Он всмотрелся в себя, ответил без страсти:
— Да… Да… дружески влюблен.
Сабина встала, ей больше нечего было ему сказать, она чувствовала свою ужасную бледность.
Отзываясь на этот номер «Современных записок», Георгий Адамович писал о подборке стихов Ладинского (в нее входили также «Не камень, а карточный домик…» и «Из атласной своей колыбели…»): «Пленяет крылатая легкость и звенящий напев его строчек. В первом стихотворении он как будто — “сам не свой”, — но дальше возвращается к своему постоянному стилю на грани сна и жизни» (Адамович Г. «Современные записки», кн. 57-я. Часть литературная // Последние новости. 1935. 21 февраля. № 5082. С. 3).
— Теперь идите, — сказала она отчетливо и торопливо, как человек, вспомнивший спешное дело, — если бы вы знали, сколько мне сегодня надо сделать, сколько писем написать…
88. «Какие мелкие страстишки…» — Последние новости. 1935. 18 июля. № 5229. С. 3. С разночтениями в строках 4 («В несчастьи утешают нас…»), 5 («Какое это утешенье?»), 10 («С волненьем и с ломаньем рук—»), 14 («Не терпит вовсе чепухи»), 17–20 («Но страшно все-таки, не спится, / Тревожно жить, мой червь, мой брат: / Мир не стеклянная темница, / А — совесть, нездоровье, ад») и 2 дополнительными строфами в заключение:
И она засмеялась, — каким смехом! С каких разбитых клавишей слетел этот смех!
Она осталась одна, она села, она ничего не понимала… она упорно разглядывала на стене маленький японский пейзаж, в рамке яркого дерева; она замечала, что на рисовой бумаге цвета слоновой кости облака, изображающие вечернее небо, напоминают папиросный дым; она рассматривала это с жалостью и нежностью, как если бы эта картина, свидетельница этих ужасов, сделалась ей дорогой…
Пусть равнодушно смотрит роза
На нас, пчелу к себе маня,
Комочком праха и навоза
Считает бытие червя,
Но, может быть, в изнеможеньи
На небо не она, а ты
Средь общего недоуменья
Всползешь из этой темноты.
Что-то в ней было так сломано, так разбито, что ей казалось, что и тело ее разбито, что она, если захочет встать, не сможет пойти. И чтобы больше не видеть того, что видит, она встала, сделала несколько шагов. От этих движений мысль в ней проснулась с ужасающей силой.
Она это почувствовала, смертельно этого испугалась. Она взяла себя за голову, руки ее падали и вновь поднимались ко лбу, она громко говорила:
89. «Европа счастливых…» — Последние новости. 1934. 4 февраля. № 4071. С. 4. С многочисленными разночтениями, ранний вариант ниже приводится полностью:
— Нужно с этим справиться, справиться.
Воспоминания вставали, воспоминания о голосе, о взглядах этого человека. Они подступали прыжками, как лава, и, сообщая телу движение души, бросали ее на бок, разбитую, с руками, вцепившимися в стену.
Она говорила еще: «Надо это убить, надо это убить»… И ходила по комнате с невероятным усердием, невиданной мощью, раскрыв руки в порыве нечеловеческой силы.
Европа счастливых
Амбаров и школ
И трудолюбивых,
Как фермеры, пчел.
Европа, где воды
Готических рек,
Где воздух свободы
Вкусил человек.
Ты — шорох пшеницы
И запах сыров,
Страна черепицы,
Церквей, петушков.
Ты — соль в разговоре
За чашей вина.
Закаты на море.
Гитара, луна.
Ты фейерверк меткий
Газетных листков.
Фру-фру оперетки
И стук каблучков.
Ты — утром прогулка
К руинам в плюще.
Румяная булка
И путник в плаще.
В почтовой карете
Счастливый вояж.
Харчевня в боскете
И пыльный пейзаж:
То вереск и хвощи
И замок — утес,
То мельницы, рощи,
И шахматы лоз,
То пара порожних
Волов на мосту,
То снег придорожных
Деревьев в цвету…
Напряженная, согнутая, подобная дереву под грозой, она быстро ходила, как бы сгибая в руках железо, как бы загоняя свою душу на смерть.
Затем следовали минуты упадка, теплые потоки слез, нищая, лепечущая нежность. Она просто говорила: «Ах!.. Ах!..» — через определенные промежутки — ритм освобождения, смягчающий строй страдания.
* * *
Теперь, уже сидя, она говорила спокойным, однообразным голосом:
— Вот, вот, — говорила она, — у меня только это было, а теперь у меня ничего нет. Мне нужно, чтобы кто-нибудь взял меня за руку, тогда я ему скажу: «Вы хороший, хороший…» — и умру, и буду спокойной, спокойной… и так странно будет, что я спокойна, — ведь ничто во мне никогда не было спокойным… И, во-первых, я не успокоюсь, потому что мне надо уже очень давно быть мертвой, чтобы что-нибудь меня успокоило… И это будет такое безумие, что я умерла…
Как было бы пусто
В уютных домах
Без гуся с капустой
На зимних пирах,
Без сладкой водички
Девических строк,
Без старой привычки
Состряпать стишок.
Без долгих сидений
Вдвоем при луне
И без академий,
Где мир в полусне,
Где в лаврах мундирных
Скрипят старички,
Где в залах ампирных
Блестят их очки.
Она повернулась головой к окну, открытому в сад; маленький жаркий ветер, казалось, рассыпал, рассеивал по дорогам тонкий вечерний пепел. На холме с необычайной ясностью вставали три тополя. Сабина тупо смотрела на них, она думала о том, что они неравны и сближены, как три средних пальца руки, точь-в-точь как эти три пальца… Она думала: «Все пусто и всюду, все в природе нищее и маленькое, бедные деревья, которые боятся ветра и дрожат всеми листьями, и весь этот сад, который боится вечера, который никогда не бывает счастлив, которому никогда не весело…» Теперь она ощущала облегчающую пустоту в голове, она вздыхала: «Сейчас мне спокойней, с каких пор мне спокойней?» Точно сон ей снился, сон, слишком длинный для этих нескольких минут.
* * *
Ласточка пролетела — быстро и низко, — крик, два крика — они вошли в Сабину, как тонкая, кружащаяся стрела, и снова тоска залила ее.
