы она ему помогла. В первый момент от восторга Лючия лишилась дара речи. Бель-Эйр! Это же значит войти в мир богатых и знаменитых! Может, ее наконец заметят? Может, она хотя бы познакомится с каким-нибудь агентом, который согласится представлять ее интересы?

«Слушайте все! Был отцом моим доныне Пьетро Бернардоне; но вот, я отдал ему все, что от него получил, и теперь уже не могу сказать свободно: не отец мой Пьетро Бернардоне, а Господь Небесный мой Отец!» — на этих словах св. Франциска Ассизского основано было одно из величайших дел человеческих — Братство Нищих.[24] И на словах Анжелики Арно: «Я сделала то, что Он велел», основано было бы дело не меньшее, если бы люди не поторопились его разрушить.

Но Карлосу своего восторга она не показала. Карлос был несколько флегматичный по натуре парень с длинными засаленными волосами и неряшливой внешностью рок-звезды. Музыка была его стихия: он мастерски умел свести воедино звуки, которые все жаждали услышать. Все их друзья говорили, что у Карлоса большое будущее.

6

Прием давал мега-продюсер Фредди Крейн в своем величественном особняке в верхней части Бель-Эйр. Надо было подниматься в гору по длинной извилистой дорожке, с обеих сторон обсаженной пальмами.

Лючия сидела рядом с Карлосом в его навороченном серебристом «Мустанге» 1968 года и упивалась каждым мгновением. Прибыв на место, она тут же принялась помогать ему в установке оборудования, жадно впитывая атмосферу. Повсюду сновала прислуга, бармены и официанты – шла подготовка к вечернему торжеству. Вокруг гигантского бассейна с черным дном стояли сотни парадных свечей в изысканных хрустальных канделябрах, на каждом столе в центре – роскошный букет, белые с серебром скатерти и салфетки черного шелка. Она пыталась запечатлеть в памяти каждую деталь, чтобы потом рассказать маме, Изабелле и Сельме.

В восхищении от увиденного Лючия изо всех сил старалась сохранять невозмутимый вид и перебирала обширную фонотеку своего приятеля, рассортировывая компакт-диски по аккуратным стопкам. Карлос в этом отношении был весьма привередлив и любил, чтобы все было на своем месте.

Временами Лючия начинала мечтать о том, как выйдет замуж за Карлоса, если в обозримом будущем не прорвется в шоу-бизнес. Тот сгорал от желания по-настоящему затащить ее в постель, и она знала, что ей не составит труда при желании склонить его к браку.

Чем, собственно, плохо выйти замуж за Карлоса?

Может, и ничем.

Лет через пятнадцать после возрождения, основанная в 1608 году сестрой Анжеликой община Пор-Руаяльского монастыря выросла так, что места для нее уже не хватило в старых зданиях Шеврезской долины, в «Пор-Руаяле-на-Полях», как называли первую обитель, и в 1625 году основана была вторая — «Пор-Руаяль-в-Париже».[25] Слава обеих прошла по всей стране. Всемогущий кардинал — Ришелье — понял, что надо считаться с ними, как с новою силою, в делах правления. Просвещеннейшие люди Франции — богословы, законоведы, философы, ученые, писатели, вельможи — делались друзьями Пор-Руаяля. Некоторые из них поселялись в Шеврезской долине, строили у стен тамошней обители дома и жили в них, как отшельники. Осушали болота, проводили каналы, возделывали поля и виноградники. Многие работали своими руками — пахали, сеяли, жали, косили и занимались ремеслами. Те, кто впервые посещал Пор-Руаяль, изумлялись невиданному зрелищу: знатные и богатые люди в одежде крестьян и рабочих, с топорами и пилами, с лопатами и косами. Герцог де Лианкур (Liancourt), тоже один из «отшельников», встречаясь где-нибудь в лесу или в поле с крестьянином, первый снимал шляпу и с самой изысканной вежливостью кланялся ему и спрашивал спутника: «Кто это? Не один ли из здешних господ?»[26]

Как только съехались гости, голова у Лючии пошла кругом. Вокруг нее мелькали лица, хорошо знакомые по развлекательным журналам, которые она регулярно покупала и с жадностью проглатывала. Может, это была игра ее воображения, но с какого-то момента ей начало казаться, что Фредди Крейн то и дело поглядывает в ее сторону. Фредди был крупным, мешковатым дядькой с неопрятной рыжеватой бородой и маленькими поросячьими глазками, к тому же старый, за пятьдесят, то есть по меньшей мере на десять лет старше ее отца.

