Порот пожал плечами и занес косу, готовясь к работе.

– Вы не умрете, – сказал он. – Но удовольствия от этого никакого. – И он принялся ритмично и уверенно размахивать косой.

Фрайерс с куда меньшей уверенностью направился дальше вниз по течению. Он знал, что Порот с удовольствием рассказывает всякие ужасы и ему, вероятно, нравится нервировать гостя из города, но его исследовательский пыл все равно поугас.

Хуже всего оказались комары. Возле дома их было не очень много, но воздух над ручьем буквально гудел. Фрайерсу приходилось безостановочно от них отмахиваться. Еще кругом были гусеницы, толстые зеленые, которые лопались, если на них наступить, и мелкие желтые, свисающие с каждого дерева на невидимых ниточках. Несколько раз Фрайерсу приходилось снимать очки, потому что между стеклами и глазами застревали какие-нибудь жучки или листья.

Примерно сотню ярдов трудно было понять, где заканчиваются поля и начинается лес. Приходилось держаться поближе к ручью. Фрайерс пробирался по едва заметной тропинке вдоль берега; вокруг нее теснился непроходимый подлесок. Поначалу он радовался, что прихватил с собой определитель, и то и дело останавливался и рассматривал цветы – те, что не успел затоптать.

Присев на корточки, он опознал бутоны болотного гибискуса, который помнил по «Запрещенным играм», и цветок под названием зверобой продырявленный; книга без особой нужды рекомендовала не употреблять его в пищу. Судя по всему, в лесу было полно ядовитых растений. Фрайерс тщательно запомнил трехдольчатый листок ядовитого плюща. В какой-то момент, заметив крупный, экзотический на вид цветок, он решил было, что отыскал какую-то редкую черную орхидею, но это оказалась всего лишь «скунсовая капуста», она же – симплокарпус вонючий. Вскоре повсюду стали видны громадные кусты того же растения; Фрайерс решил, что в этом есть что-то поучительное.

К этому времени ему надоело выискивать новые названия. Лес сгущался, высокие деревья образовывали арочный свод, заслоняющий солнце. Пытаясь следовать по течению ручья, Фрайерс все углублялся в заросли сквозь ветви, которые преграждали путь и хлестали его по лицу, и наконец обнаружил, что придется промочить ноги. Тропинка окончательно пропала, и подлесок подступил к самому берегу. Джереми закатал штанины и неуверенно опустил в воду одну ногу в кеде, потом другую. Вода была холодной, как в роднике, и он вообразил себе ледяные пещеры глубоко под землей. Фрайерс стиснул зубы и пошел дальше. Вскоре холод как будто отступил; либо он к нему привык, либо ступни совершенно занемели. Впереди через ручеек, будто мост, перекинулась невысокая арка из гнилых стволов и лиан. Фрайерс пригнулся и прошел под ней, шлепая кедами по воде.

Дальше поток сворачивал на запад, и за аркой образовался небольшой круглый пруд с песчаными берегами. Вокруг росли изящные дубы, корни которых скрывались под поверхностью. Сюда явно приходили на водопой животные, на мокром песке остались следы: одни – определенно, олень, другие – то ли лиса, то ли собака какого-нибудь фермера. Фрайерс пожалел, что не взял с собой определитель следов. Вряд ли удастся отыскать их по памяти.

Он пошел вперед, гадая, отчего место кажется таким знакомым. Может быть, оно ему приснилось?

Он вышел в самый центр пруда; вода поднялась выше лодыжек. Вокруг слышались только редкие выкрики птиц, перекликающихся высоко в кронах деревьев. Воздух звенел от их голосов.

Отчего-то Фрайерс почувствовал себя недостойным, грязным, как будто он сам и есть та скверна, из-за которой подняли крик птицы. Внезапно он ощутил работу собственного тела: маслянистые выделения из пор, шум проходящего сквозь ноздри воздуха, мерзость города, прицепившуюся к волосам, мерзость своей собственной плоти, мерзость глубоко в себе самом. Ему не следовало здесь находиться. Его разуму, человеческому разуму – да и любому другому – не было здесь места. Этот пруд не предназначался для мыслящих существ. Мысль его оскверняла. Фрайерс ощутил чужеродность обуви у себя на ногах: ткань, краска, резина; городская грязь, что его породила. Он опустил взгляд, чтобы осмотреть себя, и увидел, как у лодыжек плещется вода, а в ней – отражается он сам.

Одно мгновение два существа – городской житель и лесной человек – рассматривали друг друга. И на одно мгновение прекратились все звуки, все движение. И он в полный рост растянулся в пруду.

Потом Фрайерс встал. По плечам и волосам стекала ледяная вода. Он снова услышал, как кричат птицы, от ярости или восторга – не разобрать, увидел проникающие сквозь листву золотые лучики солнца. Его охватило страстное желание; необъяснимая сила потянула на запад. И когда он, как игла компаса, безошибочно повернулся в нужном направлении и посмотрел на запад со своего места в центре пруда, деревья как будто расступились. Фрайерс увидел серебряную полоску ручья, уходящую вдаль, в самое сердце леса, туда, где бывали только звери да птицы. Глядя на нее, он и хотел, и боялся идти дальше, и внезапно его охватила такая усталость, что он развернулся, выбежал из ручья и в изнеможении упал на песок.

К вечеру на небе снова собрались облака. В воздухе витало предчувствие дождя. Фрайерс глубоко вздохнул, поднялся на ноги и направился домой, сообразив наконец, где видел оставленный позади пруд. В игре «Диннод», на карте под названием «Пруд». Сходство было пугающим.

Весь оставшийся день небо оставалось серым, но дождь так и не прошел. Ночью все звезды прятались за облаками.



Вскоре были замечены у французов новые приготовления к атаке; их конница показалась впереди пехоты в колоннах. Необходимы были последние усилия с русской стороны.

После дневной прогулки я так проголодался, что за ужином согласился на вторую порцию пирога. Вот тебе и сила воли! Не удивлюсь, если к концу лета наберу еще несколько фунтов.

Барклай-де-Толли послал за кавалергардским и конно-гвардейским полками – из всей русской кавалерии они одни еще не вводились в дело. Услышав приказание идти вперед, отборные латники огласили воздух радостными восклицаниями. Пока они подвигались, неприятельская конница, предводимая генералом Коленкуром, братом наполеоновского посла, врубилась в пехоту 24-й дивизии, прикрывавшую Курганную батарею, а пехотные колонны вице-короля Евгения подошли под самый курган.

Сарр с Деборой казались встревоженными. Думаю, нам всем недоставало Кэрол. Или, может, все дело в погоде, в ощущении, которое обычно возникает перед дождем: как будто все напряженно ждут чего-то затаенного. И уж точно они ни разу так не срывались на кошек, как сорвалась сегодня Дебора. Всю прошлую неделю она пыталась убедить Сарра надеть кошкам на шеи бубенчики: она жалеет всех мышек и птичек, которых они убивают. И когда Тови явился в кухню с полной пастью перьев, из которых торчала единственная желтая лапка, у Деборы чуть не случился припадок. Она схватила нож и погналась за котом вниз по крыльцу и почти через весь огород, но потом наконец остановилась и с пристыженным видом вернулась на кухню. На секунду мне показалось, что она всерьез собирается его прирезать.

Бывшие на кургане орудия умолкли. Неприятельская пехота взбиралась на вал со всех сторон; ее опрокидывали штыками в ров, наполнившийся трупами; свежие колонны заступали место павших и с новой яростью шли на смерть. На разных европейских языках раздавались клики: уроженцы Италии, пруссаки, поляки, австрийцы и, конечно, галлы дрались с подмосковной Русью, с уроженцами Сибири, с соплеменниками черемисов, мордвы, заволжской чуди, калмыков и татар! Пушки лопались, зарядные ящики вспыхивали страшными взрывами. Это было уже не сражение, а бойня. Стены сшибались и расшибались, и рукопашный бой кипел повсеместно. Штык и кулак работали неутомимо, иззубренные палаши ломались на куски, пули сновали в воздухе и пронизывали все насквозь…

Поздравил Поротов с Днем независимости, но это не произвело на них особого впечатления. Они считают этот день в первую очередь торжеством в честь вооруженных сил, юбилеем войны и поводом поотлынивать от работы. В Гилеаде определенно нет никакого ощущения праздника; среди остальных дней в году этот выделяет только поверье, которое с мрачным видом процитировал Сарр: «в июле месяце, четвертого числа да кукуруза по колено наросла». Увы, из-за того, что он взялся за посев так поздно, кукуруза не достает и до лодыжек! Неудивительно, что он такой мрачный.