Тоска! Тоска! Восхитительный рычаг желания! Отчаяние мечты, для которой нет иной помощи, кроме поцелуя; плач человека перед лицом природы!.. Вечное колебание Адама и Евы, которых все во вселенной обессиливает и тихонько приближает, склоняет друг к другу, — к тому мгновению души, где крайнее острие нервов — взгляд…
Но молкнут фонтаны
В музейных садах,
И аэропланы
Парят в облаках.
Вдруг стал неугодным
В наш век паровоз
С его старомодным
Вращеньем колес.
Небесные горы
Навстречу летят,
Электромоторы
Тревожно гудят.
Г-жа де Фонтенэ вышла из комнаты, где находилась, равнодушно заговорила с повстречавшимся ей Пьером и, войдя к себе, упала на постель с одной надеждой: «Умереть!» Теперь она плакала громко, не боясь быть услышанной. Она чувствовала, что все в ней расходится, что жизнь, сила, осторожность, привычка, инстинкт — расплетаются, растекаются слезами по ее лицу.
Стук в дверь. Она приподнялась и крикнула:
90. «Не камень, а карточный домик…» — Современные записки. 1935. № 57. С. 233–234.
— Кто там? Ко мне нельзя.
Но дверь тихо дрогнула, и вошел Пьер. Он увидел ее.
91. В дубах («Из многих деревьев…») — Последние новости. 1933. 21 декабря. № 4656. С. 3.
92. «Что ты? — комочек праха…» — Прожектор. 1934. № 25. С. 2.
Он сказал:
— Вы несчастны, не бойтесь меня.
93. «Пустых сердец прохлада…» — Последние новости. 1934. 25 января. № 4691. С. 3. Под названием «Среди зимы», с разночтениями в строках 2 («Страшней румяных зим»), 8 («Пленявший столько лет») и дополнительной 5-й строфой: «Но почему так тленно / Все то, что любим мы, / Средь голубой вселенной, / Средь ледяной зимы?»
Сабина спустилась с постели. Усталость обвила ее, как пеленами, и заставила ее шататься. Она подошла к Пьеру, взяла его за руку, заставила сесть и села рядом. Мгновение они молчали, потом он сказал:
94. «Как было бы скучно…» — Последние новости. 1934. 12 апреля. № 4767. С. 3. С дополнительными строфами после 1-й строфы («Без адских мучений / В разбитых сердцах / И без приключений / На страшных морях) и после 4-й («Где только удача / И золота звон, / Любовь, но без плача, / И длительный сон. / Как скучно: текущий / Незыблемый счет / Все лучше и лучше, / Брюшко и почет»).
— Плачьте, плачьте, мы одни; я только что расстался на дороге с вашим мужем и его сестрой, они вернутся не раньше вечера. Если не хотите, ничего не рассказывайте, только не удерживайтесь от горя.
95. Сердце («Тебя, как ключиком часы…») — Последние новости. 1935. 26 сентября. № 5299. С. 3. 6-я и 7-я строфы переставлены местами, дополнительная 8-я строфа: «О, бедное! Все на земле / Ты радовало, утешало. / В таком комочке, как в тепле, / Большое счастье возникало».
И Сабина тихонечко прижала к глазам руку Пьера, чтобы ничего не видеть, как в темной могиле… Мгновениями она забывалась, потом просыпалась, пронзенная воспоминаниями. Она дрожала. Сердце, скачущее в ней, сотрясало ее грубыми, частыми толчками; казалось, что она в легкой коляске уносится по островам, жесткими дорогами. Пьер сказал ей:
96. Зима («Как странно на лужайках идеальных…») — Последние новости. 1936. 13 февраля. № 5439. С. 3. С разночтениями в строках 17–20 («И стыдно мне подумать о фланели, / О грелке и фуфайке шерстяной, / Когда зима, как рай, и все в метели, / И ты в балетной юбочке одной») и дополнительной строфой после 8-й строки: «Таков и страшный мир бездомной музы, / В котором холодно душе твоей, / В котором зябнут пальчики от стужи, — / Рай в инее, зима средь орхидей».
— Сейчас — самое сильное мгновение вашего горя. Потом будет легче, вы увидите.
97. «Вижу потрясенный воздух…» — Последние новости. 1936. 7 мая. № 5523. С. 3. Под названием «Элегия» и с дополнительными строками после 15-й строки: «Что теперь нам делать, братья? / Могут жить в такой пустыне / Только смуглые арабы / И двугорбые верблюды».
Но она думала, что это неизлечимо, она повторяла себе, что то, что сейчас было — этого уже нет! Она не понимала; как одно мгновение, самая маленькая частичка времени смогла раздробить ее жизнь, разрезать ее пополам, отодвинуть в прошлое единственные мгновения ее счастья — и какого, однако, горького счастья! — а там, по другую сторону, в будущем — страдание, низкая, мертвая, бесконечная равнина…
98. «Не Бог, а жалкий червь. Комок навоза…» — Последние новости. 1935. 12 сентября. № 5285. С. 3. В составе цикла из двух стихотворений (2-е стихотворение — «Быть может, лихорадит нас, и мы…») под общим заголовком «Из записной книжки», с разночтениями в строках 3 («Не Промысел, а бочка водовоза…»), 18 («Но недостоин гневного презренья…») и 19 («Ползущий к Богу червь, несчастный брат…») и дополнительной строфой после 8-й строки:
Она стонала; Пьер, который не мог ей помочь, смущался от этих слез. Она была измучена.
Чтобы дать ей немного отойти на воздухе, он насильно увел ее в сад. Она удивлялась всему, что видела. Она не понимала, зачем на кустах эти розы, эти спокойные, прекрасные розы на колючих стеблях; вечер спускался на дороги, проникал к листве, входил в нее нежным и грустным поцелуем. От всех этих разрозненных частичек красоты Сабина, в глубине существа, умерла… Зачем эти цветы, эти благоухания, эти очарования вечера, этот серебряный звон воды, ниспадающей в водоем, раз мужчина и женщина — враги?
За что мы любим это прозябанье,
Печальный ветер и холодный свет,
Где каждый миг — потеря, расставанье,
И даже в мире утешенья нет?