Главным очарованием этой новой Фивиады было для людей, утомленных городскою искусственной жизнью, это возвращение к природе, о котором мечтал Монтень и будет мечтать Руссо.

Ради особого случая Лючия сегодня надела коротенькую юбочку из искусственной кожи (настоящую ей было не потянуть) и белую коротенькую футболку, сквозь которую превосходно просматривалась ее пышная грудь в тонком бюстгальтере, нисколько не скрывающем торчащие крепкие соски. Длинные каштановые волосы спускались до бедер – Лючия не стригла их с восьми лет.

Днем «отшельники» работали, а вечером вели беседы о глубоких тайнах веры или о новых открытиях в любимых ими науках — математике, физике, механике — о «вихрях» Декарта или «монадах» Лейбница.[27]

Она знала, что выглядит на все сто. Парочка официантов уже вилась вокруг, выпрашивая телефон. Она немного поболтала с ними, но вежливо отказала, хотя в душе ей льстило такое внимание.

Если для одних это было только мимолетной забавой и прихотью, то для других — началом новой жизни — того, что навсегда решало их судьбу. Это поняли два великих святых, Франциск де Саль (François de Sales) и Винсент де Поль (Vincent de Paul), друзья Анжелики Арно, и благословили Пор-Руаяль.[28]

Волнообразными и несколько провокационными движениями Лючия пританцовывала в такт музыке, которую ставил Карлос. Да, Фредди Крейн определенно обратит на нее внимание, хотя и был окружен целым цветником белокурых красоток. Еще в начале вечера один из официантов (тоже мечтающий о сцене) дал ей список гостей. Судя по всему, Фредди Крейн специализировался на высокобюджетных приключенческих фильмах и работал со всеми суперменами американского кино от Иствуда до Шварценеггера. «Это твой шанс, – заверил ее официант. – Одно его слово – и ты уже снимаешься. Не упусти его!»

Было здесь и еще одно очарование — святая тишина пустыни и такая в ней тихая радость, какой нельзя было найти больше нигде. «Мы всегда радовались, — вспоминает один из отшельников. — Наши сердца полны были такой радостью, что и лица наши ею светились. Я никогда не присутствовал на таком празднике».[29]

– Нет уж, спасибо, – ответила Лючия. Она хоть и мечтала прославиться, но не такой ценой.

7

Было уже почти двенадцать, когда она увидела, как входит Линк Блэквуд. Линк Блэквуд! Ее любимый актер! Все фильмы с его участием она смотрела не меньше трех раз. Лючия не могла поверить своим глазам.

После Анжелики Арно сделал больше всех для Пор-Руаяля аббат де Сен-Сиран. Он понял, какою силою могла бы сделаться эта обитель в борьбе с торжествующим в миру и в Церкви духом Пелагия — опустошением христианства, «упразднением Креста».

Она ткнула локтем Карлоса, но тому было в высшей степени наплевать. Карлоса кинозвезды совсем не интересовали, он был помешан на своей фонотеке и на драгоценном «Мустанге», слегка покуривал травку и любил оральный секс.

– Смотри, кто идет! – возбужденно зашипела Лючия.

