До Соколова и раньше доходили слухи, что власти Австро-Венгрии интернировали, словно военнопленных, собственных подданных-русин, живших на Галичине, в Буковине и Карпатской Руси. По государственной логике Австрии, вся верная национальным традициям, сознательная часть русского населения Прикарпатья была сразу же объявлена «изменниками» и «шпионами», «русофилами» и «пособниками русской армии». С первых дней военных действий тех русин, кто осмеливался признавать себя русским, употреблял русский язык, хвалил Россию, — арестовывали, сажали в тюрьмы, а иногда и убивали без суда и следствия. Австро-венгерские войска начали свои зверства еще тогда, когда под ударами русских войск отступали из Галиции. Теперь же, после Горлицкого прорыва и обратного завоевания Лемковщины, как назывались районы Прикарпатья, населенные лемками или русинами, наступил второй акт драмы.
– Компромиссы существуют для посредственностей, – сказала Хелен, словно прочитав ее мысли.
Вскоре на тарелках остались только жирные кости и хрящи, но обе продолжили сидеть за столом, допивая остатки вина. Некоторая чопорность, поначалу присутствовавшая в разговоре, понемногу отступала. Из окон доносился ритмичный стрекот кузнечиков.
Священников, благословлявших русские войска, освободившие Галичину, австрийские военные власти теперь приговаривали к смерти. Крестьян, виновных в том, что они продали корову или двух свиней русскому интендантству, тащили на виселицу. Интеллигентов, руководивших просветительными кружками и обществами, бросали в заключение…
– А вас не беспокоит, что никто не знает, что вы – это вы? – Флоренс не удержалась и задала мучивший ее вопрос. – Что именно вы написали «Миссисипский фокстрот»?
— Виселицами уставлены села и города Галичины, трупы расстрелянных запрещено убирать и хоронить, ее лучшие сыны — в тюрьмах и концентрационных лагерях… Сначала австрийцы сажали всех русин, арестованных по доносам мазепинцев, в крепость Терезин — отсюда это будет верстах в сорока, — махнул рукой в сторону северо-запада Филимон. — В старых кавалерийских казармах, на соломе, кишащей вшами, разместили австрийцы русинскую интеллигенцию — врачей, адвокатов, священников, чиновников, студентов. Крестьян побросали в казематы и конюшни. В первое время кормили еще сносно и разрешали прикупать что-то за свой счет. Потом режим ужесточился.
– Bene vixit, bene qui latuit.
– Что, простите?
Стечишин горестно помолчал, на его глазах появились слезы.
– Это латинское выражение, цитата из Овидия. «Хорошо прожил тот, кто прожил незаметно».
— Ах, Алекс! Еще страшнее, чем Терезин, другой концлагерь — Талергоф под Грацем в собственно Австрии. Там такие жестокие порядки, что люди умирают сотнями, голодают, гниют заживо в эпидемиях сыпного тифа и дизентерии… Только в марте умерли 1350 заключенных. Русины назвали его «долиной смерти». Это дикое варварство цивилизованных австрийцев! Принудительные работы, вопиющая грязь, мириады вшей, полное отсутствие врачебной помощи и лекарств!.. Алекс! Что же творится на белом свете! Где же бог? Почему он не остановит этот ужас?! — глухо закончил рассказ Стечишин.
– А, понятно.
Заметив смущение Флоренс, Хелен рассмеялась:
– Не обращай на меня внимания, я чересчур загадочна. Если коротко, то нет. Меня не беспокоит, что никто не знает, что я написала «Миссисипский фокстрот».
– Но зачем вам это? В чем смысл всей этой секретности?
Хелен закурила сигарету и посмотрела в окно.
– Это кажется глупым? Мне – нет. Я была очень молода. Я написала «Фокстрот», когда мне было примерно столько, сколько сейчас тебе.
– Подождите, вам всего… тридцать три? Тридцать четыре?
Хелен усмехнулась:
– Вот вам и светские приличия. Мне тридцать два.
Удивительно: Хелен казалась ей старше. Хотя теперь, когда Флоренс задумалась об этом, атмосфера «Миссисипского фокстрота» во многом напомнила ее собственную юность. У некоторых одноклассниц Мод и Руби были сотовые телефоны, Буш был президентом. Осознание этого принесло с собой угнетающее чувство собственной неполноценности: ей вообще нечего рассказать, не говоря уже о том, чтобы написать бестселлер. Может быть, именно поэтому Хелен и казалась старше: она достигла гораздо большего.
– Как бы то ни было, – продолжала Хелен, не обращая внимания на смятение Флоренс, – я тогда жила в Джексоне, работала корректором в издательстве учебной литературы. Роман писала во время обеденных перерывов. Самое интересное, что я ужасно хотела переехать в Нью-Йорк и стать знаменитым писателем… Но к книге это не имело никакого отношения. Ее я просто обязана была написать. Должна была вытащить все это из себя, чтобы двигаться дальше. Вот ты знаешь, как избавиться от ленточного червя?