Наконец бывшая в голове французов саксонская конница Талемана ворвалась на Курганный редут с тыла. За саксонцами мчался корпус Коленкура. Груды тел лежали внутри окопа и возле него, почти все храбрые его защитники пали. Одним из последних выстрелов, пущенных с русской батареи, был убит Коленкур. Начальник дивизии Лихарев, несмотря на полученные им раны, искал смерти в рядах неприятеля. Заметив генерала, французы уважили его мужество и предпочли полонить его. Покорение Курганной батареи было последним усилием истощенных неприятельских сил.

Но, думаю, я сумел поднять настроение, рассказав о своих дневных приключениях, то есть о своей прогулке. Пороты, кажется, интересовались каждой деталью – так родители расспрашивают ребенка о том, как прошел его день в школе. Уверен, оба они много раз ходили по этой тропинке, ведь она проходит прямо через их поля. С другой стороны, мне всегда было интересно слушать о том, как гости города провели первый день в Нью-Йорке, и, полагаю, они испытывали то же удовольствие от возможности увидеть знакомое окружение свежим взглядом. Так что я расстарался как мог, чтобы их не разочаровать: преувеличил свою нелюбовь к насекомым и страх того, что я оказался в лесу наедине со змеями, волками и трясинами. Может быть, немного и перестарался, но, думаю, их это позабавило.

На левом крыле все усилия французов, действия их артиллерии и многочисленные атаки конницы не могли сбить Дохтурова с занятой им позиции. Солдаты отстреливались и отбивали атаки, а Дохтуров, сидя на барабане посреди войск, подавал им пример хладнокровия.

По крайней мере, Дебору. Она сказала, что в следующий раз мне стоит сунуть за ухо веточку блоховника; якобы он отгоняет самок комаров (кусаются именно самки). Пообещала срезать для меня несколько веточек – она выращивает блоховник у себя в саду.

В шесть пополудни по всему полю только ревела канонада до наступления мрака. Изнурение обеих армий положило предел военным действиям. Глубокая темнота летнего вечера спустилась на равнину, безмолвную, словно огнедышащая гора после извержения.

Ночью Наполеон приказал отступить от Багратионовых флешей и батареи Раевского, на которых оставил убитыми десятки тысяч французских солдат и офицеров и сорок семь генералов…

Не уверен, что Сарр всегда понимал, что я шучу, и, вполне возможно, втайне меня презирал. Впрочем, у меня возникло подозрение, что в основном он за меня беспокоился. Только к лучшему, – с невероятно серьезным видом заявил он, – что я остановился у изгиба, ведь зайди я на пару миль вглубь леса дальше по течению, оказался бы в болотистой глуши, где легко заблудиться. Сразу за болотом, по его словам, начинаются земли, где по ночам иногда можно заметить над землей клубы пара и болотного газа, блуждающие огни и деревья, которые обычно не растут в этих местах, – тот самый Закуток Маккини, о котором вчера говорили в магазине; там, где были убиты две девушки.

Наполеон, впервые за свою полководческую деятельность проигравший генеральную битву, признал это впоследствии, заявив: «Русские стяжали право быть непобедимыми… из пятидесяти сражений, мною данных, в битве под Москвой выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех». По меткому выражению Ермолова, в сражении при Бородине «французская армия расшиблась о русскую».

Теперь воспоминания о прошедшем дне кажутся размытыми, как сон. Рад снова оказаться в помещении, с постелью, книгами, лампой и четырьмя стенами, которые отгораживают меня от ночи. В такое время ферма кажется крошечным островком, и только полный идиот решился бы отправиться в темноту, где ему совершенно не место.

9 сентября Кутузов отдал приказ по армии, где, в частности, указывалось:

Устал до изнеможения и так хочу спать, что больше не могу писать.

«Особенным удовольствием поставляю объявить мою совершенную благодарность всем вообще войскам, находившимся в последнем сражении, где новый опыт оказали они неограниченной любви своей к Отечеству и государю и храбрость, русским свойственную…

Пора откладывать дневник и ложиться. Кэрол, наверное, тоже готовится ко сну и даже не подозревает, как ей повезло оказаться в окружении всего этого цемента, кирпичей и шумных, отлично освещенных улиц… Пусть Манхэттен тоже остров, он ничуть не похож на эту ферму. Почти наверняка он приснится мне и этой ночью, такой надменный, громадный и безопасный.

Ныне, нанеся ужаснейшее поражение врагу нашему, мы дадим ему с помощью Божьею конечный удар. Для сего войска наши идут навстречу свежим воинам, пылающим тем же рвением сразиться с неприятелем».

* * *

10

Четвертое июля

По поручению Кутузова Ермолов отправился вместе с генерал-квартирмейстером Толем и полковником Кроссаром к Москве – выбрать место для нового сражения.



Дорогой Джереми,

Он ехал верхом, превозмогая сильную боль: обмотанная шелковым платком раненая шея побагровела и распухла, жилы на ней были повреждены. Но боль его утишалась вблизи страданий, неизмеримо более мучительных, многих тысяч других. Насколько хватал глаз, вся Московская дорога была запружена подводами, откуда неслись мольбы и стенания. Главнокомандующий сделал все, чтобы вывезти с поля боя искалеченных героев, но никто не считал, сколько несчастных осталось там умирать посреди тел и лошадиных трупов, обломков лафетов и зарядных ящиков, перемешанных с землей. Жители окрестных селений толпами выходили на большак, чтобы оделить раненых деньгами, омыть раны водой и перевязать их.



– Алексей Петрович! Господин Ермолов! – услышал генерал знакомый бодрый голос и повернул коня к одной из повозок.

Кажется, не тебе одному придется провести лето в одиночестве. Вернувшись домой прошлым вечером, я обнаружила, что моя соседка по квартире пропала. Она набрала на машинке записку, в которой сообщила, что отправляется в поездку с одним из своих приятелей (я не способна за ними уследить) и что мне нужно хранить ее почту и поливать растения, пока ее не будет. Не написала даже, куда собралась. Не понимаю, как она могла вот так сняться и уехать, никак меня не предупредив, – это ужасно бесцеремонно. Но, полагаю, ничего другого от нее и не следовало ожидать. Она всегда была невероятно безответственной. Слава небесам, она хотя бы оставила свою долю платы за квартиру: две аккуратные пачки с пометками «июль» и «август» – точно до последнего цента, чтобы хватило до конца лета.

Вглядевшись в беспорядочную, слабо копошащуюся груду из замотанных платками, бинтами, полотенцами, разорванными рубахами голов, рук и ног на пропитанной кровью соломе, Ермолов с удивлением воскликнул:

– Граф? Федор Иванович? И ты здесь?

Да, на случай если это было недостаточно очевидно, я отлично провела выходные. Правда-правда! Мне этого очень не хватало. Я напишу Поротам записку с благодарностью за гостеприимство, как только закончу это письмо. Они оба отнеслись ко мне с невероятной душевностью, и надеюсь, что мне еще подвернется случай с ними увидеться. Ты даже не представляешь, как они отличаются от людей, которых я встречаю в городе.

Да, это был близкий приятель Дениса Давыдова по гусарской службе Федор Толстой, бретер и забияка, Толстой Американец. В шведской кампании 1808 года он воевал в одном полку с Давыдовым, но за буйствам дуэли был дважды разжалован в рядовые.

И, хочешь верь, хочешь не верь, но я добралась до Нью-Йорка всего за полтора часа и без всяких проблем нашла место на парковке. Видимо, все из-за праздника. Весь город кажется заброшенным. Возвращаться, конечно, было грустно, но я вспоминала о Поротах, о природе, о тебе и обо всех этих кошках.

В фуражке с крестом и смуром кафтане, обросший смоляной бородой, граф Федор Иванович живо и весело, словно на гусарской пирушке, отвечал:

Рози зашел в гости и настоял на том, чтобы отвести меня поужинать в ресторан. Он заметил, что мне следует радоваться дополнительному пространству и тому, что всякие приятели Рошель не будут все время шнырять по квартире. Он, конечно, прав, и в каком-то смысле я рада, что она уехала, но мне все равно немного одиноко. Я по ней скучаю. Как знать, может, соскучусь и по тебе…

– Поступил в Московское ополчение простым ратником… Ходил на штыки… Получил картечную рану в ногу… Не веришь?

Ермолов не успел возразить, как Федор Толстой сорвал грязный бинт, из-под которого тотчас хлынула кровь.

Шестое июля

– Не балуй, барин. Не торопись на тот свет. Еще успеешь… – прохрипел лежащий рядом меднолицый солдат – зеленый мундир висел на нем клочьями. Он поднял бинт и принялся перевязывать рану. Повозка потащилась далее.