Что такое Сен-Сиран как религиозная личность, трудно понять до конца, потому что свидетельства о нем, даже иногда от одного и того же лица идущие, слишком противоречивы. В 1639 году св. Винсент де Поль, после пятнадцатилетней дружбы с Сен-Сираном, говорит о нем почти как о святом человеке и вернейшем сыне католической Церкви, а через десять лет — как о злейшем еретике, замышляющем «совершить переворот в Церкви, чтобы подчинить ее себе».[30] «Это прекрасный человек, — говорит о нем Ришелье, только что посадив его в тюрьму Венсенского замка, — а все-таки Церковь и государство должны мне быть благодарны за то, что я сделал… потому что аббат Сен-Сиран проповедует опасное учение, которое может произвести смуту и разделение в Церкви, а я всегда был убежден, что все порождающие смуту в Церкви порождают ее и в государстве, и, следовательно, я оказал им обоим важную услугу, предупредив такую смуту».[31] «Нет больше Церкви вот уже пять или шесть веков, а то, что нам теперь кажется Церковью, лишь куча грязи, только грязная лужа (bourbe)», — сказал однажды Сен-Сиран другу своему, св. Винсенту де Поль.[32] Если это сказал не на ветер, что слишком не похоже на Сен-Сирана, то в чем-то Ришелье да прав, рассматривая доктрину как опасную. Но, может быть, и Анжелика Арно была в чем-то права, сделав Сен-Сирана духовником Пор-Руаяля, в чем-то прав был и тот духовный сын его, который «видел в нем одно из самых живых подобий Иисуса Христа».[33]

– Стой спокойно, – ответил Карлос с раздражением. «Да не могу я стоять спокойно! – хотелось крикнуть Лючии. – Это же Линк Блэквуд, журнал „Пипл“ недавно признал его самым сексуальным из всех ныне живущих мужчин планеты! Как я могу оставаться спокойной?»

У нее перехватило дыхание, накатил благоговейный ужас. На приеме было много других знаменитостей, но для Лючии они утратили всякий интерес. Линк Блэквуд затмевал всех.

Чтобы понять, хотя бы только отчасти (совсем понять нельзя), это противоречиво-двойственное в религиозной личности аббата Сен-Сирана, надо вспомнить то, что Гёте говорит о «демоническом» — «той загадочной силе, которую все чувствуют, но никто не может объяснить» и которая сказывается в разнообразнейших явлениях всей видимой и невидимой природы. «Сила эта накидывается охотнее всего на великих людей и любит сумеречные века». «Демоническое бывает всегда (durchaus) положительно творческим», — утверждает Гёте.[34] Но, кажется, вернее было бы сказать, что здесь та сумеречная область, где свет борется с тьмой, творческое — с разрушительным. «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей», — по глубокому слову Достоевского.

Она не спускала с кумира глаз, отмечая про себя каждое его движение. Вокруг него сразу образовался целый рой женщин-блондинок с силиконовой грудью, неестественно взбитыми волосами и белозубыми американскими улыбками. Но на Линка это как будто не производило особого впечатления. Он с царственным видом сидел за столиком на краю бассейна и потягивал виски. Вскоре к нему подсел Фредди Крейн, с которым была свита из еще нескольких ослепительных красавиц. Фредди без конца похлопывал Линка по плечу и заходился смехом.

Кажется, в аббате Сен-Сиране, точно так же как в духовном брате-близнеце его, Кальвине, от которого он все открещивался и никак не мог откреститься, в высшей степени присутствовала эта загадочная сила «демонического». Сен-Сиран очень скрытен, может быть, потому, что сам чего-то не понимает и страшится в себе и от людей хочет это непонятное скрыть. Но ученик его, последний великий богослов и философ Пор-Руаяля, Пьер Николь (Pierre Nicole, 1625–1695), откровеннее учителя. Как борется в Сен-Сиране святое и темное, творческое и разрушительное, можно видеть по религиозному опыту Никóля.

Лючия ритмично двигалась под музыку, чувствуя, что являет собой весьма притягательное зрелище. Музыка ее раскрепощала. Она заметила, как Фредди пихнул Линка в бок и кивнул на нее. Оба уставились. Лючия украдкой взглянула на Карлоса – ничего. А у нее учащенно забилось сердце: вдруг ее наконец заметили! Через несколько минут Линк Блэквуд поднялся со стаканом в руке и указал на нее одной из девиц.

Жертва Голгофы совершилась не за всех людей, а только за «предопределенных», «избранных»; если этого учения Лютера, Кальвина и Янсения Николь не отрицает, то сомневается в нем так, что правоверные янсенисты, может быть, недаром подозревают его в «ереси». «Слово Божие озаряет всех приходящих в мир», — учит Николь. «Некогда посеянное Богом в человеке семя добра все еще сохранилось в нем… Как бы ни было искажено лицо человека первородным грехом — черты Лика Божьего уцелели в этом лице… Если цельное здание было сверхъестественным (человек до греха), то развалины его остаются такими же (человек в его теперешнем состоянии)»[35] Есть Благодать у простых добрых людей и даже у язычников.[36] Отблеск лица Божьего светится во всяком добром человеческом деле. И чаша холодной воды может быть подана жаждущему только во имя Христа.