Соколов молчал, подавленный рассказом старого русина. Он представлял себе ужасы австрийской тюрьмы, просидев несколько месяцев в Новой Белой Башне в Праге. Правда, ему повезло в том, что его тюрьма находилась в столице Чехии и благодаря чехам-служителям режим в ней был более человечным. По он содрогнулся, мысленно ощутив прикосновение к телу прелой соломы, шевелящейся от движения паразитов.
Флоренс помотала головой.
Барановичи, июнь 1915 года
– Заходишь в совершенно темную комнату и держишь перед лицом чашку теплого молока. Червь высовывает головку из твоего носа, и тебе надо схватить его как можно быстрее и просто начать тянуть. Вот таким было для меня написание «Миссисипского фокстрота»: жестоким, болезненным, абсурдным. Но в итоге исцелило. Я не хотела приезжать в Нью-Йорк и ассоциироваться с этой книгой. Мечтала начать с чистого листа. Мне хотелось поехать туда, где никто ничего не знает о городке Хиндсвилл в штате Миссисипи.
Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич истово молился о даровании победы православному воинству. Он стоял на коленях перед иконами, занимавшими почти все стены спального отделения его салон-вагона, вдыхал аромат горящего лампадного масла, елея, старых досок. Слезы умиления и надежды текли по лицу великого князя, благость и умиротворение нисходили на верховного главнокомандующего.
Неслышно отворилась дверь. В спальню-часовню проскользнул тенью протопресвитер российской армии отец Георгий Шавельский. Черный как смоль, в черной поповской сутане, он неслышно опустился на ковер рядом с великим князем и молитвенно сложил руки на груди.
Флоренс постаралась запомнить название.
Николай Николаевич скосил красный заплаканный глаз на отца Георгия и понял, что хитрому царедворцу не терпится рассказать что-то чрезвычайно важное. Надушенным платком главнокомандующий утер слезы, промокнул бороду и усы и легко поднялся с коленей. Отец Георгий встал тоже и поклонился Николаю Николаевичу.
– Я думала, что смогу издать книгу под псевдонимом, а потом переехать в Нью-Йорк и блестяще дебютировать как Хелен Уилкокс. У меня были грандиозные планы создать масштабный роман о нескольких поколениях семьи, переехавшей на запад Америки в начале девятнадцатого века. Но сколько бы раз я за него ни бралась, он так и не шел. Я не могла уйти от собственной истории.
— Ваше высочество, из Петрограда прибыл к вам министр земледелия Кривошеин. Как вы знаете, из всех министров он ближе стоит к общественности.
— Скажи адъютанту, чтобы впустил его в кабинет! — приказал великий князь. — А что ты знаешь еще о нем?
Хелен резко отодвинула стул и подошла к шкафчику рядом с холодильником. Достала бутылку виски и два бокала. Небрежно плеснула в каждый, пролив немного на столешницу, один протянула Флоренс.
— Кривошеин в силу своих родственных связей весьма близок московскому купечеству и промышленникам. Он женат на одной из сестер текстильных фабрикантов Морозовых… Весьма близок к англичанам. Бьюкенен его большой друг, и он частенько ездит обедать в английское посольство…
– Во всяком случае, – продолжала она, – я и не предполагала, что у «Миссисипского фокстрота» будет такой успех. Мне трудно было представить, что хоть один человек заинтересуется этим глухим уголком, не говоря уже о миллионах. Я разослала рукопись агентам в основном для того, чтобы наконец от нее избавиться. Когда мне позвонила Грета Фрост, я была совершенно поражена.
— Спасибо, отец Георгий, — ласково поблагодарил Николай Николаевич своего осведомителя и духовника.
Позже, когда роман действительно начал продаваться, Грета выдала мне фантастический аванс за вторую книгу на основании лишь краткого одностраничного изложения сюжета, которое я едва помню. Это было больше года назад. Разумеется, они платят за имя Мод Диксон. Это ее читатели. Я все испорчу, если признаюсь, кто я. Люди думают, что хотят знать правду, но всегда разочаровываются. Правда заведомо менее интересна, чем тайна. Поверь, я пыталась убедить Грету позволить мне писать под своим именем, но она права: в этом нет никакого смысла. Мод Диксон теперь со мной на всю оставшуюся жизнь.
Протопресвитер армии вышел вместе с главнокомандующим из спальни-молельной. Но он повернул через другую дверь прочь из вагона, а Николай Николаевич, изобразив на лице важность, вступил в кабинет. Министр земледелия, «серый кардинал» премьера, уже дожидался главнокомандующего, стоя у дверей. При виде великого князя Кривошеин склонился в глубоком поклоне.
– А откуда вообще взялось это имя? – поинтересовалась Флоренс.
— Здравствуй, Александр Васильевич, — любезно приветствовал гостя Николай Николаевич. — Садись!
Хелен стряхнула пепел на тарелку.