Хотела ли она поддразнить его своим письмом? Оглядываясь назад, Кэрол вынуждена была признать, что в ее словах был некий расчет. Но тогда она лишь надеялась получить новое приглашение на ферму. Девушка вовсе не ожидала, что Фрайерс сам окажется в городе – и всего через два дня.

– Мы еще поколотим Наполеона! – кричал Федор Толстой.

– Думаю зайти в тот ресторан, – начал он, позвонив ей на работу, – вдруг они нашли мою злосчастную сумку, – и потом, как будто невзначай, добавил: —Мне показалось, что тебе не помешает компания. Вот и приехал.

«Да, в Бородинском бою все русское воинство увенчало себя бессмертной славой! – думал Ермолов, присоединяясь к штабу. – Не было еще случая, в котором оказано более равнодушия к опасности, более терпения, твердости, решительности и презрения к смерти. В этот день испытано все, до чего может возвыситься достоинство человека!..»

Фрайерс звонил с центрального автобусного вокзала. Была среда, почти четыре часа, погода стояла душная и сырая. Этим утром, прочитав записку от Кэрол, он доехал на попутке до Флемингтона и сел на ранний автобус до Нью-Йорка. И хотя сначала ему нужно было зайти на Банковскую улицу, обыскать квартиру и поговорить с новыми жильцами, вечер оставался свободным. Не хочет ли она поужинать вместе? Он мог бы зайти за ней в семь тридцать.

Позднее Ермолов ходатайствовал о предоставлении Федору Толстому чина полковника…

Все в армии – от генерала до ополченца-ратника – желали новой схватки с Наполеоном. Когда утихли бои, Кутузов приказал объявить войскам, что назавтра он возобновляет сражение. Адъютант Ермолова артиллерии поручик Граббе был послан с этим объявлением; в полках его приглашали сойти с лошади, офицеры целовали за радостную весть, а солдаты встречали дружным «ура!». Кутузов, возведенный за Бородинскую битву в чин фельдмаршала, в присутствии всего штаба заявил, что скорее готов «пасть при стенах Москвы, нежели предать ее в руки врагов», однако же приказал отступать…

Два часа, оставшиеся до конца рабочего дня, Кэрол провела в мечтах о предстоящем вечере. Фрайерс не сказал, где собирается ночевать. Вероятно, надеялся на место у нее в квартире, в ее постели. Мысль была тревожной, но, несомненно, привлекательной. Девушка так и эдак крутила ее в голове.

И вот она, древняя столица и само сердце России, матушка Москва! В ясном, прозрачном воздухе видна она вся, горящая под лучами яркого солнца тысячами цветов: золоченые маковки церквей, высокие белокаменные колокольни, зеленые железные крыши дворцов и усадеб, сады и парки, уже тронутые багрецом. Было 1 сентября – день преподобного Симеона Столпника, Семена Летопроводца. Как говаривал Горский? На Семена дитя на коня сажай, на ловлю в поле выезжай. На Семена ласточки ложатся вереницами в колодцы, на Семена мух и тараканов хоронят. Грибье, бабье лето. Коли бабье лето ненастно – осень сухая, а коли на Семена ясно – осень ведреная, но к холодной зиме…

Но в первую очередь ее поразила его самонадеянность. Неужели он всерьез считает, что она обязана уступить ему просто потому, что отказала прежде; даже дважды, если считать первое их свидание? Да, вполне вероятно. Учитывая, каким придирчивым, упрямым и педантичным становился порой Фрайерс, девушка не удивилась бы, обнаружив, что он один из тех людей, которые придерживаются точного графика: на первом свидании – поцелуй, на втором – что-нибудь посерьезнее, на третьем – секс.

Отсюда, с высот, мирно и кротко раскинулась Москва, словно бы и не гремели невдалеке орудия, словно бы Наполеон не шел на плечах русского арьергарда. Ермолов принялся осматривать позицию, загодя избранную Беннигсеном.

Но, может, и в этом она ведет себя старомодно? Может, она живет в прошлом? В конце концов, Джереми уже был один раз женат. Возможно, он уже давно сократил привычные три дня до одного насыщенного вечера. В таком случае, Кэрол уже дважды у него в долгу, хотя это не делало возможную близость более привлекательной. Девушка не собиралась отдаваться кому-либо исключительно из-за давления чужих ожиданий. Ее любовником должен быть кто-то особенный, а не просто мужчина, которому не терпится получить причитающийся ему секс.

Правый ее фланг примыкал к изгибу Москвы-реки впереди деревни Фили, центр находился между селами Волынским и Троицким, а левое крыло располагалось на Воробьевых горах. На Поклонной горе по приказу Беннигсена возводился обширный редут и у большака учреждалась батарея. Подходившие части корпуса принца Евгения Вюртембергского располагались и устраивались, словно и впрямь намереваясь защищать Москву, впереди Дорогомиловской заставы.

И все же… И все же, к концу проведенных вместе выходных она смирилась с мыслью, – нет, твердо решила, – что переспит с ним, если не на ферме, то где-нибудь еще. Еще в первую их встречу Кэрол поняла: он станет ее избранником. Уже тогда она готова была распрощаться с девственностью, и с тех пор решимость только возросла.

Ермолов отправился к Кутузову, который остановился в открытом поле и сидел на своей деревянной скамеечке в окружении генералов, успевших уже осмотреть позицию. Многие находили ее неудачной, но никто не решался сказать об этом. Это было равносильно предложению оставить Москву без боя.

Как здорово будет оказаться этой ночью в одной с ним постели, знать, что он находится рядом в темноте внезапно опустевшей квартиры, чувствовать прикосновение его кожи, теплой по сравнению с прохладными простынями. На следующее утро им не придется рано вставать. Можно будет вместе проспать до полудня.

Никто не знал истинных намерений и видов светлейшего. На вопрос Кутузова, какой ему кажется позиция, Алексей Петрович не без жара отвечал:



– Местоположение чрезвычайно невыгодное!

Кутузов тотчас принял мину самую простецкую и с притворными вздохами переспросил:

День все никак не заканчивался. Свет по-прежнему проникал в высокий зал сквозь потрепанные края штор. Сами шторы сияли на солнце желтым; неподвижный горячий воздух сковывал, как стены тюрьмы. Кэрол присела на корточки, чтобы выровнять содержимое тележки, и почувствовала, как блузка липнет к потной коже. Стало немного тревожно. Если в самом начале июля стоит такая жара, что же будет дальше?

– Голубчик, дай-ка свой пульс! Уж не болен ли ты?..

Ермолов вперился в главнокомандующего своими серыми глазами. «Нет, меня не перехитришь, Михайло Ларионыч, я не так прост!» – подумал он и с невинным видом возразил:

Девушка толкала перегруженную тележку сквозь безумный лабиринт полок и столов; она шагала в такт размеренному поскрипыванию колесиков, но мысли витали далеко от нудной работы. Оказавшись в застекленном кабинете, чтобы заполнить оставшиеся бланки подписок, Кэрол испугалась, что вот-вот упадет в обморок: кондиционер не работал с прошлого сентября, и из-за составленных вместе трех столов помещение казалось меньше, чем обычно, и вдвое более захламленным. Ее собственный стол практически скрылся под стопками «Библиотечного журнала» и книгами в порванных мягких обложках; нижний ящик застрял намертво, его деревянная поверхность была липкой на ощупь. Кэрол провела ладонью по влажным волосам и безвольно осела на стуле. Этой ночью заниматься любовью будет очень жарко.

– Я настолько здоров, чтобы видеть, что мы здесь будем разбиты.

Потом, поднимаясь на второй этаж со стопкой возвращенных книг, чтобы как-то заполнить оставшийся час работы, она прошла мимо полок с детской классикой и вдохновляющей литературой, возле самых дверей: «Маленькие женщины» в пересказе для юных читателей, «Король Артур и его веселые разбойники» с иллюстрациями в викторианском стиле и «Великие подростки истории» с девчонкой Жанной д’Арк на обложке. Тонкие и красочные книжки с заломленными страницами и потрепанными корешками казались хранилищами невинности, к которой после этой ночи у нее уже не будет доступа. Кэрол остановилась у справочного стола, перед рекламным проспектом организации девочек-скаутов – памятником какой-то давней агитационной кампании – и оказалась лицом к лицу с тщательно подобранной по расовому разнообразию группкой смеющихся девочек. Они тоже казались обитателями иного, более невинного мира, который теперь уже постепенно уходил в прошлое. Будут ли они так же смеяться для нее завтра?

Окружавшие Кутузова генералы молчали. Немногие из них могли догадаться, что главнокомандующий не нуждается в их мнении и желает лишь показать видимое намерение защищать Москву. Он только ласково попросил Ермолова внимательно осмотреть позицию еще раз.