Прошла деревенская девушка с серпом и лейкой. Вот эта — она та же сегодня, что вчера, она спокойно вернется домой, сядет за некрашеный стол, потом ляжет и грузно заснет. Значит, есть еще люди, для которых этот день протек легко и обычно? Значит, только для нее одной — этот страшный удар, этот скачок вселенной… Она просила Пьера:
99-102. Стихи о Европе — Современные записки. 1933. № 51. С. 181–183. Без разделения на отдельные стихотворения, с разночтениями в строках 11 («И страшно говорить
— Сколько времени я буду так мучиться?
о Боге»), 15–16(«Мимолетная, как антилопа, / Пугливая, как олень»), 19 («Народы, коней и Трою»), 24 («Скептических книг») и дополнительной строфой после 11-й строфы: «И мы отлетаем в сиянье / Густых африканских звезд, / Мы покидаем дыханье / Насиженных теплых мест».
Она попросила его объяснить ей научно, в медицинских терминах, естественное, неизбежное ослабление воспоминаний. Она пыталась этому верить. Еще она сказала:
— Почему мужчина и женщина — как враги? И все же, — что же есть еще, кроме любви?
«Стихи о Европе» Ладинский предложил «Современным запискам» еще в начале 1932 г., но М.О. Цетлину они не понравились. Он забыл о рукописи и вскоре принялся просить у Ладинского прислать что-нибудь для журнала. 25 августа 1932 г. Цетлин писал В.В. Рудневу: «Ладинский ничего не прислал, ссылаясь на то, что у него ничего нового нет и что у нас в “портфели” есть его небольшая поэма (55 стр.). Но поэма мне не очень по душе, и к тому же я не нахожу ее и не помню — дал ли я ее кому-либо из редакторов или забыл в Париже. Я мог бы попросить ее у него дубликат, но не хочу» (UIUC. Sophie Pregel and Vadim Rudnev Collection. Box 4). Две недели спустя, 6 сентября, Цетлин вновь писал Рудневу о том же: «Послал ли в редакцию свою поэму о Европе (55 строк) Ладинский. Если бы Кнут не пошел и было бы место — ее можно было бы напечатать. Она, по-моему, тоже слаба и тоже интересна по теме. Если не пойдет, я напишу ему, что он не поспел к номеру» (Leeds. MS 1500/3). Судя по всему, редакция именно так и поступила, отложив «Стихи о Европе» до следующего номера журнала, который вышел уже в 1933 г.
И повторяла, с телом опечаленным, измученным насмерть:
Отзываясь на очередную книгу «Современных записок», Георгий Адамович писал: «Мне лично показались прелестными стихи Ладинского, взволнованные и легкие, проверенные безошибочным внутренним слухом. Какой это одаренный стихотворец! В его строках, в его строфах дана как бы гарантия от срыва: они летят, как птица, — и, как птица, не могут упасть» (Адамович Г. «Современные записки», кн. 51-я. Часть литературная // Последние новости. 1933. 2 марта. № 4362. С. 3.
— Что же есть еще, кроме любви?..
VIII
ПЯТЬ ЧУВСТВ (1938)
Несмотря на страшную усталость, г-жа де Фонтенэ принудила себя выйти к столу; она старалась принять беззаботный вид, и эти усилия несколько ослабляли ее боль. Вечер вышел легче, чем она ждала. На Жерома она не смотрела, не говорила с ним или обращалась к нему одновременно с другими, глядя на всех сразу. Довольная своим поведением, она ощущала, как всегда бывает в таких случаях, уверенность и напряженное спокойствие. Но она слышала голос юноши и уже ничего не могла поделать… Он что-то говорил, какие-то бедные слова, но голосом, который она любила. И, слушая его, Сабина снова наслаждалась его душой, пленницей его прелестного горла…
Она вышла, легла в постель, как в могилу, и спала долго, — всей усталостью, всей волей, с ужасающей ясностью предчувствуя пробуждение. И, проснувшись на следующий день, она сразу поняла, что не избавилась от своей муки. Она несла ее в себе, как женщина — будущего ребенка, в глубине плоти, под сердцем.
Четвертую книгу стихов Ладинский подготовил одновременно с третьей, и на обложке «Стихов о Европе» в перечне изданий автора значился подготовленный к печати сборник под названием «Пять чувств». Осенью следующего года сборник был опубликован тиражом 500 экземпляров: «Пять чувств: Четвертая книга стихов» (Париж: YMCA-Press, 1938). Тексты стихотворений печатаются по этому изданию.
Она говорила себе, что не все еще потеряно; что — раз он не умер, и раз она никак не может без него жить, она все же возьмет его себе. На чем основано это отрешение, это отчаяние! Разве она не знает слабости Жерома?.. И все же, как все теперь будет трудно!
19 ноября 1938 г. Ладинский записал в дневнике: «Получил первый экземпляр “Пяти чувств”. Вышла четвертая книга стихов. Неужели будет и пятая? Как-то не верится. Книга издана отлично, но обложка типографская, набор, рамка. Немного (по-римски) сурово. Но уже нет того волнения. Вышла и вышла. Я теперь знаю цену “слов”. Кое-кому эти стихи доставят радость, пошипят враги, критики напишут по кисловато-сладенькой статейке. Вот и все» (РГАЛИ. Ф. 2254. Оп. 2. Ед. хр. 27).
Открыв окно, она услышала шум шагов по гравию. Это ее муж и Жером совершали утреннюю прогулку и беседовали. И беседовали! В то время, как над ней совершалось нечто более жестокое, чем смерть, они спокойно беседовали, эти двое, которым она была другом!
Критики свои статьи, действительно, написали, но наиболее интересно в них оказалось не соотношение кислоты и сладости, а отдельные наблюдения.
В это мгновение, когда она коснулась самого дна бездны, чем могли они ей помочь: один — незнающий, другой — враждебный.
Она смотрела на утро; быстрые мухи тонким шумом прорезывали безмолвие воздуха; от цветов, сжатых жарой, поднимался сильный и горячий запах; солнце лилось на землю, как зерна божественной ржи.