Министр склонил голову набок и, буравя великого князя острыми глазками, плотно уселся в кресло. Не изъявляя особого подобострастия, фигура его все же излучала столько преданности и уважения, что великий князь одобрительно подумал: «Ловок!»
– Поэма Теннисона «Мод». Читала?
Николай Николаевич не ошибался. Кривошеин действительно весьма успешно делал карьеру отчасти и потому, что умел всегда подластиться к начальству, а иногда деликатно и почти твердо возразить ему.
Флоренс покачала головой.
— Ваше высочество, я спешил приехать в вашу ставку хотя бы за несколько часов до прибытия государя, чтобы проинформировать вас о некоторых событиях, которые привели к единодушному требованию отставки Сухомлинова… — с места в карьер начал министр.
– А прочесть стоит. Чудесная вещь. История любви с таким странным, мрачным подтекстом. Он пишет о Мод: «невинность и порок, и холод совершенства – роскошное ничто».
— Государь приезжает завтра, десятого…
– А Диксон?
— Так вот, ваше высочество, — словно не заметив вспышки радости, блеснувшей в глазах собеседника, продолжал Кривошеин, — вам, наверное, докладывали, что две недели назад на торгово-промышленном съезде в Петрограде господин Рябушинский произнес громовую речь о мобилизации промышленности и созыве Думы.
– Это второе имя моей соседки по комнате в университете. – Хелен пожала плечами. – Вообще-то я ее терпеть не могла.
— М-да! Что-то слышал… — уклончиво пробормотал верховный.
– А вы поддерживали связь с Руби после того, как уехали из дома?
— Требования общественности и думских кругов сводятся пока не к вопросу программы, а к призыву людей, коим вверяется власть… — вкрадчиво продолжал Кривошеин. — Мы, старые слуги царя, берем на себя неприятную обязанность обратиться к государю с заявлением о необходимости уступить общественному мнению, то есть созвать Думу и сменить непопулярных министров…
Хелен улыбнулась, не разжимая губ. Как потом выяснилось, это была ее фирменная улыбка.
– Флоренс, это всего лишь роман.
______
Был уже двенадцатый час, когда они допили свои напитки. На предложение Флоренс помыть посуду Хелен махнула рукой:
– Иди поспи хоть немножко. – Она затушила испачканную помадой сигарету. – Спокойной ночи.
– Взаимно, – ответила Флоренс, довольная, что нашла повод ввернуть это слово: там, на вокзале, ей очень понравилось, как Хелен отреагировала на ее приветствие.
Флоренс, слегка пьяная, пошла к гостевому домику. На полпути она оглянулась в темноте. Во всех окнах горел свет, Хелен стояла на кухне у раковины. Она снова включила музыку и снова дирижировала.
Улыбнувшись, Флоренс подумала, что Хелен именно такой человек, каким она сама всегда хотела стать. Теперь ей представилась возможность изучить ее с близкого расстояния, и она поклялась себе, что ни за что эту возможность не упустит.
15
Флоренс проснулась в шесть. Она приняла душ и с восходом солнца немного прогулялась по лесу. Вернувшись, обнаружила новое голосовое сообщение от матери, но слушать его не стала. В девять она отправилась в главный дом и застала его хозяйку за обеденным столом, читающей газету.
– Там есть кофе, – сказала Хелен, не поднимая глаз.
Когда Флоренс вернулась с чашкой, Хелен ногой отодвинула для нее стул напротив.
– Что ж, – сказала она, – тебе предстоит боевое крещение: у меня есть более ста непрочитанных писем, на которые нужно ответить, и на самом деле это означает, что это у тебя есть более ста непрочитанных писем, на которые нужно ответить.
Большинство писем были из «Фрост/Боллен» – либо от Греты, либо от ее ассистента Лорен. Это были просьбы дать интервью или выступить, ответить на письма читателей и тому подобное. Хелен открыла лежавший на столе ноутбук и вошла в свой почтовый ящик. Затем пододвинула его к Флоренс.
– Первое сделаем вместе.
Флоренс открыла самое последнее письмо, оно было от Греты:
Привет, М.
Как работается с Флоренс?
Флоренс неловко рассмеялась:
– Может, посмотрим другое?
– Теперь моей почтой занимаешься ты. Всей без исключения.
– Ладно… – Флоренс подняла руку над клавиатурой, но сразу остановилась. – Подождите. М – это значит Мод?
– Да. От хакерских атак никто не застрахован, а нам бы не хотелось, чтобы мое настоящее имя связывали с агентом Мод Диксон. Осторожность никогда не помешает, да и вообще, это уже привычка.
– Но свои электронные письма я должна подписывать своим именем, правильно?
– Честно говоря, я об этом не думала. Но полагаю, да, так будет правильно. Главное, никогда не используй мое настоящее имя. Теперь пиши.