Кэрол одернула себя. Хватит! На все следует смотреть в перспективе. В конце концов, крохотный клочок кожи и несколько капель крови не идут ни в какое сравнение с казнью Агнессы Римской, колесованием Екатерины Александрийской, муками, которые претерпела святая Урсула от рук гуннов, или гибелью епископа Марка из Аретузы, зажаленного насмерть осами. Стоит ли воображать то, что она собирается сделать сегодня вечером, каким-то мистическим действом?

Чем больше вникал в местоположение Ермолов, тем больше убеждался в его непригодности, особенно для войска, ослабленного недавним кровопролитнейшим сражением. Позиция тянулась на четыре версты, с правого фланга впереди себя имела довольно обширный лес, в котором мог утвердиться неприятель; несколько рытвин с крутыми берегами и овраг у реки Карповки рассекали войска, лишая их взаимной поддержки. Глубокая лощина с почти обрывистыми берегами, начинавшаяся близ деревни Воробьеве, совершенно отрывала резервы на левом фланге от боевой линии. В тылу находилась Москва-река, на которой хоть и наведено было восемь мостов, но спуски к большинству из них по своей крутизне доступны были одной пехоте. Наконец, сразу за рекой начинался огромный город, отступление через который в случае неудачного боя, под натиском врага, предвещало неизмеримые трудности.

Дневная духота понемногу отступала. Кэрол прошла в переднюю часть помещения и оставила книги на столе возвратов возле подоконника. Этажом ниже здесь лежали стопки «бестселлеров по десять центов». Здесь же книги были запачканными и выцветшими на солнце, но рассыпанные по обложкам медальки награды Джона Ньюбери сияли, словно символы чистоты.

Он вновь поспешил к Кутузову, который беседовал с генерал-губернатором Москвы Ростопчиным.

Чистота! Кэрол снова охватило глупое сожаление. Этой ночью она покинет этот мир. Девушке показалось, что она как будто получила смертный приговор и смотрит на все вокруг в последний раз.

Закончив разговор, Ростопчин направился к своему экипажу, но, завидя Ермолова, приостановился.

– Не понимаю, Алексей Петрович, – горячо, словно продолжая прерванный спор, воскликнул он, – для чего усиливаетесь вы защищать Москву, из которой все вывезено!

Вокруг сидели дети. Некоторые читали вслух, старательно складывая губы в нужные слова, другие молча продирались сквозь тексты посложнее или, одурев от жары, блуждали вдоль полок, вытягивали случайные книги и чаще всего не возвращали их на место. Все они так погрузились в чтение или мечты, что не обращали внимания ни на Кэрол, ни на миссис Шуман. И в отличие от взрослых на первом этаже, здесь скучающие были сразу видны: они нетерпеливо листали книжки с картинками или спорили с друзьями. И все равно в это время на втором этаже было тише, все казались необычайно присмиревшими, и среди читателей почти не возникали серьезные разногласия, в которые требовалось бы вмешаться. По залу разносилось негромкое бормотание, лишь изредка прерываемое смехом или жалобным писком. Эти звуки казались Кэрол удивительно умиротворяющим.

Ермолов вежливо отвечал гордому вельможе:

Перед самым закрытием она направилась к полкам в дальнем конце помещения, чтобы вернуть на место несколько книг, свернула за последний стеллаж и застала неожиданную сцену: бледная тощая девчонка со спущенными до колен трусиками как раз задрала подол платья выше пояса. Двое мальчишек, которые сидели перед ней на корточках, вскочили на ноги, с шумом бросились прочь между полок и пропали за углом. До Кэрол донесся топот их ног. Один мальчишка пронесся через весь зал прямиком к двери, другой задержался лишь на секунду, схватил кепку и бросился вслед за приятелем.

– Ваше сиятельство! Вы видите во мне исполнителя воли начальника, не допускающего свободы рассуждения.

Девочка же замерла на месте, виновато распахнув глаза. Она успела натянуть трусики прямо поверх помятого платья, но все еще сжимала их резинку обеими руками. Потом внезапно выпустила резинку, кое-как пригладила подол и выкрикнула: «Я ничего не делала!»

– Честно сказать, – добавил Ростопчин, – я подозреваю, что светлейший князь далек от желания дать сражение. Но знайте! Лишь только вы оставите Москву, она по моему распоряжению запылает позади вас!

Это была истинная правда. Она определенно не сделала ничего, что заслуживало бы наказания. Кэрол не удержалась и шепотом прочитала ей короткую лекцию о том, как «некоторые люди могут воспользоваться чужой невинностью», но ничего не сказала, когда через несколько минут за девочкой пришла раздражительная на вид мамаша.

Последние слова поразили воображение Ермолова. Мысль сдать столицу без боя показалась ему чудовищной, но и вести сражение на выбранном месте не представлялось возможным. Достав карандаш и бумагу, Алексей Петрович наскоро сделал рисунок позиции и стал доказывать Кутузову ее порочность. Главнокомандующий в ответ принялся подробно пересказывать ему свой разговор с Ростопчиным, уверяя, будто ничего не знал ранее о том, что неприятель, приобретя Москву, не сыщет никаких выгод, что ее можно было бы оставить, и спросил на то мнение Ермолова. Тот, страшась, что повторится испытание его пульса, молчал. Кутузов приказал ему говорить.

По правде сказать, – хотя Кэрол не торопилась признаваться в этом даже самой себе, – сцена ее позабавила и – в каком-то извращенном, скрытом уголке души – возбудила. Она не могла выбросить из головы картину: смело задранное платье, солнечные лучи на голых ногах, двое мальчишек, как будто преклоняющихся перед бледной, безволосой складочкой кожи размером едва ли с печенье с предсказанием. В тот момент в девочке была какая-то своеобразная властность. К Кэрол вернулись собственные воспоминания: игра в доктора с соседскими мальчишками, потом – «магия тела» в комнатке над гаражом и… какая-то виденная ею картина? Группа мужчин в страхе и изумлении глядит на связанное обнаженное тело на алтаре. Какая-то иллюстрация в детской книге? А может быть, сон?

– Если уж отступать, то для соблюдения наружности я приказал бы арьергарду нашему в честь древней столицы дать сражение… – ответил Алексей Петрович.

Всего лишь сон. Но вечером, когда она уже готовилась к приходу Джереми и, запрокинув голову, стояла в душе, ощущая смутное возбуждение от стекающей по коже и векам воды, видение все еще не рассеялось.

Воцарилась тишина. Ермолов думал о том, что с Москвой сопряжены были понятия о славе, достоинстве и даже самобытности Отечества. Ее сдача врагам воспринялась бы как бессилие защищать Россию. Продолжительное отступление от Немана, неразлучные с ним трудности, кровопролитные сражения в течение трех месяцев, пылавшие, преданные на расхищение врагам города и селения были жертвы тяжкие, но жертвы, принесенные, мнилось в народе и в армии, для сохранения Москвы, а не для потери ее. В стране от Немана до Москвы-реки, от Стыри и до Двины развевались вражеские знамена; уже не только Москве, но и Петербургу и Киеву угрожало нашествие, а полуденную Россию опустошала моровая язва. В эту пору в глазах Европы падение Москвы почиталось ручательством, что Россия низойдет в разряд второстепенных государств.



– Приказываю в четыре пополудни созвать военный совет, – повелел наконец Кутузов.

Джереми пришел почти на полчаса раньше времени, пробормотал что-то о жаре и шуме снаружи и мусоре в коридоре на первом этаже. В ресторане его сумку не нашли, не оказалось ее и в квартире, и арендующая ее пара, по его словам, обращалась с ним как с незваным гостем. Он посидел с приятелями, они выпили, но разговор быстро наскучил. Фрайерс уставился на Кэрол, как будто ждал, что она все поправит.

Она только что вышла из душа и все еще была в халате, а мокрые волосы завернула полотенцем. То, что Джереми пришел так рано, немного выбило ее из колеи, и, впустив его в здание, она торопливо натянула лифчик и трусики и пробежала по квартире – собрала разбросанные повсюду предметы одежды, смела их в общую кучу у шкафа, стерла крошки с кухонного стола и собрала волосы, скопившиеся в стоке ванны – а потом прищурившись вгляделась в собственное отражение в запотевшем зеркале. Отражение казалось встревоженным и бледным, хотя при таком плохом освещении трудно было сказать наверняка. Для верности девушка ущипнула себя за щеки, как делала Скарлетт О’Хара перед встречей с поклонниками.