На этот раз первым откликнулся В.Ф. Ходасевич: «Не всем людям дано понимать в литературе. Но из всех видов литературы всего труднее для понимания — поэзия. Первая, ближайшая причина, конечно, заключается в том, что слишком большое значение имеет в поэзии форма: большее даже, чем в музыке или в живописи. Не зная, как “делается” роман, или картина, или симфония, не умея проникнуть во внутреннюю их жизнь, все-таки можно без особенной подготовки воспринять их непосредственное воздействие, идейное или эмоциональное. В поэзии никакое “чувство” и никакая “идея” не воспринимаются сколько-нибудь удовлетворительно, если мы не умеем почувствовать или даже осознать их связь с формою. Конечно, стихотворение или поэма порою оказываются идейно весьма насыщенными, — недаром поэты порой опережают философов. Но и эта насыщенность до конца нераскрываема без раскрытия формы. С другой стороны — целый ряд гениальных поэтических созданий непостижимы без формального постижения, потому что со стороны идейной или эмоциональной они как будто ничего выдающегося в себе не заключают. Именно по этой причине иностранцы, не знающие русского языка, не находят ничего замечательного в пушкинской лирике. Русский же человек, даже не осведомленный в вопросах поэтической формы, “что-то” умеет уже почувствовать даже, например, в “Ночи” (“Мой голос для тебя…”), хотя в ней решительно нет ни глубоких “идей”, ни необычных “чувств”. Однако и этот русский человек в той же “Ночи” сумел бы найти гораздо более “содержания”, если бы умел до конца разобраться в ее “форме”. Можно бы сказать, что “философия” поэтического произведения часто бывает заключена не в том, о чем в нем повествуется, но в строении строфы, в характере рифм, в ходе полуударений, в инструментовке, в цезурах, в анжамбемане, — в тысяче мелочей, ускользающих от “невооруженного глаза”. Мало того, — без понимания этих мелочей смысл поэтического создания полностью не раскрывается не только часто, но даже и никогда.
Сабина страдала… Она говорила себе, что каждый раз, как будет дрожать над ослепительным днем бесконечное летнее небо; что всюду, где будет свет, легкий воздух, сверкающая трава и лазурь сквозь прорези шумной листвы, всюду, где будет прохладный клочок земли под тенью дерева, простодушный и ласковый дом, с тайной его дверей, опущенных штор, плюща и розовых кустов; всюду, где будет дорога с горизонтом из лиловых холмов и возле цветущей изгороди, под небольшим откосом — путь из железа и щебня, куда врывается со страшным криком поезд, — что всюду, где все это будет, ее сдавленное сердце неминуемо вздохнет невероятным и смертельным воздухом.
Тесная связь формы и содержания в их искусстве приводит поэтов к тому, что сама поэзия, ее общая история и ее жизнь в творчестве данного автора, — становятся самостоятельною поэтической темой. Ни один прозаик в мире не писал столько о своем искусстве, сколько пишет любой поэт, для которого его “Муза” всегда есть некая жизненная реальность, а отнюдь не мифологическая условность и не абстракция. Поэзия есть постоянная, излюбленная тема поэтов, и не будет особенным преувеличением, если мы скажем, что в известной степени эта тема сопутствует им почти всегда. Поскольку она не представляет особого интереса для не-поэтов, — она оказывается одним из средостений между поэтами и читателями.
Так она пойдет сквозь сердце лета, испуганная каждой красотой, — опустошенная душа, где сильнее раздаются крики птиц и крики скрипок, — все голоса желанья и любви.
Что ей делать, когда, с горлом, сжатым воспоминанием и сожалением, с глазами пристальными и сожженными, как если бы жаркий ветер их засыпал песком, ей придется быть с другими в часы прогулки и обедов…
Сейчас поэзия переживает глубокий и трудный кризис, отчасти потому, что ей мало места оказывается в окружающей жизни, отчасти оттого, что становятся изношены и неактуальны ее старые формы. И вот, рискуя вызвать некоторое удивление в самом авторе, я бы решился сказать, что “Пять чувств”, новая книга стихов Ант. Ладинского, если не прямо посвящена этой теме, то именно ею вдохновлена, проникнута. Все эти карточные домики, бумажные розы, фарфоровые куклы, испаряющиеся духи, хрупкие танцовщицы в невесомых платьицах, — весь живой, пестрый, но веселый реквизит его поэзии, — выражают не что иное, как бесприютность поэта и его Музы во внешнем мире. Ладинский ищет приюта в истории; в прошлом, — но и там находит он бури и катастрофы — прообразы тех, которые обрушились на него и на его Музу. Если бы не страх утомить читателей слишком сложными и кропотливыми рассуждениями, я бы отважился показать на примерах, как это сказывается в самой форме новых стихов Ладинского: в его попытках пробиться к новой гармонии — сквозь переосмысленные архаизмы. Но такая задача была бы осуществима лишь в специальном, поэзии посвященном органе, которого у нас нет. Приходится ограничить ее дружеским приветствием новой книге одного из наших самых даровитых поэтов» (Возрождение. 1938. 23 декабря. № 4163. С. 9).
По утрам, когда сады подобны шумным ульям, когда солнце прядет свою медовую пряжу и когда водоемы сверкают, свежие на взгляд, как фарфор, что ей делать тогда с этим опьянением души, с этой жаждой быть и быть, с этим вечным зовом любви?
Вторым по времени публикации оказался отзыв П.П. Пильского, дежурный и малосодержательный. По его мнению, Ладинский остался «верен своим излюбленным образам. В его прежних книгах тоже — “земной бал”, женские “башмачки”, балетные “туфельки”, картонный мир в балете, — и еще Лермонтов. В этой последней книге “на почтовой станции Печорин” и “Лермонтов в строю”, это из “Стихов о Кавказе”. Не один Лермонтов. Звучат, играют и волнуют искусно привлеченные сюда строки Пушкина <…> есть тютчевский мотив. Может ли быть иначе? Разве может поэт любить что-нибудь в мире больше стихов?» (Сегодня. 1938. 30 декабря. № 360. С. 8. Подп.: П. П-ий).
Белыми полуднями, в комнате с закрытыми ставнями, сквозь которые гладкими полосками, как весла в воде, слегка проскальзывает свет, что ей делать под звон старинных часов из дерева и меди?
Г.В. Адамович в своей рецензии попытался вписать Ладинского в традицию русской лирики: «Поэтов, выросших и развившихся в эмиграции, принято упрекать в излишнем пессимизме. Пишут они будто бы только о смерти и пристрастье имеют к образам романтически-бесплотным. Совсем недавно кто-то установил, “с цифрами в руках”, что самое ходкое “слово” у наших новейших поэтов — ангел. Без “ангела” нет книжки стихов. Поэты рвутся в иной мир и отрываются от мира здешнего, реального, земного, со всеми его богатствами, тайнами, драмами, темами, возможностями.