Великий князь был хорошо осведомлен от своих клевретов о брожении в думских и правительственных кругах, которое возникло из-за военных неудач. Верховное командование относило их вовсе не на свой счет, а целиком, к недостатку боевых припасов и вооружения. В этом обвиняли только Сухомлинова. Анастасия Николаевна и ее сестра Милица ничем другим не занимались в Петрограде и Знаменке, как выслушиванием и вынюхиванием. От брата Петра, женатого на Милице, Николай Николаевич знал в деталях о всех слухах в столице, в придворных, военных, чиновных кругах.
Флоренс напечатала ответ, используя тот беспристрастный профессиональный тон, которому ее научила Агата:
Здравствуйте, Грета.
Работается хорошо. Спасибо за участие.
Всего наилучшего,
Флоренс
— Ваше высочество, я предложил вместо нынешнего министра внутренних дел Маклакова рекомендовать его величеству князя Щербатова, Алексея Андреевича Поливанова — для военного ведомства вместо Сухомлинова, сенатора Милютина для юстиции и Самарина на место Саблера… — продолжал «серый кардинал». — По мнению Сазонова, просьба об удалении Горемыкина одновременно с названными министрами могла бы повредить успеху всего плана…
Затем вопросительно взглянула на Хелен. Та прочитала текст, цокнула языком и, притянув ноутбук к себе, все стерла и заменила одной фразой:
Мы отлично поладили.
Великий князь пожевал губами, раздумывая. Выходило, что общественность, мнение которой так четко формулировал министр земледелия, нацелилась действительно в самых преданных слуг царя.
Потом нажала «отправить» и повернулась к Флоренс.
«Излагая это мне заранее, — думал Николай Николаевич, — Кривошеин и другие, видимо, считают меня сторонником и тем лицом, кто прежде всего заинтересован в переходе власти от государя к более популярному члену царствующего дома, то есть ко мне. Хм, надо их осторожно поддержать. Пусть общественность постарается для меня, а я сумею накинуть на нее узду, если посмеют относиться ко мне, как к племяннику!..»
– Тебе следует кое-что знать: я не сторонник такого сдержанного тона.
Помимо переписки Хелен, в обязанности Флоренс входила помощь в поиске и проверке информации и перепечатка черновиков. Хелен протянула ей целую стопку листов, исписанных крупными каракулями.
Целиком связывать свое имя с оппозицией великий князь, однако, не захотел. Поэтому он прикинулся неосведомленным.
– Берегла их для тебя, – сказала она. – Терпеть не могу печатать – очень утомительный процесс.
— Александр Васильевич! — с удивлением воскликнул Николай Николаевич. — Но ведь третьего июня государь дал отставку Маклакову…
– Нет проблем, – заверила Флоренс. Она положила листы рядом с ноутбуком и старалась не смотреть на них, слушая Хелен.
— Позвольте досказать, ваше высочество! — прервал его министр. — Дело было так. Двадцать восьмого мая Барк, Харитонов, Рухлов, Сазонов и я явились вечером к Ивану Логгиновичу и возбудили ходатайство об освобождении от должностей, ежели не будут удалены из совета министров из-за их полной неспособности в первую очередь Маклаков, а затем и Сухомлинов… Горемыкин на следующий день доложил государю об этом требовании.
Раз в неделю приходила женщина, чтобы убраться и закупить продукты, но все остальные бытовые и организационные вопросы должна была решать Флоренс. К ним в том числе относилась оплата телефона, интернета, ипотеки и всего прочего. Хелен совершенно спокойно передала ей номера банковских счетов и пароли, что свидетельствовало либо об абсолютной наивности, либо о полном доверии. Флоренс предпочла допустить второе.
— И что он сказал? — оживился великий князь.
– Не переношу все эти связи с внешним миром, – объяснила Хелен. – Я стала бы настоящим отшельником, если бы это не было так чертовски неудобно. К тому же я совершенно не умею ничего организовывать. Однажды забронировала билет на самолет, перепутав не только день, но и год. Так что мелкий шрифт – мелкому уму.
— Государь решил, что большие перемены производить несвоевременно, но Маклакова удалить согласился… Теперь, накануне приезда его величества в ставку, я и хотел договориться с вами, ваше высочество, о необходимости совместных стараний для замены Сухомлинова Поливановым. Наиболее трезвомыслящие министры, думская общественность, а главное, английское и французское посольства целиком одобрят такой государственный шаг…
Флоренс взглянула на нее, пытаясь понять, осознает ли она, что только что оскорбила свою новую помощницу. Но Хелен продолжала как ни в чем не бывало.
«Хитер, черт! — опять подумал Николай Николаевич. — Знает, к кому прискакать хлопотать о Сухомлинове… Ну что ж, племянник! — позлорадствовал великий князь. — Приезжай поскорее!»
У нее был еще один аккаунт на ее настоящее имя, и она показала Флоренс, как получить к нему доступ, чтобы управлять всеми учетными записями. Флоренс быстро просмотрела входящие сообщения и увидела в основном подтверждения заказов от «Амазон», уведомления из банка и ежедневные сводки новостей от «Нью-Йорк таймс».