11

Вот только Скарлетт О’Харе никогда не приходилось расхаживать по квартире в махровом халате и тюрбане из полотенца, и ни один из ее поклонников не явился бы к ней с пятнами от пота на рубашке и запахом перегара изо рта. Вечер начинался несчастливо; по крайней мере, Кэрол так думала до тех пор, пока Джереми не устроился на диване в гостиной, не оглядел ее с головы до ног и не сказал:

Русский главнокомандующий не произносил решительного мнения, всегда держась правила древнего полководца, не хотевшего, чтобы и подушка знала о его намерениях. В деревне Фили, в избе крестьянина Севостьянова, собрались Барклай-де-Толли, Ермолов, Дохтуров, Платов, Толь, Уваров, Остерман-Толстой, Коновницын. Ждали Беннигсена, который запаздывал. Милорадович не был приглашен по причине невозможности отлучиться от арьергарда. Только в шестом часу приехал Беннигсен, который, не считаясь с присутствием фельдмаршала, тотчас взял на себя роль председательствующего и задал вопрос:

– Знаешь, ты сегодня выглядишь просто отпадно.

– Выгоднее сражаться перед Москвою или оставить ее неприятелю?

Она ожидала, что его губы скривятся в саркастичной улыбочке, которая зачастую была единственным знаком того, что он шутит. Но его лицо и взгляд оставались серьезными.

Кутузов недовольным тоном прервал начальника штаба, заметив, что предварительно надо объяснить положение дел, и, подробно изобразив неудобство позиции, заявил:

Девушка нервно поправила пояс.

– Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор сохраним надежду благополучно довершить войну. Но когда уничтожится армия, погибнут Москва и Россия…

– Думаю, мне стоит одеться.

В заключение он обратился к генералам, поставив вопрос так:

– Не стоит стараться ради меня!

– Ожидать ли нападения в неудобной позиции или отступить за Москву?

Она рассмеялась.

Во вспыхнувшем споре главными действующими лицами были Барклай-де-Толли и Беннигсен как старшие в чинах после Кутузова.

– Я думала, мы пойдем куда-нибудь поужинать.

Барклай, страдая от изнурявшей его лихорадки, медленно говорил:

– Конечно, но можно не торопиться. Присядь хоть на минутку.

– Главная цель заключается в защите не Москвы, а всего Отечества, для чего прежде всего надобно сохранить армию. Позиция невыгодна, и армия подвергнется несомненной опасности быть разбитой…

Он похлопал сиденье рядом с собой, потом отдернул руку, как будто испугался собственной наглости.

Удивляясь своей, девушка села.

Он глубоко таил в себе обиду за несправедливое отношение к нему в войсках во всю пору вынужденного отступления. Правда, мужество и отвага Барклая, проявленные им на виду у солдат в Бородинской битве, переменили общее мнение, и после сражения войска встречали его криками «ура!». Но Ермолов прекрасно помнил, как на другой день после Бородина сухой и аккуратный Барклай сказал ему со слезами на глазах: «Вчера я искал смерти и не нашел ее…»

Какое-то время они молчали, как будто каждый обдумывал значение этого нового шага. Кэрол услышала, как сровнялось их дыхание. Сидя так близко от Джереми, она ясно чувствовала, как мало одежды у нее под халатом. Если бы Джереми по какой-то прихоти протянул руку и прикоснулся к ней, то обнаружил бы под халатом лишь отмытую дочиста кожу. Ее все еще покалывало после душа.

– Оставлять столицу тяжело, – продолжал военный министр, – но, если мужество не будет потеряно и операции будут вестись деятельно, овладение Москвой приготовит гибель Наполеону…

Наконец с негромким вздохом он протянул руку и почесал колено.

Все выступление Барклая было направлено против Беннигсена; присутствующие ожидали, что начальник главного штаба в ответ станет оправдываться и защищать избранную им позицию. Однако хитрый интриган ловко уклонился от предложенного на совете выбора.

– Боже мой, – сказал он, – напомни мне никогда больше не пить на пустой желудок.

– Я могу сварить кофе, – предложила Кэрол, поднимаясь на ноги.

– Хорошо ли сообразили те последствия, которые повлечет за собою оставление Москвы, самого обширного города в империи, и какие потери понесет казна и множество частных лиц? – воскликнул Беннигсен с наигранным пафосом. – Подумали ли, что будут говорить крестьяне и общество, весь народ, и какое может иметь влияние мнение их на способы продолжения войны? Подумали ли об опасности провесть через город войска с артиллерией в такое короткое время, когда неприятель преследует нас по пятам? Наконец, о стыде оставить врагу столицу без выстрела? Я спрашиваю, будет ли после этого верить Россия, что мы выиграли Бородинское сражение, как это было обнародовано, если последствием его станет оставление Москвы?.. Какое впечатление произведет это на иностранные дворы и вообще в чужих краях? Не должно ли наше отступление иметь предел? Я не вижу поводов предполагать, что мы будем непременно разбиты… Я думаю, что мы остались такими же русскими, которые дрались с примерной храбростью!..

– Нет-нет, сиди, от него будет только хуже. Одна чашка – и я чувствую себя так, будто пробежал марафон. – Он похлопал себя по груди. – А после двух мне всю ночь не уснуть. В последнее время я даже без кофе засиживаюсь все позже и позже. Все расписание полетело к черту.

К удивлению присутствующих, Беннигсен неожиданно предложил новый наступательный план действий – ночью перевести войска с правого крыла на левое и ударить в центр войск Наполеона.

Кэрол кивнула.

Барклай резко возразил:

– Со мной то же самое. Наверное, непривычно быть одной в квартире.

– Надлежало ранее помышлять о наступательном движении и сообразно тому расположить армию. На то было еще время поутру, при первом моем объяснении с генералом Беннигсеном о невыгодах позиции. Теперь уже поздно. Ночью нельзя передвигать войска по непроходимым рвам. Неприятель может внезапно атаковать нас. Армия потеряла большое число генералов и штаб-офицеров. Многими полками командуют капитаны, а бригадами – неопытные штаб-офицеры. Армия наша, по сродной ей храбрости, способна сражаться в позиции и отразить нападение. Но она не в состоянии исполнить сложное движение в виду неприятеля. Я предлагаю отступить к Владимиру и Нижнему Новгороду…

Она посмотрела, как ползут по стене последние солнечные лучи, и неприятно удивилась тому, как убого выглядит квартира, даже в угасающем свете. В гостиной все еще витал запах Рошель, особенно рядом с диваном, на котором они сидели. Рошель всегда спала на нем, когда была дома. В разложенном виде он становился гораздо больше, чем постель Кэрол. Девушка подумала обо всех мужчинах, которых видел этот диван. Она заранее решила, что этой ночью они будут спать именно на нем.

Кутузов с видимым удовольствием выслушал реплику Барклая и добавил, что, со своей стороны, никак не может одобрить план Беннигсена.

– Моя соседка была самым шумным человеком из всех, кого я встречала, – сказала она и удивилась прошедшему времени в собственной фразе. – Иногда я выключала свет у себя в комнате и слышала ее храп. А уж когда приходил кто-нибудь из ее приятелей… – Девушка скривилась. – Я слышала их даже сквозь закрытую дверь. Наверное, из-за этого тишина кажется такой непривычной. В последнее время я ложусь только в два-три часа ночи.

– Передвижения войск в близком расстоянии от неприятеля всегда бывают опасны, и военная история знает много подобных примеров, – самым наивным тоном сказал он и словно задумался, подыскивая пример. – Да вот хотя бы сражение при Фридланде, которое граф хорошо помнит, было не вполне удачно, как я думаю, только оттого, что войска наши перестраивались слишком близко от противника…

– Правда? Тогда на ферме ты отправилась спать куда раньше.

В голосе у Фрайерса звучала смутная обида. Боже мой, иногда он такой ужасный эгоист! По крайней мере, он не потерял интерес.

Едкая ирония достигла цели: Беннигсен, главный виновник фридландского поражения, поневоле умерил пыл. Генералы кратко высказали свое мнение. Храбрый Дохтуров, маленький, кругленький, под влиянием патриотического горя заявил, что он, безусловно, против сдачи Москвы неприятелю. Граф Остерман-Толстой отверг предложение Беннигсена и, впившись в него своими блестящими глазами, спросил:

– Я очень устала после дня в дороге, – сказала Кэрол. – И мне все равно не удалось нормально выспаться.

– Можете ли вы в случае сражения поручиться за нашу победу?

– Да, помню. Ты говорила что-то о кошмарах. Мне бы тоже снились кошмары, если бы надо мной висели все эти жуткие картинки! Почему бы в следующий раз тебе не остаться со мной? – он быстро глянул на нее.