В ее комнате с полевыми цветами в вазах — царицей лугов, колокольчиками, гусиной травой — будет темно и будет пахнуть тенью, как в помещениях, где летом хранятся фрукты. Она откроет какую-нибудь книгу, — конечно, не роман и не трагедию! — путешествие. Но что станет с ее терпением, с ее покоем, если во время чтения она слишком живо представит себе Испанию, желтую и сухую, распятую между ужасными играми солнца и быка?
О, пытка мечты!
Когда мало-помалу встанут перед ней лики далеких городов, когда запоют в ней имена Толедо, Севильи, Гренады, Кордовы, ее страстно потянет с ним туда, где царят все страсти.
Много раз уже случалось эти обличительные утверждения разбирать и на них отвечать. Кое-что тут, несомненно, верно. Другое — основано, по-видимому, на недостатке внимания к источникам поэзии вообще, на пренебрежении к ее сущности и к ее источникам, на нежелании вдуматься в ее теперешнее особенное положение… Не вдаваясь снова в подробности этого спора, отмечу, что унынию далеко не все наши поэты поддались. “Пять чувств\", например, новый сборник стихов Ант. Ладинского: книга, может быть, и романтична, но романтизм это, так сказать, “бодрящий”, а вовсе не меланхолический. Гумилев, после выхода в свет “Костра” или “Колчана”, говорил, что ему дороже и приятнее всех восторженных отзывов были слова Осипа Мандельштама при встрече:
На арене, перед раненым человеком и раненым зверем, она всем своим сердцем, более раздраженным, чем весь кровожадный цирк, смутится от его бледности и смеха, двойного инстинкта его слабости и жестокости.
— Какие хорошие стихи! Мне даже захотелось уехать куда-нибудь…
Под этим небом они насладятся всеми прекрасными сменами жары и холода, оцепенения и подъема.
Фраза, на первый взгляд, бессмысленная. Но, очевидно, чтение вызвало у Мандельштама прилив жизненной силы, если ему потом не сиделось на месте.
Сжигаемые жаждой, они будут утолять ее напитками смертельной прохлады, руки их будут лежать на мраморе садового столика, и вся их лихорадка обернется в желание друг друга.
От “Пяти чувств” впечатление приблизительно того же порядка. Мир кажется лучше после чтения, чем был до него. Поэт не уклоняется от жизни, а, говоря условным языком, “приемлет” ее и всячески ее украшает, как любимое существо. Я не подсчитывал, какие слова особенно часто употребляет Ладинский. Но, думаю, что если подсчитать, слова эти будут: бал, роза, муза, счастье… Стихи холодновато-нарядны, похожи на какие-то отточенные льдинки, в которых преломляется свет всеми цветами радуги. Стихи навевают “сон золотой”. Вместе с тем проникнуты они напевом отчетливо-мужественным: поэт не только обольщает читателя, но и приглашает его с собой в веселую, товарищескую прогулку, с простым разговором о простых вещах.
Вслед за томительными послеобеденными часами, отягченными этой грустной душевной мутью, спутницей жаркого отдыха, — оживленное веселье вечера, прогулка по черным уличкам.
Но ему этого не надо, ему ничего от нее не надо, кроме того, что он у нее просил: ее помощи в этом браке.
Ладинский очень любит Лермонтова и постоянно к нему обращается, будто к своему “magnus parens”. Иногда он даже заимствует у него интонации; надо полагать, безотчетно. “Бэла” произвела на него неизгладимое действие. Она у Ладинского превратилась в подобие мифа, который можно без конца разрабатывать. А все-таки истинный вдохновитель автора “Пяти чувств” — не Лермонтов, а Пушкин… Если вся русская поэзия за последнее столетие разделяется на эти два русла, то Ладинский, конечно, в русле пушкинском, солнечном, а не лунном. Романтизм Лермонтова гораздо темнее, безысходнее по природе, он много ядовитее, чем объективное мечтание. Формально Ладинский, может быть, и примыкает к нему. Один какой-нибудь лермонтовский стих, например, —
Что же ей теперь делать? Как она теперь сможет идти с ним вечером рядом, с ним и другими — Анри, Пьером, Марией — по темнеющим дорогам, говорить тихо и просто, опустив по сторонам отчаянные руки, тогда как ее напряженное тело и неровное дыхание будут в вечернем воздухе — как жалобы, как крик?
Каким теням в тени, каким успокоительным и ласковым теням протянет она свои руки, пронзительные от любви, свою душу, удлиненную, растянутую страданиями?
Из-под таинственной, холодной полумаски, —
Сила мечты и ты, печаль, восторженная, как летняя луна, как вас осилить разуму и что вам противопоставить, кроме надежды на скорую старость, на остывшее воображение, на слабую и замедленную кровь?..
IX
Дни следовали за днями, а г-жа де Фонтенэ все еще не представляла себе ясно, что все кончено, что надо вырвать из жизни воспоминание об этом приключении и странную надежду, которая у нее осталась. И она думала, думала — как ходить для того, чтобы устать.
можно было бы поставить эпиграфом ко всей поэзии Ладинского. Но звук не тот, тон не тот. Пушкин слышен яснее в самом строе “Пяти чувств” и других книг Ладинского. Самая ладность и пригожесть этих стихов, с внешней точки зрения, — пушкинского происхождения, как и то, что писаны они для людей, “pour qui le monde visible existe”, по Теофилю Готье. Лермонтов будто всегда торопится в стремлении найти одно или два незаменимых, показательных слова и кое-как отделаться от всего остального. Пушкин видит сразу целое и ведет сложную, безошибочную игру всех элементов и растворения их. От пушкинских стихов может захотеться “уехать”. От лермонтовских скорей возникнут мысли о том, что не существует ни поездов, ни пароходов в стране, куда он зовет. По мере сил многие наши молодые поэты повторяли и повторяют вслед за Лермонтовым эти его безнадежные воспоминания о “звуках небес”, которых ничего на свете заменить не может, повторяли не дословно, но в общих темах, в общем складе своих писаний, как делали это, скажем, Блок, Сологуб, Гиппиус, а затем и другие. Против такого течения возникла вскоре реакция, и, хочет он того или не хочет, Ладинский близок к ней своим “мироощущением” и даже тем, что берет у Лермонтова и образную оболочку его поэзии, кавказское, горное, дикое ее очарование.