В десять часов Хелен отнесла кофе наверх, в свой кабинет, и велела Флоренс заняться почтой Мод Диксон. Флоренс открыла последнее непрочитанное сообщение. Его прислала Грета накануне утром.
— Однако я не в восторге от предложенной вами кандидатуры Поливанова на должность военного министра… — вслух высказался верховный.
Привет, М.
Дебора опять достает меня по поводу второй книги. Что мне ей сказать? Нам необходимо подтвердить наши намерения. Первая глава. Более подробный план. Сроки. Хоть что-то. Давай обсудим. Позвони мне.
Г.
«Вот змей! — любовно-восхищенно воскликнул мысленно верховный, очарованный до конца Кривошеиным. — Ну и умен! Когда сяду на трон, обязательно призову тебя в премьеры!..»
Флоренс виновато огляделась. У нее было чувство, что Хелен вряд ли захотела бы показывать ей это письмо. Она поспешно закрыла его, пометив как непрочитанное. Следующее письмо тоже было от Греты, но оно больше соответствовало тому, о чем говорила Хелен.
На следующий день утром мощный паровоз «Борзиг» осторожно втянул на «царский» путь под соснами синий с золотыми орлами литерный поезд. Первым в салон-вагон его величества по обычаю вошел верховный главнокомандующий. На дебаркадере почтительно ожидал призыва к царю начальник штаба Янушкевич, министр земледелия Кривошеин, генерал-квартирмейстер Данилов.
M —
Национальное радио предлагает тебе поучаствовать в ток-шоу. Ты можешь это сделать из дома, мы попробуем тот голосовой модулятор, который они используют. Что скажешь? Было бы неплохо, чтобы люди не забывали имя Мод Диксон, учитывая, что между выходом первой и второй книги будет такой долгий перерыв. Дай мне знать. Г.
После довольно долгого ожидания, когда генералы и министр притомились, стоя на ногах, дверь тамбура отворилась, Воейков пригласил к государю министра Кривошеина.
Флоренс была согласна с доводами Греты, но Хелен ясно дала понять: ответ всегда должен быть отрицательным. Она попыталась передать стиль Хелен и забыть все, что когда-либо знала о профессиональной этике. Получилось следующее:
До крайности склонив голову набок и низко согнувшись, вошел министр в кабинет царя. Великий князь сидел подле письменного стола, а за столом, словно придавленный печальным известием, Николай Александрович.
Грета,
У нас действует правило «никаких интервью», исключения не предусматриваются.
— Верховный главнокомандующий, — начал он в сторону, — просит меня сместить Владимира Александровича Сухомлинова и назначить вместо него генерала Поливанова… О том же докладывал третьего дня и Иван Логгинович…
Кривошеин прекрасно понимал, что царю крайне неприятно соединенное давление, оказываемое на него и верховным главнокомандующим, и председателем совета министров, и министрами. Поэтому хитрый «серый кардинал» премьера и один из главных организаторов оппозиции решил не возбуждать самодержца против себя, а прикинуться только разделяющим мнение большинства.
Она навела курсор на кнопку «Отправить», но не нажала. Она просто не могла этого сделать. Не могла отправить такое письмо Грете Фрост. Вместо этого, она стерла текст и напечатала:
— Я приказал подготовить на имя Сухомлинова рескрипт с извещением об отставке, — медленно, с усилием вымолвил царь, по-прежнему глядя в окно. — Письмо должно быть милостивым. Я люблю и уважаю Владимира Александровича! — В голосе Николая зазвучало упрямство. — Пусть в рескрипт включат мои слова: «беспристрастная история будет более снисходительна, чем осуждение современников»… И вызовите в ставку генерала Поливанова для уведомления его о назначении военным министром… Вызовите и князя Щербатова, я назначу его на вакансию в министерство внутренних дел.
Здравствуйте, Грета.
К сожалению, Хелен не будет давать интервью. Надеюсь на Ваше понимание.
Всего наилучшего,
Флоренс
Царь помолчал. Видно было, что решения эти дались ему с большим трудом. Он барабанил по столу пальцами и по-прежнему глядел не на собеседников, а в окно. Ни великий князь, ни министр не решались прервать молчание.
А вот теперь – «Отправить». Когда она вновь зашла в папку «Входящие», предыдущего письма Греты – о второй книге Хелен – там уже не было. Флоренс посмотрела на потолок. Должно быть, Хелен его просто стерла. Получается, у нее там есть еще один ноутбук?
— Как здесь тихо и хорошо… — вздохнул вдруг самодержец. — Вызовите четырнадцатого в ставку Горемыкина и остальных министров, — без перехода сказал он.
Следующие несколько часов Флоренс разбиралась с завалами электронных писем Мод Диксон. Она позволила себе отвлечься от них только один раз: вошла в личный кабинет Хелен на сайте банка «Морган Стэнли». Ее глаза расширились, когда она увидела баланс: чуть больше трех миллионов долларов. Она, конечно, предполагала, что «Миссисипский фокстрот» должен был принести примерно столько, особенно после продажи прав на экранизацию, но одно дело предполагать, а другое – увидеть реальную сумму, еще и с точностью до цента. Флоренс попыталась представить, что она сделала бы с такими деньгами, но воображение не работало. Все, что она могла придумать, – это поступить так же, как Хелен: купить дом, уединиться, выращивать помидоры.