Начальник главного штаба, рассердившись, грубо ответил:

– Как знать, – откликнулась Кэрол. – Может быть, так и сделаю. – Она заметила, что ее слова его удивили, и чуть не рассмеялась. – Но только, – добавила она, – если пообещаешь, что мне больше не приснятся кошмары.

– Подобных требований нельзя предъявлять одному человеку. Победа может зависеть лишь от храбрости наших солдат и умения наших генералов…

Фрайерс покачал головой.

Совещание подходило к концу, когда приехал Раевский, занятый расположением войск. По приказанию Кутузова Ермолов объяснил ему суть разномыслии. Раевский, наклонив черную курчавую голову, сказал:

– Этого я обещать не могу. Но я буду рядом, когда ты проснешься.

– Если позиция отнимает у нас возможность пользоваться всеми нашими силами и если уж решено дать сражение, то выгоднее идти навстречу неприятелю, чем ожидать его. Но для подобного предприятия мы не готовы и потому можем только на малое время замедлить вторжение Наполеона в Москву. Россия не в Москве, среди сынов она. Следовательно, более всего должно беречь войска. Мое мнение: оставить Москву без сражения. Но я говорю как солдат. Князю Михаилу Илларионовичу предоставлено судить, какое влияние в политическом отношении произведет известие о взятии Москвы…

– Правда? – Кэрол с улыбкой подалась поближе к нему. – И какой же, по-твоему, от этого будет толк?

– Даже не знаю. Могу поговорить с тобой, немного успокоить. И всегда могу сделать вот так…

Ермолов высказался на совете последним. Он видел, что решение оставить Москву без боя предрешено и его мнение на исход споров уже не повлияет. Но как генерал с небольшим военным опытом, он не смел дать согласия на оставление столицы и, страшась упреков соотечественников, дорожа завоеванной популярностью в войсках, предложил атаковать неприятеля.

Вся нервозность Кэрол вспыхнула с новой силой, когда Джереми ее обнял. Она не понимала, в чем дело. Она ведь гордится своей худобой. Наконец пришло время оставить в прошлом все прежние комплексы и дать свободу естественной страсти. Вскоре она ляжет на спину и станет женщиной – она ведь всегда этого хотела, Джереми станет ее любовником по-настоящему; пелена спадет, и тайна будет раскрыта. Но вместо этого она чувствовала, как напрягается все ее тело, как яростно бьется сердце и начинают дрожать руки. Да что с ней вообще такое?

– Девятьсот верст непрерывного отступления, – утверждал он, – не приготовили врага к неожиданным для него нашим наступательным действиям. И нет сомнения, что в войсках его от этого произойдет большое замешательство.

Не то чтобы у нее не было времени на подготовку; она прожила на свете практически четверть века. Кэрол отлично понимала, что произойдет дальше, или, по крайней мере, что должно произойти: все, что он с ней сделает, и как она должна реагировать. Как будто знала все ответы еще до того, как ей начали задавать вопросы.

Кутузов, ожидавший, что Ермолов повторит мысль об отступлении, высказанную им на Поклонной горе, недовольно заметил:

– Пожалуйста, Кэрол, не зажимайся, – негромко произнес Фрайерс у самого ее уха. Ни разу он еще не говорил с ней с такой нежностью. – Просто сядь и расслабься. Я не сделаю тебе больно, честно. Даже с места не сдвинусь.

– Такие мнения может предлагать лишь тот, на ком не лежит ответственность.

Его рука замерла у нее на бедре. Кэрол казалось, что прижатая к ее халату ладонь – это живое создание, которое двигается и дышит вместе с ней.

Наступило продолжительное молчание, которое нарушил фельдмаршал. Тяжело вздохнув, он заговорил:

– Расслабься, – прошептал он. – Расскажи мне о чем-нибудь.

– Вы боитесь отступления через Москву… А я смотрю на это как на провидение – это спасет армию. Наполеон словно бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет..

– О чем? – Собственный голос ее напугал; он казался таким напряженным и беспомощным, что она едва его узнала.

Из всех русских генералов лишь один Кутузов мог оставить неприятелю Москву, не повергнув государство в глубокое уныние. На этом совете вновь подтвердилась неоспоримо великая истина, что в Отечественной войне Кутузов был сущей необходимостью для России.

– О чем угодно. Расскажи какую-нибудь тайну. Или сон.

Кэрол заставила себя расслабиться.

– Я храню свои тайны для исповеди, – сказала она. – И не запоминаю сны.

– Кроме того, на ферме Поротов. Помнишь?

– Да, кое-что. Всего я не вспомню.

– С потерею Москвы не потеряна еще Россия, – размышлял вслух фельдмаршал. – Первою обязанностью ставлю себе сохранить армию, сблизиться с теми войсками, которые идут к ней на подкрепление, и уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю. Поэтому я намерен, пройдя Москву, отступить по Рязанской дороге. Знаю, ответственность обрушится на меня. Но жертвую собой для блага Отечества. – Он поднялся со стула, давая понять, что заседание совета закрыто, и твердо добавил: – Приказываю отступать…

– Неважно. – Он подтянул ее к себе. Полотенце у девушки на голове распустилось и неслышно упало на диван. – Давай. Рассказывай.

– Подозреваю, он приснился мне из-за этих странных карт, которые подарил тебе Рози, – сказала Кэрол. – Некоторые картинки никак не шли у меня из головы. – Она неохотно вернулась мыслями в прошлое. – Помню, что оказалась в лесу, в каких-то ужасающих джунглях с густым и неподатливым как канаты подлеском. Воздух был таким влажным и горячим, что было трудно дышать; издалека доносилось завывание флейт и непрерывный бой барабанов. Стояла ночь, в этом я уверена, но все вокруг сияло, как будто в огне.

Генералы тихо разошлись, и фельдмаршал остался один. Он ходил взад и вперед по избе, когда вошел полковник Шнейдер, находившийся при нем безотлучно двадцать лет. Пользуясь правом свободного с ним разговора, он старался рассеять фельдмаршала и заводил речь о разных предметах. Слова его, однако, оставались без ответа.

Кэрол почувствовала, как рука Джереми едва заметно шевельнулась.

– Где же мы остановимся? – спросил Шнейдер наконец.

Будто пробужденный вопросом, Кутузов подошел к столу, сильно ударил кулаком и с жаром сказал:

– Я не знала, кто я, – продолжила она, – и как выгляжу. Может быть, я умерла и стала всего лишь призраком, потому что я как бы висела над землей, понимаешь? Скользила между деревьев. Лианы и кусты передо мной расступались, и я проходила сквозь них без единой царапины. И чем дальше я шла, тем громче становились флейты и барабаны и тем гуще росли деревья вокруг, но впереди виднелась какая-то поляна. И впервые я заметила над головой клочок неба. Вышла луна и…

– Это мое дело! Но уж доведу я проклятых французов, как в прошлом году турок, до того, что они будут лошадиное мясо есть!..

– И что?

Успокоившись, фельдмаршал принялся отдавать приказания о движении войск на Рязанскую дорогу. При этом он запретил начальнику интендантской службы генералу Ланскому перевозить продовольствие с Калужской дороги, куда Кутузов загодя, еще после Бородина, распорядился направить хлебные запасы. Милорадовичу велено было командовать арьергардом.

– И осветила середину поляны – прямо как прожектор.

Всю ночь Кутузов был чрезвычайно печален и несколько раз принимался плакать. Как полководец, он видел необходимость уступить врагам Москву. Но как русский, мог ли он не болеть о ней?..

– Это же хорошо: лучше видно. – Его рука неторопливо скользнула к ее грудям. Кэрол прижала ее собственной ладонью.

– Только лучше бы я не смотрела, – ответила она. – Вид мне совсем не понравился. В самой середине росло одинокое дерево, и вокруг него собрались какие-то мужчины. Все они смотрели на что-то на земле. Потом расступились, и я увидела, что у корней дерева устроен алтарь. На нем лежит тело… девушки.

12

– А потом ты увидела, что это ты. И с криком проснулась? – Джереми гладил ей груди.

До зари 2 сентября, в понедельник, обозы и артиллерия потянулись в Москву; на рассвете последовали за ними пехота и конница. Армия шла двумя колоннами: одна под командою генерал-адъютанта Уварова – через заставу и Дорогомиловский мост (при ней находился Кутузов), другая под начальством генерала Дохтурова – через Замоскворечье и Каменный мост. Далее путь их лежал к Рязанской заставе.