«В таком случае, к чему все его прошлое поведение, — говорила она себе, думая о Жероме Эрель. — к чему его влечение ко мне и внимание?»
И всегда она приходила к благоприятным выводам.
«Он, вероятно, не знал, что он мне так нравится, но теперь он, конечно, разгадал мое волнение, и все переменится».
Все же, когда она заметила невозмутимость этого мальчика, его непринужденность — лишь несколько менее самоуверенную, как если бы Сабина, отняв у него свое участие, уменьшила его в собственных глазах, — она поняла, с каким бессознательным и деловитым себялюбцем имела дело.
Приведу первое стихотворение из “Пяти чувств”, для автора крайне характерное:
Это суждение ничуть не умерило ее отчаянной нежности. Она уже слишком любила бледное лицо юноши, его рассеянные глаза, где только мгновениями загорался взгляд, чтобы что-нибудь смогло отвлечь от него ее обожание.
Чтобы смочь смотреть на него, — а ей все-таки хотелось на него смотреть! — она старательно выискивала недостатки на его лице. Однажды она с радостью заметила, что у Жерома слишком короткий подбородок и что это его очень портит в профиль.
«Это очень некрасиво, — подумала она, — и, главное, неприятно; какой он неприятный»…
Не надо грузными вещами
Загромождать свою судьбу,
Жизнь любит воздух, даже в драме,
Шум ветра, прядь волос на лбу.
Не дом, на кладбище похожий,
А палка, легкое пальто,
И, в чемодане желтой кожи,
Веселое хозяйство, то,
Что мы берем с собой в дорогу, —
Весенних галстуков озон,
Из чувств — дорожную тревогу,
Из запахов — одеколон.
Это слегка успокоило ее на полчаса, она говорила с ним просто, как с другими, но, внезапно завидев на его лице знакомое выражение, снова впала в свой восторг, исходящий кровью, как рана.
Так было долго. Она делала безумные вещи.
Как-то раз одна ее подруга, жившая в соседнем замке, приехала к ней со своим двухлетним мальчиком и, уйдя в библиотеку написать два слова, оставила Сабину одну с ребенком.
Формально тут присутствует Лермонтов, конечно. Последние две строки сразу вызывают в памяти лермонтовское:
Сабина тихонечко прижала к себе малютку и говорила ему в волосы:
— Вы, вы, маленький, вы счастливы, вы — мальчик, потом вы будете любить женщин, и это не так ужасно…
В другой раз, когда после обеда поднялся спор о страстях — сидели все вместе, даже Анри де Фонтенэ присутствовал — и Луи де Розэ неопределенно спрашивал о том, как у женщин зарождается любовь, Сабина нетерпеливо и торопливо ответила:
Под утро — ясную погоду,
Под вечер — тихий разговор…
— Вот, ни о чем не думаешь, радуешься, одеваешься, надеваешь вечером ожерелье и кружевное платье, в котором наполовину голая, выливаешь флакон духов на плечи и идешь на это, смеясь, не подозревая, какая это смелость. Никто бы не пошел к родственнику, у которого тиф, а на это идете, смеясь… и это самая страшная из болезней, — вся душа в синяках…
И с видом равнодушным и отвлеченным добавила:
— Я наблюдала это у многих подруг.
(из стихотворения “Любил ли я в былые годы…”). Но до чего антиромантично целое! Сколько заразительной радости хотя бы в этом “озоне веселых галстуков”, образе оригинальном и блестящем. Нет, “младая душа” давно утешилась, окончательно забыла, как неслась она “по небу полуночи”, и приглашает к этому и нас. Если иногда она и окрашивает все окружающее в печальные, мрачные краски, то делает это лишь как искусный декоратор, знающий толк в своем деле. Оптимизм, молодость, надежды — все это тоже надо ведь оттенять: голубое и розовое надо углублять черным. Хорошо иногда и вздохнуть о лучшем мире. Ладинский опытный мастер, не его этому учить. Но для того, вероятно, он и дал своей книге название “Пять чувств”, чтобы подчеркнуть, что для него в жизни дано все и “чего нет на свете” он не ищет. Прекрасные его стихи располагают к такому настроению и людей, для которых эти поиски привычны» (Адамович Г. Литературные заметки // Последние новости. 1939.12 января. № 6499. С. 3).
Теперь присутствие Жерома ее раздражало.
Вадим Андреев также отметил большую, чем в предыдущих сборниках, изощренность и приземленность стихов Ладинского, но отнес это на счет исчерпанности темы: «Среди многочисленных недостатков современной поэзии мне кажется необходимым отметить два наиболее существенных, тем более что именно они не чужды и книге Ладинского “Пять чувств”. Это, во-первых, перевес формальной стороны стиха над его внутренним содержанием (печальное наследство футуризма, от которого нам не скоро еще суждено избавиться) и, во-вторых, отрыв и поэта, и читателя от природы. Говоря об отрыве от природы, должен оговориться, что под природой я подразумеваю не только солнечные закаты и лунные ночи (что, между прочим, само по себе не так уж и плохо), но и весь окружающий поэта мир, все, что существует вне его, вне зависимости от его индивидуального “я”. Современная поэзия полна всевозможных словесных фокусов, она насмерть напугана индексом запрещенных выражений, банальных рифм и затасканных эпитетов. В то же время отход поэзии от природы обрек ее на медленное умирание. Поэзия без волшебства, без тайны, упрямо сосредоточенная на внутреннем “я” поэта, не может жить.
Все, что она за это время через него перестрадала, вся усталость, все унижение возмущалось в ней, вставало в ее сердце горечью.
Ладинского можно считать самым популярным поэтом среди тех, кто начал печататься за границей. Его стихи неоднократно получали лестную оценку от критиков самых разнообразных течений и поэтических группировок. Он уже давно не новичок в литературе, — им выпущена четвертая книга стихов. Но именно потому, что о причинах его популярности говорили уже не раз, в настоящей рецензии я хочу отметить некоторые недостатки его творчества.