К двум часам дня Хелен все еще не спустилась вниз. Флоренс сделала бутерброд с индейкой, которую нашла в холодильнике, допила кофе и вымыла чайник. Вернувшись к своему импровизированному рабочему месту за обеденным столом, она наконец взяла рукопись Хелен.
Вот он, следующий роман Мод Диксон.
— Его величество решил провести в Барановичах под высочайшим председательством заседание совета министров, — разъяснил Кривошеину верховный главнокомандующий. — После этого будет объявлено о назначениях новых министров…
На первом листе сверху Хелен нацарапала, как предположила Флоренс, название главы: «Эпоха монстров». Она просмотрела остальной текст и сразу поняла, что едва ли сможет разобрать почерк. Прищурившись, попыталась прочесть первое предложение:
Ночью ветер неразборчиво и погода неразборчиво, принося неразборчиво небо и…
«Ура! — подумал министр земледелия. — Общественность одержала первую победу…»
На следующем листе тоже было множество непонятных слов:
Царское Село, июль 1915 года
Она прислушалась, гадая, был ли это неразборчиво шум, который неразборчиво ее из сна: она слышала только бесконечный звук волн, бьющихся о скалы, так далеко внизу, что казалось, будто это неразборчиво держится за неразборчиво. Она открыла глаза.
Приближалась безрадостная годовщина войны. Горечь напрасных жертв, недовольство тяжелыми ошибками ставки и всего военного командования, бесконечные слухи об отсутствии винтовок и пулеметов, тяжелой артиллерии и снарядов, разговоры о предательстве самой царицы и многих генералов, паника перед всепроникающим немецким шпионством наполняли Петроград, Москву и всю Россию.
Комната была залита ярким лунным светом. Он исходил от неразборчиво, но со всех сторон она могла видеть отблеск неразборчиво ночного неба над водой. Выскользнув из постели, она попробовала открыть дверь в неразборчиво, но убедилась, что она заперта.
С трибуны Государственной думы дряхлый телом Горемыкин опять, как и год назад, звал соединиться против врага и супостата. Депутаты громовыми речами сотрясали воздух в Таврическом дворце, а в его кулуарах и за пределами — в салонах, на заседаниях банков и акционерных обществ, благотворительных базарах и на дружеских обедах — шушукались. Восхваляли великого князя — верховного главнокомандующего, одобряли его либерализм и желание работать рука об руку с общественностью.
Флоренс отложила рукопись и начала грызть ноготь. Она совершенно не представляла себе, что делать. Расшифровывать этот текст было бы все равно что разгадывать словесные шарады. Она встала и подошла к лестнице. Хотя на второй этаж ее еще не приглашали, она стала подниматься, но остановилась на полпути, чтобы рассмотреть коридор. Все двери были открыты, кроме одной. Флоренс догадалась, что это кабинет Хелен. Она прошла остаток пути, съеживаясь при каждом скрипе, и прислушалась у двери. Было тихо, когда вдруг изнутри раздался грохот. Флоренс вздрогнула. Звук был такой, будто через всю комнату швырнули что-то тяжелое. Она постояла еще пару секунд, потом повернулась и, крадучись, направилась обратно к лестнице.
Но ставка, бездарно отдав противнику Галицию, эвакуировала теперь без боя Варшаву, крепости Осовец и Ивангород. Особенно тошно было офицерам и солдатам покидать Ивангород. Ведь еще недавно крепость молодецки отбила штурм соединенных австрийских и германских войск, подготовилась к отражению новых атак, но штаб Северо-Западного фронта решил отвести войска и попытаться задержать противника на линии Белосток, Брест, где вообще не было никаких укреплений. Это означало дальнейшее откатывание фронта.
В этот момент дверь кабинета распахнулась, и в проеме появилась Хелен. Она выглядела разъяренной.
Литерные поезда то и дело были в пути. Жизнь на рельсах нравилась Николаю, в Царском Селе тоже не стало покоя. Аликс без конца упрекала, требовала, стремилась подвигнуть его на что-то, к чему он не был готов или не стремился. Аликс ссылалась при этом на Друга, то есть на старца Григория, утверждая, что всеми его помыслами и деяниями движет сам господь бог. Однако самодержец всея Руси совсем не так прост, чтобы автоматически выполнять волю старца. Тем более что вседержитель и без посредников руководит поступками своего помазанника.
– Что ты здесь делаешь?!
Однако события настоятельно требовали его вмешательства, ибо где-то глубоко в душе начинало вызревать подозрение, что корона зашаталась на его голове.
– Простите, я…
Поздним июльским вечером, еще достаточно светлым, чтобы не зажигать настольную лампу, Аликс почти неслышно спустилась с антресолей и подошла к столу, у которого за пасьянсом тихо отдыхал от треволнений дня владыка Российской империи.