Девушка кивнула, обошла бассейн и приблизилась к Лючии.

Вывода из всего этого Николь не делает, но сделать его легко: Лютер, Кальвин и Янсений заблуждаются, думая, что Христос умер не за всех людей, а только за «избранных» и что в нужной для спасения Благодати отказано бесчисленному множеству душ.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – ответила Лючия. Было ясно, что девицу прислали с каким-то поручением.

Но все это — в «дневной душе» Николя, в его сознании, а в «душе ночной», под сознанием — иное. Вот какие страшные сны наяву посещают его: «Мир подобен огромному застенку, где бесчисленному множеству палачей, терзающих жертвы свои и пребывающих во власти своей ярости, ведено щадить только очень немногих из этих несчастных… и их мучают, и только немногим из них ведено спасти жизнь. Но даже и эти не могут быть уверены, что их пощадят. Они боятся смерти, которая постоянно окружает их, боятся людей вокруг них, видя в них отражение смерти. Они не в состоянии различить, кого из этих людей они должны бояться и кого нет… и проводят всю жизнь, ужасаясь и утопая в крови пытаемых братьев своих».[37] А вот и другое видение мира, созданного Всеблагим: «Темная комната, вся наполненная спящими змеями… а на них спит человек… и змеи не жалят его… Вдруг открывается окно, яркий свет падает в комнату, и змеи, проснувшись, накидываются на человека и жалят его, и терзают».[38]

– Я Зара Лайт, – представилась та с отчетливым британским акцентом. – А тебя как зовут?

«Бог хранит для нас великие искушения, в которых мы уже не знаем, не дьявол ли Бог, и не Бог ли дьявол», — говорит Лютер.[39] Этого не скажет Николь, но, может быть, нечто подобное чувствует в страшных снах своих наяву. Кажется, эти сны навеяны на него Сен-Сираном, учителем его, а не Сен-Сирана — Кальвином.

– Лючия.

– О\'кей, Лючия, – быстро проговорила Зара. – Тебе сегодня везет. Линк и Фредди приглашают тебя выпить.

Бог разделяет все человечество на две неравные части — одну, неизмеримо меньшую, — не по заслугам наверное спасающихся, и другую, неизмеримо большую, — наверное без вины погибающих, — учит Кальвин и сам признается: «Этот приговор Бога ужасен (decretum quidam horribile fateor)».[40] «Ужас больше, чем вера (terrorem potius quam religionem)», — скажет Паскаль[41] об этом учении Лютера, Кальвина, Янсения, а может быть, и Сен-Сирана, чья духовная дочь, Анжелика Арно, почти святая, говорила перед смертью: «Я чувствую себя, как у подножия виселицы осужденный злодей, который ждет, чтобы приговор над ним был исполнен. Я думала всю жизнь о смерти, но это — ничто по сравнению с тем, что я думаю и чувствую сейчас».[42]

– Правда? – задохнулась девушка.

Сен-Сиран, духовный отец Анжелики, умер задолго до нее, но если бы и жив был, то не мог бы ей помочь ничем, потому что в жизни чувствовал почти то же, что она в смерти. «Благ Господь», — говорит св. Винсент де Поль. «Страшен Господь», — говорит Сен-Сиран.[43] «Что для тебя главное в Боге?» — спросили однажды Янсения, и он ответил: «Истина». Св. Франциск де Саль ответил бы: «Любовь».[44] А что ответил бы Сен-Сиран? Если верно, что в религиозном опыте есть нечто «демоническое», то у него было бы два ответа: то «Любовь», то «Ужас».

– За этим меня и прислали, – подтвердила Зара. Она была симпатичная девушка с темными кудряшками.

8

– А когда? – уточнила Лючия.