Порой ей казалось, что она его ненавидит. Когда между ними в гостиной, после обеда, заходил разговор, она с ожесточенной дерзостью противилась его малейшим попыткам спокойной беседы, планов на будущее. Насмехаясь над ним каждым движением и взглядом, она молча отталкивала то, что он говорил, что хотел сказать — пока, наконец, на лице Жерома не показывался этот физический упадок, эта внутренняя усталость, близкая слезам, так знакомая Сабине. Он казался ей похудевшим, она с волнением угадывала скрытый остов его нежного лица; тогда, резко меняясь, она становилась дружественной, окружала его радостью, свободой. Ей бы хотелось взять его за голову и, нежно прильнув губами к его волосам, утешать его, успокаивать от своей дурной, вредной любви.
Ладинскому дано большое счастье — он настоящий романтик. Но, проверяя прозаическим разумом свои поэтические стихи, он испугался романтики и почти во всех своих стихотворениях настойчиво противопоставляет высокому — низменное:
Хотя она и не изменилась к Марии, она все же предпочитала ее избегать.
Она понимала, что надо же будет когда-нибудь заговорить с ней о предложении Жерома и склонить ее к этому браку. Думая об этом, она плакала; она чувствовала себя такой, такой усталой, что, правда, не надо было требовать от нее некоторых вещей. Жером не должен был поручать ей этого; она и не торопилась, смотрела на себя, как на больную, которую нужно щадить, выжидая, для этого разговора, приезда матери Марии и нескольких более спокойных ночей. Она ясно знала, что сделает то, что нужно, но собиралась с силами медленно.
…Когда ревел он в львиной страсти
И мускулами живота
Гнал воздух из горячей пасти,
Хлестал песок свинцом хвоста,
Как наполнялись кислородом
Его ребристые бока!
Впрочем, она повела себя открыто и смело, ни разу не попыталась обмануть свою. совесть, убеждая себя, что этот брак — не для Марии. Она сознавала, что м-ль де Фонтенэ сможет быть счастливой с этим юношей — очаровательным, дельным и добродетельным, сухим и узким в своей добродетели, но, очевидно, верным; да ей самой еще казалось, что такой союз — единственно возможное желание.
Однажды, когда они сидели наедине в гостиной за чаем:
Такие перебои “львиной страсти” “кислородом” могут быть оправданы только в том случае, если они внутренне необходимы и если этими перебоями не злоупотреблять; нельзя на диссонансах строить все стихотворения. — Второй недостаток Ладинского — оторванность его от природы. В прежних стихах Ладинский заменил окружающий, реальный мир миром театральным. В последней книге даже театральный мир исчез — стихи написаны в безвоздушном пространстве. Между Ладинским и природой лежат книги — стихи о Кавказе лучшее тому свидетельство: это как бы отражение с отражения.
— Мария, — сказала Сабина, — мне нужно сообщить тебе одну очень странную вещь. Угадай, кто хочет на тебе жениться?
Ладинский еще в первой изданной им книге нашел свою тему:
Молодая девушка удивилась, подняла голову и стала думать. После долгих усиленных поисков она называла имя, потом другое, а Сабина весело, с позабавленным видом, забывая свое горе, смеялась и качала головой в знак того, что подруга ошибалась.
Не черные ли небеса над нами,
Не голубая ли земля?
Из чашек чая, стоявших между ними, на столе, поднимался пар; сквозь неплотно закрытые окна входила тень и сырость сумерек. Виднелось небо — глубокое, еще голубое.
Г-жа де Фонтенэ сняла свою шляпу с цветами; она держала ее на коленях и, играя, быстрым движением втыкала в нее длинную булавку с опаловым шаром; и, глядя на Марию, которая все еще не угадывала, добрым веселым взглядом, все ждала этого имени, стерегла его ребячески, как на розыгрыше лотереи.
— Я их всех назвала, всех, о ком думаю, — воскликнула молодая девушка. Все в ее голове перепуталось, и она теряла терпение. — Скажи, Сабина, кто ж это?
С тех пор эта тема неотступно преследовала поэта. Мне кажется, что он до конца эту тему исчерпал и сейчас находится на распутье. Отсутствие захватывающей темы сказывается на его стихах, — они перестают быть “заразительными”. Не этим ли объясняется, что вместо того, чтобы присоединиться к общему хору похвал, здесь отмечаются недостатки: — чтобы увлечь других, поэт сам должен быть захвачен своим поэтическим миром» (Русские записки. 1939. № 15. С. 195–196. Подп.: Сергей Осокин).
— Это, милая, Жером, ему безумно хочется на тебе жениться.
В.В. Вейдле придерживался противоположной точки зрения: «Его поэзия не похожа на чахоточное растение, погибающее в прокуренной комнате от недостатка воздуха и света. Напротив, она вызывает образ распахнутого окна, открытого всем шумам, запахам и краскам мира. Каждое стихотворение, даже самым своим ритмом, дает впечатление устремленности вперед, так что первая строчка знаменует как бы отталкиванье от земли, а последняя — не возвращение вспять, но продолжающийся, уже неуследимый взлет в безграничные и бессловесные пространства. В ту неназываемую даль поэт не пытается проникнуть; ему довольно этого пролетания, ей навстречу, над дальними странами, морями, над пестрыми чувствами людей.
Мария, изумленная, спросила раз за разом, с небольшими промежутками:
Поэзия такого склада может довольствоваться словесной тканью, где не каждый стежок положен одинаково расчетливо и не каждое слово вполне незаменимо на своем месте. Читая Ладинского, мы не задерживаемся на отдельной строчке, на отдельном образе, но прежде всего воспроизводим то общее стремительное движенье, которым проникнуто каждое его стихотворение. Однако и словесная разборчивость его усилилась по сравнению с первыми книгами. Искусство его стало одновременно более сосредоточенным и более непринужденным. “Географическая поэма” и “Александр” в этом смысле особенно показательны. Тут намечается самое необходимое Ладинскому: откидывание в самой поэзии, а не только в ее темах, последних остатков того, “что считается нормальным, благоразумным бытием”, дабы от ее имени были сказаны прекрасные строки» (Современные записки. 1939. № 68. С. 470).
— Нет… Ты думаешь?.. Он тебе сказал?