– Не думала, что мне нужно это озвучивать, но, по всей видимости, нужно: не беспокой меня, когда я работаю. Мне трудно потом снова сосредоточиться.
— Солнышко, нам надо обсудить кое-что, — обняла мужа за плечи Александра Федоровна.
– Мне очень жаль, я сейчас уйду.
Он кротко поднял на нее глаза.
– Ну, ты меня уже отвлекла, так что можешь просто сказать, зачем приходила.
— Ах, как я тебя люблю, май дарлинг, — вырвалось вдруг страстно у нежной Аликс, но тут же она перешла на деловой тон: — Солнышко, ты знаешь, что арестован тот молодой грузин, который по рекомендации Сухомлинова и с санкции начальника Генерального штаба Беляева ездил в Берлин? Он получил там кое-какие предложения германской стороны о мире между нами.
– Понимаете, ваш почерк. – Флоренс протянула ей стопку листов. – У меня возникли небольшие трудности с чтением некоторых из них.
— Да, Мосолов докладывал об этом…
– О, ради бога. – Хелен нетерпеливо выхватила страницы.
— Что же будет с бедным мальчиком? Он так старался ради династии, а теперь его будут судить и приговорят к смерти за измену!.. Сделай же для него что-нибудь, Ники!
Пока она просматривала их, Флоренс заглянула в комнату позади нее и увидела встроенный стеллаж, заполненный книгами, и потертый турецкий ковер.
— Мосолов разговаривал с ним сразу после приезда из Стокгольма… пока не разгорелась вся эта история с Сухомлиновым… Он просто не успел устроить ему аудиенцию — ведь я был тогда в ставке… — принялся оправдываться Николай. — И потом… ведь он передал нам только те же самые предложения германцев, которые телеграфировал и посланник из Стокгольма Неклюдов… Ничего нового Думбадзе не привез из Берлина!
– Что тебе здесь непонятно?
— Но, Ники! Думбадзе был на нашей стороне. Он хотел приблизить отдельный мир с Германией.
– Здесь и здесь. И еще здесь, – показала Флоренс.
– Здесь написано «серебристого». А это – это просто знак амперсанда.
— Аликс! Вся эта свора пока сильнее нас… Я не мог отстоять даже нашего преданнейшего слугу — Сухомлинова, особенно после того, как его протеже Мясоедов был повешен по обвинению в шпионаже… Теперь и молодого Думбадзе обвиняют в шпионаже, связывают его с Сухомлиновым, а про того твердят, что он окружил себя вражьей агентурой…
– А здесь? – Флоренс ткнула пальцем в очередные каракули.
— Солнышко, ты не чувствуешь, что положение невероятно фальшиво и скверно! Если надо, то оставь Николая во главе войск, но отбери у него внутренние дела! Ведь министры ездят к нему в ставку с докладом, словно он, а не ты — государь! Великий князь Павел уже давно иронизирует, что Николай — второй император! — взвинчивала себя до крика Александра Федоровна.
Хелен поднесла лист ближе к глазам и повернула его к свету. Через мгновение она выдохнула и вернула всю стопку Флоренс.
— Аликс! Успокойся! — ласково проговорил Николай. — У нас есть еще время. Нельзя рубить сплеча, когда идет война! Против династии сплотилось слишком много врагов! Мы их должны перехитрить!
– Не знаю, попробуй сама разобраться. Запиши самый подходящий вариант и подчеркни или что-то в этом роде. Я займусь этим позже.
И она решительно захлопнула дверь перед носом продолжающей извиняться Флоренс.
— Ники! Будь тверд! Покажи себя настоящим самодержцем, без которого Россия не может существовать! — повторяла словно в забытьи царица. В ее глазах сверкал, однако, не только истеричный блеск, но и неуемная жажда властвовать, держать под своей рукой огромную и могучую империю.
Та поплелась обратно в столовую, чувствуя себя глупо. Взглянула на последнее слово, которое Хелен не смогла прочитать. Оно начиналось с буквы «х» – это все, что ей удалось разобрать. Она перечитала предложение:
Николай отодвинул в сторону карты, вынул турецкую папиросу и спокойно, в своей замедленной манере сказал:
— Я решил сместить Николая и взять верховное командование.
Услышав слово «сильная», сказанное применительно к ней, она, хотя и знала, что это абсолютная правда и никто не собирается умалять ее достоинств, сразу же почувствовала себя каким-то некрасивым неразборчиво животным, и чувство это ей не понравилось.
— Это будет славная страница твоего царствования! — радостно воскликнула царица. — Бог, который справедлив, спасет твою страну и престол через твою твердость!
Флоренс постучала пальцем по нижней губе. Хищным? Да. Она решительно кивнула. Напечатала слово и подчеркнула его, молясь, чтобы ее выбор оказался правильным – не просто потому, что ей хотелось одобрения Хелен, а потому, что она ее уже немного боялась.