– Нет, ничего подобного. Все было хуже. Куда хуже. – Кэрол почувствовала, что ее сердце снова забилось сильнее; почувствовал ли это Джереми? – Я проснулась, потому что услышала, как на тело что-то упало. В лунном свете я увидела что-то белое, длинное и скользкое, оно двигалось и извивалось… А потом внезапно поднялось над телом и начало раскачиваться все быстрее и быстрее, и я поняла: существо танцует, двигается вверх и вниз в ритме музыки, как громадная слепая змея…

Накануне к Ермолову явился незнакомый артиллерийский штабс-капитан – крепкий белокурый красавец с холодными голубыми глазами, в мундире из толстого солдатского сукна и с Георгием в петлице.

– Ой-ей! Ты ведь знаешь, что это значит!

– Ваше превосходительство! – твердо сказал он. – Обращаюсь именно к вам по тому уважению, каковым пользуется в армии имя ваше. Представьте меня его светлости. Я хочу остаться в Москве, в крестьянской одежде, собирать сведения о неприятеле, вредить всеми способами французам и, если представится возможность, убить Наполеона…

Кэрол кивнула и немного отстранилась.

Все это было сказано так обыденно и просто, что у Ермолова закралось сомнение: уж не душевнобольной ли перед ним?

– Ваше имя? – впиваясь глазами в офицера, спросил он.

– Да, да, знаю. Но мне кажется, что в данном случае все вовсе не так. В конце концов, змее же вовсе не обязательно быть фаллическим символом. Отчего бы для разнообразия не побыть просто… змеей?

– Штабс-капитан Александр Фигнер.

– За что награда?

– Измерил ширину рва Рущукской крепости перед штурмом, – так же просто сказал штабс-капитан.

– Разумеется, отчего бы и нет. – Девушка почувствовала, как его рука скользнула ей под халат. – У Брэма Стокера есть безумный роман…

Ермолов доложил о нем Кутузову, и фельдмаршал, хоть он и был очень занят, ласково принял Фигнера, поблагодарил его, обласкал и обещал употребить для важного дела.

– Погоди, Джереми, чем это ты там занимаешься?

Между тем Ермолов получил повеление ехать к Милорадовичу с приказанием насколько возможно дольше удержать неприятеля, дабы вывезти из города тяжести. «Сколько бесстрашных духом сынов России!» – размышлял он в пути, вспоминая встречу с Фигнером. У Дорогомиловского моста Алексей Петрович встретил Раевского, которому и передал повеление главнокомандующего. Сойдя с лошади, генералы глядели на Москву и грустили, думая о выпавшей ей судьбе.

Переправы, тесные улицы, большие обозы, многочисленная артиллерия, толпы спасавшихся бегством жителей – все это так затрудняло движение, что армия до самого полудня не могла выйти из города. Ермолов покидал Москву одним из последних. В то время как арьергард задерживал Мюрата, он ехал вместе с адъютантом Граббе по бесконечным улицам, мимо высоких зданий, которые, казалось, вымерли. На пути из края в край обширнейшего города встретил Алексей Петрович всего человек семь или восемь, оборванных, с подозрительными физиономиями. Было убийственно тихо. И лишь стоны раненых надрывали душу. Многих искалеченных героев Бородина не успели вывезти из столицы.

– Ничем.

Ермолов думал о том, с каким негодованием восприняла это армия. «На поле брани, – рассуждал он с собой, – солдат иногда видит оставленных товарищей. Но там, под огнем, другое дело. Его сиятельству Ростопчину следовало бы позаботиться о несчастных заранее. И в каком положении находились они здесь все это время! В Москве, где все возможности окружить заботой воина, жизнью жертвующего во имя Отечества, богач блаженствует в неге и гордые чертоги его возносятся под облака, а воин, герой? Он омывает своей кровью последние ступени его лестницы или истощает остаток сил на каменном полу его двора! О, жестокосердие вельмож, о, равнодушие богатства! Нет, я никогда не покину благородное сословие неимущих, чтобы не зачерствела душа, чтобы не оглохнуть к чужим страданиям…»

– Мне так не кажется.

Приближаясь к Рязанской заставе, Ермолов стал нагонять москвичей, поодиночке или группами покидавших родной город. Толпы делались все гуще и гуще, превратившись наконец в сплошную массу. Исход из Москвы являл картину единственную в своем роде – ужасную и вместе с тем комичную. Там виден был поп, напяливший на себя одна на другую шесть или восемь риз и державший в руках тяжелый узел с церковной утварью; тут четырехместный огромный рыдван еле тащили две лошади, тогда как в иные легкие дрожки впряжено было их пять или шесть; здесь сидела в тележке дородная мещанка или купчиха в парчовом наряде и жемчугах – во всем, чего не успела уложить. Конные и пешие валили валом, гнали коров и овец, собаки в необычайном множестве следовали за великим побегом, и печальный вой их сливался с мычанием, блеянием, ржанием, криками и детским плачем…

– Я не сделаю тебе больно. Просто приподнимись немного.

У перевоза через Москву-реку Ермолов нагнал часть войск, задержанных на мосту обозами и экипажами, толпившимися в страшном беспорядке. Пушечные выстрелы со стороны Москвы усиливали панику. Начальники, не зная об истинном замысле неприятеля, торопились и не могли переправить свои части. Из коляски, даже не решаясь подъехать к мосту, беспомощно взирал на это столпотворение лейб-медик Александра I баронет Виллие.

– Вот… так?

– Боже мой! – закричал он, завидя Ермолова, которого знал еще со времен Аустерлица. – Мы погибли! Мы все станем добычей французов!

– Угу. Не надо так сжимать ноги… Да, так лучше.

– Успокойтесь, Яков Васильевич, – хладнокровно отвечал генерал. – По части переправ у меня богатый опыт.

Кэрол, все еще обездвиженная воспоминанием о сне, наблюдала за его манипуляциями.

Он тотчас приказал командиру находившейся здесь конно-артиллерийской роты сняться с передков и обратить дула орудий на мост. Затем, шепнув офицеру, чтобы тот не заряжал пушки, Алексей Петрович выехал перед батареей и громовым голосом, перекрывающим шум и хаос, прокричал:

– Постарайся расслабиться, – сказал Фрайерс. – Расскажи, чем все закончилось. Что там с алтарем и несимволической змеей? Я не сделаю ничего, что тебе не понравится.

– Орудия картечью зарядить!.. По моей команде открыть огонь по обозам!..

Все смолкло, задние ряды перестали напирать, а сгрудившиеся на мосту принялись подавать назад.

У девушки отяжелели веки. Она глубоко вдохнула, потом выдохнула.

– По мосту!.. – страшно проревел Ермолов.

– Ты не понимаешь, – сказала она. – Все оказалось совсем не так. Было что-то еще. Думаю, я видела только часть, только то, что происходило над алтарем. Помню, как существо поднималось и опускалось в ритме барабанного боя и завывания флейт. Другой его конец как будто уходил в землю, и невозможно было определить, как глубоко. И я была уверена, что внизу оно с чем-то соединяется, понимаешь? Я видела лишь часть, самый кончик. А потом я… – У Кэрол перехватило дыхание. Ее интересовало, что делает Джереми, но одновременно не хотелось об этом думать. – Я поняла, что и барабанный бой может доноситься откуда-то глубоко из-под земли у меня под ногами… И вдруг с невероятной ясностью осознала: все, что я вижу, – алтарь, поляна, эти джунгли – это часть чего-то другого, какого-то громадного и омерзительного живого существа.

И последние обозники, бросившись кто в реку, кто на берег, вмиг очистили мост.

Генерал тронул лошадь и подъехал к Виллие:

Кэрол почувствовала, как Джереми стянул с нее трусики до колен. Девушке нравилось само это ощущение, нравилось и то, что ей самой не нужно ничего делать. Можно позволить себе мысленно вернуться к той ночи…

– Сэр Яков, прошу вас…

– Тогда я поняла без всякого сомнения: повсюду вокруг меня, от горизонта до горизонта растянулось громадное существо размером в половину мира. Флейты – это его дыхание, барабаны – биение сердца, а ужасная белая змея, которая извивается на алтаре, – всего лишь крошечный кровеносный сосуд. Но с дерева свисало самое отвратительное существо, и оно наблюдало за мной; его глаз, лицо, мозг…

– О, человек великих способностей! – прошептал по-французски бледный лейб-медик, откидываясь на спинку коляски.

Кэрол подскочила при звуке звонка. Внизу, у входной двери кто-то нажал кнопку вызова. Натянув трусики и запахнув халат, девушка пробежала через комнату и вдавила кнопку домофона.

Вслед за войсками Ермолов переправился на другой берег и нашел Кутузова, сидевшего на скамеечке у ворот старообрядческого кладбища. Проходившие мимо него солдаты имели вид бодрый, ни на одном лице не приметил Ермолов следов отчаяния, но видел мрачное и сосредоточенное чувство мести. Видя главнокомандующего, солдаты переговаривались: «Несдобровать Наполеону на понедельничьем новоселье в Москве», «Обходим француза», «Война только начинается».