Эту «демоническую» двойственность преодолевает Паскаль. «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх». Что это значит, понял Паскаль. «Бог, устраивая все в тишине (любви), влагает веру в человеческий ум разумными доводами, а в сердце — Благодать; делать же это силой и угрозами — значит внушать людям не веру, а ужас (terrorem potius quam religionem)».[45] «Иисус Христос — Искупитель всех… Когда вы (ученики Лютера, Кальвина и Янсения) учите, что Христос умер не за всех… вы доводите людей до отчаяния… вместо того, чтобы приводить их к надежде».[46]

– Прямо сейчас, – ответила Зара, закатив глаза. – Неужели не понятно?

Все «демоническое» в человеке совершается под знаком Двух, а все Божественное — под знаком Трех. «Две в человеке борющиеся противоположные низшие истины» примиряются в Третьей Истине, высшей, в Боге.[47] «Два порядка»: низшие — «плоть и дух» — соединяются в «Третьем порядке», высшем — в «Любви».[48] Это Паскаль поймет и скажет людям; главное дело всей жизни его и будет в этом.

Лючия опять посмотрела на Карлоса. Он был увлечен какой-то бесконечной композицией Джа Рула. Может, надо спросить у него разрешения? А впрочем, с какой стати? Они же еще не муж и жена. Она вольна делать что хочет. А хочет она познакомиться с Линком Блэквудом – ее кумиром, который неожиданно явился ей во плоти.

Верно и глубоко понял один из лучших знатоков Паскаля, родственный ему по духу человек наших дней, христианин и математик, Эмиль Бурту (Bourtoux): «Все — едино, одно в другом, как три Лица Троицы», — эти слова из «Мыслей» Паскаля озаряют, как молния, весь наш умственный кругозор.[49] Вот что значит: «Если вам кажется верным и сильным то, что я вам говорю, то знайте, что это говорит человек, который, став на колени, молился и будет молиться за Безграничное Существо, которому он отдаст все, что сам имеет, а также что и вы имеете, для вашей же собственной пользы и для Его славы».

Она дернула Карлоса за руку, отчего диск под его пальцами взвизгнул.

Два — число «демоническое» — знамение вечной Войны, а вечного Мира знамение — число Божественное Три, потому что воюющих Двух примирить может только Третий. О, если бы люди наших дней пред лицом второй Великой Войны — неминуемой гибели всего христианского человечества — поняли, что единственный для них путь спасения — этот, указанный Паскалем: не война, а мир, — не Два, а Три.

– Черт! – рассердился он.

О, если бы и ты (Иерусалим), хотя в сей твой день понял, что служит к миру твоему! (Лука, 19:42).

– Я сейчас вернусь, – быстро сообщила Лючия и без дальнейших объяснений отправилась знакомиться с прославленным суперменом.

Через двадцать пять минут Линк Блэквуд и Лючия Санчес уже катались по огромной водяной кровати в хозяйской спальне Фредди Крейна.

Первая встреча аббата Сен-Сирана с Анжеликой Арно — как бы таинственный духовный брак, от которого родится великое дитя — Пор-Руаяль тех последних дней, когда не в «дневной», а в «ночной душе» его будет поставлен никем, кроме Паскаля, не услышанный вопрос: «Два или Три?» — эта первая встреча произошла в 1623 году.[50] В том же году родился Паскаль.

– Я… Господи, неужели это происходит с мной? Поверить не могу… – задыхалась Лючия, полностью во власти своего звездного партнера.

– А ты поверь, детка, – отвечал Линк, стаскивая с. нее футболку. – Сиськи у тебя что надо, – добавил он, опытными движениями расстегивая лифчик и отбрасывая его в угол комнаты. – Настоящие, а? Ты себе представить не можешь, какая это тут редкость, настоящие сиськи, – посетовал Линк, лаская ее затвердевшие соски.

Лючия этого не знала и знать не желала. Сейчас она знала только одно: с того момента, как она познакомилась с Линком Блэквудом, судьба повернулась к ней лицом, а все остальное не имеет значения.