Еще более резко выделил Ладинского из сверстников Александр Перфильев: «Из новых поэтов зарубежья А. Ладинский является наиболее ярким и талантливым представителем парижской группы, выросшей за последние пятнадцать-двадцать лет под эгидою таких больших мастеров, как Вл. Ходасевич и Г. Адамович. Но, сохраняя больше внешнее, чем внутреннее влияние мэтров, Ладинский своим тонким чутьем, никогда не обманывающим талантливых людей, очень скоро почувствовал, что вынужденная благородная сдержанность мэтров, блюдущих чистоту русской поэзии за рубежом, у молодежи легко может выродиться в сухость и нетерпимую узость, делающую целую группу талантливых писателей скорее похожими на политическую партию, чем на содружество людей искусства. <…> Ладинский — приятное исключение из общего правила. Он не ноет, не плачет, не жалуется. Он бодр или старается быть бодрым. Его грусть тонка и завуалирована иронией. Не той убийственной иронией большинства, после которой хочется взять веревку, с чувством намылить ее и повеситься, а легкой насмешкой над суетностью мира, прощающей ему его несовершенства. <…> Это желание казаться беспечным, сохранять душевную мудрость, улыбаться там, где другие ноют, — проходит через весь сборник. И даже в стихах о России у Ладинского нет надгробного рыдания» (Для вас (Рига). 1939. 4 июня. № 23 (287). С. 28).
— Да, он просит меня сказать тебе об этом, и я нахожу, что это очень хороший брак.
М-ль де Фонтенэ молчала. Она сосредоточенно принимала в себя этот новый лик жизни, изумлявший ее и ослеплявший. Затем, молитвенным голосом, умиляясь сознанию собственной важности, стала расспрашивать Сабину подробно, с каких пор Жером ее любит и часто ли о ней говорит и как говорит.
103. «Не надо грузными вещами…» — Последние новости. 1935. 27 июля. № 5238. С. 4. С дополнительной 4-й строфой: «Не дом, а комната в отеле, / С романским видом из окна, / Прогулка ранняя без цели, / В музее Рим и тишина…»
Ответы Сабины все более и более убеждали и умиляли молодую девушку.
104–106. Новая Америка — Круг. № 1. 1936. С. 120–122. С разночтениями в строках 7 («Жизнь — бурное море. Как Ноев ковчег каравелла»), 9 («Но время течет не рекой, а гигантским потоком»), 11 («Уже он в кипящей геенне, отверженный роком»), 32 («В сравнении с лавром и бронзой квадриг?»), 37–38 («Терзает, как червь, после зрелищ сомненье. / Кто прав? Судия или тот человек?»), 40 («Рождается новый неслыханный век…»), 59 («По графику точных стенных расписаний»), с дополнительными строфами после 9-й строфы («И спичка горящая есть катастрофа, / Так гибнут миры электронных природ. / И бабочка, что на булавке, — голгофа. / Расходится в полном молчаньи народ») и 11-й («Едва возникают его очертанья, / Не то небоскреб, не то корабли. / Над новой Америкой солнце в сияньи / Восходит из зимней морозной земли»).
Большая нежность шла от одной к другой.
— Я буду думать весь этот месяц, — шепнула Мария. В комнате было темно. Небо, после заката солнца, казалось рассветным; по легкому шуму ветра в занавесах угадывалось, как сейчас должно быть холодно цветам.
107. «Где теперь эти тонкие смуглые руки…»— Современные записки. 1937. № 64. С. 163.
Мария встала и уселась к Сабине на колени; тяжесть ее несколько придавила ту, более хрупкую.
108. «Как нам не надоело это…» — Современные записки. 1936. № 61. С. 158–160. С дополнительной 1-й строфой: «Все книжное: дома и флаги, / И падает бумажный снег / На мир картона и бумаги: / В бумажном мире человек».
Погруженная в воспоминания о прошлом, тронутом и отодвинутом, мыслью о браке, молодая девушка спросила:
110. «Прислушайтесь к органу мирозданья…» — Современные записки. 1935.№ 59. С. 199. С дополнительной 4-й строфой («И только ты, с природою в разладе, / Никак не можешь с нею спеть дуэт, / Стихи читаешь на земной эстраде / О небесах, которых больше нет») и разночтениями в строках 2 («К стеклянной музыке небесных сфер»), 11–12 («Старайтесь, дети, уловить по слуху, / Как бьется атлантический прибой»), 13–16 («Но, кумушки, нельзя ли ради мира / О маленьких делишках помолчать: / И мы ведь ловим музыку эфира, / Поющим ангелам нельзя мешать»); 2-я и 3-я строфы переставлены местами.
— Если я когда-нибудь выйду замуж, все между нами останется по-прежнему? Я с тобой так же часто буду видеться?
111. Утро («Ты — городское утро. Косо…») — Современные записки. 1935. № 59. С. 198–199. С разночтениями в строках 12 («Как запах детских дней и рук»), 14 («И сборы к ветреному дню»), 17–19 («И вот, с небес к пчелиным стаям / Слетев, все в розовом меду, / Небесным расцветает раем»), 21–22 («Зачем варенью, этим сливам / Такие райские цветы?») и 27 («Плоды деревьев, все товары»),
— Еще бы, — ответила молодая женщина, — у нас с тобой все — навсегда, милая…
О подборке стихов Ладинского (в нее вошли также «Прислушайтесь к органу мирозданья…» и «Хваленая мудрость природы…») Георгий Адамович написал в отзыве на этот номер журнала: «Три стихотворения Ладинского как-то “будничнее”, нежели его обычные стихи, скромнее, прозрачнее, — но по-прежнему пленяют уверенностью рисунка и мелодии» (Адамович Г. «Современные записки» № 59. Часть литературная // Последние новости. 1935. 28 ноября. № 5362. С.З).
Их платья смешались. Сабина держала на себе Марию, тяжелую, смущенную мыслью о новом существовании, о целой жизни, которую надо прожить. Она повисла на ней, пряталась в нее головой, слабая, беспомощная, как девочка, принесенная в жертву. Ноги Сабины были целиком покрыты Марией; только край ее лилового полотняного платья выглядывал, окаймляя ее узкие ступни, слегка расставленные от напряжения.
112. «Жестокая мудрость природы…» — Современные записки. 1935. № 59. С. 199–200. С заглавной строкой «Хваленая мудрость природы…».
Вечерний поезд, свистя и шумя, прорезал воздух грустью; затем, когда вернулось молчание, затрещали, захлопали крыльями сверчки.