– Кто там? – спросила Кэрол. У нее дрожал голос.

Ей никто не ответил. В домофоне шипели гуляющие по пустым коридорам призрачные ветра. Фрайерс нетерпеливо завозился на диване.

Ермолов доложил о выполнении отданного ему повеления; оба молча глядели на оставленный город, вчера полумиллионный, а сегодня опустошенный и покинутый жителями. Вдруг гулко прогремел взрыв, за ним – второй. Алексей Петрович вздрогнул, вспомнив слова Ростопчина, сказанные ему накануне. В набегающих сумерках все осветилось в той стороне, где лежала Москва. Над краем неба поднялась и зависла огромная черно-багровая туча дыма.

– Кто там? – повторила девушка, на этот раз громче.

«Стыд поругания своего, – сказал себе Ермолов твердо, – Москва скроет в собственных развалинах и пепле…»

Из домофона раздалось жестяное похрустывание, и наконец из пустоты донесся далекий знакомый голос. Рози.

* * *

Глава четвертая

Лишь бы не опоздать! Со вздымающейся грудью Старик стоит перед дверью и ждет, пока женщина откроет дверь, но даже если какой-нибудь прохожий обратит на него внимание, он ни за что не догадается, что под неизменной терпеливой улыбочкой скрывается вой слепой демонической ярости.

Возмездие

Весь день, миля за милей, Старик следовал за мужчиной через город. Он составил карту реакций женщины, каталог всех ее настроений и вздохов до самого слабого сердечного трепета. Но все равно проявил беспечность. Не учел в своих расчетах одну крошечную деталь. Воздух был чуть-чуть теплее, чем он предполагал, возможно, на какую-то долю градуса – но этого достаточно. Старик знает, что даже в более прохладные дни, когда мужчина и женщина, эти непредсказуемые человеческие создания, оказываются вместе, может произойти все, что угодно. То, что эти двое считают венцом своих отношений, для него станет катастрофой. Планы всей его жизни может разрушить единственный сдавленный крик боли. И, возможно, это уже случилось.

1

В таком случае его гнев, разумеется, будет неописуем.

Маленькая деревушка Леташовка на старой Калужской дороге, вблизи Тарутина, на целых две недели сделалась военным центром России. Сюда приезжали со всех концов страны, чтобы убедиться, что русская армия готовится к новым сражениям, и предлагали свои услуги Кутузову. Откуда что явилось! Из Южной России к Тарутинскому лагерю везли всякие припасы. Среди биваков вдруг открылись лавки с разными предметами для военных людей и наладилась торговля. Крестьяне из ближних и дальних селений приезжали повидаться с оставшимися в живых родственниками и земляками. Крестьянки толпами ежедневно приходили с гостинцами в полки отыскивать мужей, сыновей, братьев и говорили:

Но даже если он поспеет вовремя, из-за неучтенной жары появилась еще одна, не менее важная проблема; в некотором смысле, вопрос утилизации отходов.

– Только дай нам, батюшка, пики, то и мы пойдем на француза…

Поначалу ему казалось, что спешить незачем и нужно лишь найти место для временного хранения, но из-за погоды положение грозило превратиться в критическое. Больше тянуть уже нельзя, время поджимает. Старику жизненно необходимо как-то выманить мужчину и женщину из квартиры. Если они подойдут слишком близко к дивану… им предстоит сделать неприятное открытие.

Казалось, вся Россия сходилась душой в Тарутинском лагере. Каждый истинный сын Отечества из самых отдаленных пределов стремился сюда, если не сам, то мыслью и сердцем, жертвуя зачастую последним своим достоянием.

Просто ужасно. Сейчас он чувствует себя именно так. Но даже когда женщина открывает входную дверь, и Старик оказывается в коридоре первого этажа, привычная улыбка не сходит с его лица. Кто-то может его увидеть; никогда не знаешь наверняка.

Армия в короткий срок возросла до ста тысяч человек, не считая казаков и ополчения. Войска укомплектовали рекрутами, лошадьми, зарядами, снабдили сухарями и тулупами, сапогами, валенками, а лошадей – овсом и сеном. Всем выдали жалованье, и сверх того нижние чины награждены были за Бородинское сражение по пять рублей ассигнациями. Ежедневно в Тарутино прибывали из Тулы новые пушки и единороги, и артиллерийский парк снова умножился, составив шестьсот двадцать два ствола. 2-я армия, особенно пострадавшая при Бородине, была присоединена к 1-й, Западной, а начальником главного штаба приказом фельдмаршала оставлен Ермолов.

Только в знакомой тесноте лифта, в безопасности четырех помятых металлических стен он позволяет маске соскользнуть. После того как дверь со скрежетом закрывается, и крошечная кабина начинает подъем, улыбка пропадает, и на лице у Старика появляется оскал звериной ярости. Зубы скрежещут, как перетираемые камни, черты лица искажаются почти до неузнаваемости, он потрясает в воздухе кулачками, и накопленная за день злоба изливается из него потоком бессвязных звуков, плевков и молотящих пустоту конечностей. Как одержимый, Старик мечется по лифту, лупит кулачками стены; по шахте разносится гул от топота его ботинок, крошечная кабина содрогается, будто внутри заперт рой обезумевших пчел.

Он не сразу постиг стратегическую мудрость Кутузова, который искусным боковым движением обманул Наполеона и отсек французские войска от плодородных южных губерний России.

Наконец лифт останавливается на пятом этаже, двери открываются, и на площадку выходит безобидный розовощекий старичок. Он выглядит спокойным, жизнерадостным и лишь чуть-чуть запыхавшимся. С добродушной искоркой в глазах он направляется к двери квартиры в дальнем конце коридора. Обтерев белоснежным платочком лоб, дружелюбно моргает, вдыхает горячий воздух, возвращает на место улыбочку и нажимает кнопку звонка.

Сделав два перехода по Рязанской дороге, армия остановилась на сутки у Боровского перевоза через Москву-реку. Рассчитывая, что этих двух маршей будет достаточно, чтобы уверить неприятеля в движении русских к Коломне, за Оку, Кутузов повелел идти западнее, к Подольску, проселочной дорогой, прикрываясь рекою Пахрой. Кроме корпусных командиров, никто не знал настоящего направления; офицеры и солдаты истощались в догадках, рассуждая о намерениях светлейшего князя. Оставленному на месте отряду было приказано делать вид, будто вся армия отступает к Рязани.

Из гостиной доносятся голоса. Старик склоняет розовую лысинку набок и прислушивается, принюхивается к воздуху, что проникает в коридор сквозь щель под дверью. Ошибиться невозможно: нужно выманить их из квартиры, подальше от этого треклятого дивана, и как можно скорее, прежде чем они откроют его и увидят, что спрятано внутри. Плоть, даже должным образом подготовленная, начинает попахивать на жаре.

5 сентября с рассветом войска двинулись двумя колоннами мимо опустелых селений и поздно вечером расположились на Тульской дороге у Подольска, при страшном зареве пожара московского, освещавшего весь небосклон. Густые облака, в которых отражался пламень Москвы, текли, как потоки лавы, по темной синеве неба.

* * *

Я хотел открыть дверь, но Кэрол меня опередила. Никогда не видел, чтобы девушка одевалась так быстро.

Когда армия совершала боковое движение, арьергард под командой Милорадовича в назначенное время тоже пошел влево. На всех пересекаемых им дорогах Милорадович оставлял отряды с приказанием каждому из них не следовать уже за общим движением, а при появлении неприятеля отступать той дорогой, на которой находился. Мюрат, посланный Наполеоном, долго шел по Рязанскому тракту за двумя казачьими полками в уверенности, что перед ним главные силы Кутузова. Только в Бронницах, за Пахрой, король Неаполитанский понял свою ошибку и поворотил к Подольску.

В своей трогательной манере она явно чувствовала вину из-за того, что я вместе с ней, потому что тут же принялась хлопотать вокруг Рози: какой чудесный сюрприз, как давно она хотела нас познакомить и т. д. и т. п.

Тем временем Кутузов, прибыв с войсками в Красную Пахру, немедленно велел конному отряду Дорохова идти на Можайскую дорогу для истребления французских транспортов и команд, двигавшихся к Москве. Набеги Дорохова были удачны: в течение недели он взял в плен до полутора тысяч человек и уничтожил парк в восемьдесят ящиков. Узнав о появлении русских в своем тылу, Наполеон спешно послал для очищения Можайской дороги сильный отряд, но Дорохов отступил так искусно, что, ретируясь, наголову разбил два эскадрона гвардейских драгун.