Когда хотел, Линк умел вести себя с женщиной в постели так, как они все мечтают. Он был с Лючией внимателен и нежен, отдал должное и ее полным цветущим грудям, и шелковистому холмику черных волос между длинных ног, и гладким пышным ягодицам. Торопиться он не стал, у него было достаточно опыта, чтобы знать: чем длинней прелюдия, тем больше возбуждается женщина. Поэтому он сперва долго сосал ее большие торчащие соски, пока она громко не застонала. Только после этого он развел ей ноги и вошел, делая вид, что без ума от ее прелестей. На самом деле это было не совсем так, да какая разница? Эта, по крайней мере, слаще многих других.

Лючия была ошеломлена. Как это могло случиться? Она была не из тех, кто прыгает в постель на первом же свидании. А это даже и не свидание. И к тому же у нее есть парень, так что грехопадение налицо.

II. ЖИЗНЬ ПАСКАЛЯ

Или нет?.. Ведь Линк Блэквуд – ее герой, ее кумир, а будет ли у нее еще когда-нибудь возможность оказаться рядом с мужчиной своей мечты? С мужчиной, у которого язык настоящего ангела… или дьявола? Или… Лючия задохнулась и на мгновение закрыла лицо руками. Она испытывала одновременно стыд и восторг. Какой позор. И какое счастье!

1

ЧТО ОНА ДЕЛАЕТ?

Паскаль родился 19 июня 1623 года, в городе Клермон в Оверни. Замкнутый в полукруг зеленеющих летом, осенью желтых, а зимой ослепительно белых под снегом, дремуче-лесистых гор и потухших вулканов, этот город казался даже в самые яркие, солнечные дни мрачным, потому что большая часть домов была построена в нем на окаменелой черной лаве окрестных вулканов.

ЧТО ОН ДЕЛАЕТ?

Неважно. Главное – она не будет его останавливать.

Блэз Паскаль родился на улице Дэ Гра, между двумя соборами — одним сурового и голого, романского, а другим — сложного и немного, готического зодчества, в двух шагах от той площади, где некогда папа Урбан Второй проповедовал первый Крестовый поход.[51]

В кровати Фредди Крейна они провели всю ночь и позволили себе такие вещи, которых Лючия и вообразить не могла. Линк Блэквуд проделывал все мыслимые фокусы, но при этом не надевал презерватив.

Род Паскалей принадлежал в течение двух-трех веков к чиновничьей полузнати, полумещанству. Отец Блэза, Этьен, был младшим председателем Клермонтской Судебной Палаты, человеком всеми уважаемым за безукоризненную честность, довольно богатым и очень образованным, даже ученым, особенно в математике.[52] Жена его, Антуанетта, из Клермонтского почтенного купеческого рода Бэгон, была горячо верующая, добрая и умная женщина. Кроме сына были у них две дочери: одна, Жильберта, на два года старше Блэза, а другая, Жаккелина, на два года моложе.[53]

– Ты девушка, да? – в какой-то момент спросил он. – Девственница?

Мальчик, по третьему году, так тяжело заболел, что едва не умер. Странной была эта болезнь, если верить семейным преданиям: он так боялся воды, что от одного вида ее делались у него судороги; так же боялся отца и, когда тот подходил к нему с матерью, начинал биться в припадке. Люди говорили, что одна бедная женщина, имевшая несчастье прослыть колдуньей, которой госпожа Паскаль подала однажды милостыню, держа младенца на руках, «сглазила» его, «испортила». В «порчу» поверить не помешала Этьену Паскалю вся его ученость. Он разыскал «колдунью» и, угрозами вынудив у нее признание в том, что она действительно «испортила» младенца, заставил ее перенести порчу на черную кошку, которая очень скоро подохла, чем подтвержден был слух о колдовстве. В то же время, по совету колдуньи, начали делать больному припарки из «девяти сорванных на заре, семилетним мальчиком, целебных трав», и скоро младенец выздоровел так, что от болезни не осталось следа.[54]

Ну что ж, если ему так нравится, она не против. И даже если он ее обрюхатит, она возражать не станет, поскольку теперь совсем другое дело. Теперь он на ней женится, и они будут счастливо жить до конца дней в большом голливудском поместье – как на фотографиях в журнале «Пипл»! И она тоже будет кинозвездой. И все ее мечты станут явью.

Наконец она заснула в его объятиях. Обнаженная, липкая и удовлетворенная.