— Нам надо многое сейчас решить, — прервал ее Николай, — и потом действовать по разработанному плану, без экспромтов… Первое я уже тебе сказал — сместить Николая, вместе с ним — слабого Янушкевича…
— Кого ты хочешь начальником твоего штаба? — деловито поставила вопрос Александра.
— Я возьму генерала Алексеева… Николаше я поручу кавказское наместничество вместо Воронцова-Дашкова…
— Нужно немедленно распустить крамольную Думу, — так же деловито вмешалась жена.
16
— Солнышко, мне надо сначала навести порядок в кабинете министров… — миролюбиво возразил Николай.
— Мне хочется отколотить их всех! — почти выкрикнула Аликс. — Особенно этих новых либералов Щербатова и Самарина, которых ты неизвестно зачем ввел в совет министров!
В течение нескольких следующих дней Хелен и Флоренс входили в рабочий ритм. Флоренс появлялась в главном доме около девяти или десяти утра. Обычно они с Хелен вместе пили кофе, обсуждая планы на день. Но бывало, Флоренс находила на кухонном столе список заданий. Как правило, ей надо было напечатать какой-то кусок текста и разобрать почту, ответить на письма. Еще Хелен велела ей прочитать несколько книг о марокканской истории и культуре и кратко изложить основные мысли.
— До них дойдет очередь!.. — с тихой угрозой произнес самодержец. — Затем я удалю Кривошеина, хитрого подстрекателя…
Дважды Хелен давала Флоренс свою машину и посылала в Хадсон – купить нужную книгу или несколько бутылок «Шатонёф-дю-Пап», которое Хелен обожала. Каждый раз она говорила Флоренс не торопиться и хорошо провести время.
— Ники, а когда ты займешься Сазоновым? Ведь он не делает и шага без английского посла, он не даст нам заключить мир с Германией! — злобно назвала Александра имя ненавистного министра.
Хадсон и правда оказался таким уютным и живописным городком, каким Флоренс его себе представляла. Главная улица, которую они объехали по пути с вокзала, пестрела многочисленными кондитерскими, интерьерными магазинчиками и освещенными солнцем кафе. Хотя стоило переехать мост, ведущий обратно в Кейро, и картина резко менялась.
— К сожалению, Аликс, Сазонова следует убирать в последнюю очередь — за ним собралось слишком много сил! Тут и Англия в лице Бьюкенена, и Франция — Палеолога, и многие члены нашей собственной семьи, которые поднимут крик, если слишком поспешно тронуть хитрую бестию… Я уберу его, когда мир будет близок и останется несколько малых шагов к нему…
Во время второго визита Флоренс начала замечать, что в очаровании города есть что-то искусственное. Казалось, он создан для людей, которые хотят окунуться в атмосферу загородной жизни, не покидая Бруклина. К тому же она не могла себе позволить ни скатерть, выкрашенную в модной технике шибори, ни безделушку из обточенной морем древесины, хотя в салонах их было несметное количество. Она понимала, почему Хелен поселилась в менее фешенебельном Кейро.
Сама Хелен в город ездила редко – большую часть времени она вообще не покидала участка. Только на второй неделе работы Флоренс впервые оказалась в доме одна. Хелен не сообщила, куда собирается, просто сказала, что ее не будет несколько часов.
Петроград, август 1915 года
Спустя какие-то минуты после того, как машина отъехала, Флоренс сделала то, чего ей больше всего хотелось с момента приезда: прокралась на второй этаж и зашла в кабинет. Солнце заливало светом всю комнату, освещая пылинки в воздухе. Флоренс села на место Хелен. Это было кресло, обтянутое гофрированной кожей карамельного цвета, истершейся от времени. Она провела руками по исцарапанной поверхности деревянного стола. Выдвинула верхний ящик и обнаружила там ноутбук. Кинув быстрый взгляд на дверь, вытащила его и открыла. Экран ожил, но появилось окно с запросом пароля. Флоренс тотчас закрыла компьютер и положила на место, потом откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Она представила, что это ее кабинет. И все, что от нее требуется, это сидеть в этой прекрасной комнате и писать то, что захочется.
Подполковник Мезенцев пролежал в лазарете полгода, но так и не смог поправиться до такой степени, чтобы вернуться в строй. Врачи определили, что ему требуется еще несколько месяцев для окончательного выздоровления. Ввиду ограниченной годности Главное артиллерийское управление предложило подполковнику либо отправиться в запасной артиллерийский дивизион для подготовки новобранцев, либо заняться в Петрограде делом снабжения артиллерии боевыми припасами.
Внезапно она услышала грохот внизу и резко вскочила, отчего кресло откатилось назад. Спустившись вниз, поняла, что это захлопнулась от ветра кухонная дверь. Флоренс поспешила наверх, чтобы убедиться, что в комнате все осталось, как было.
Настрадавшись от недостатка снарядов, Мезенцев выбрал для себя службу в ГАУ. Поток служебных и житейских забот настолько захлестнул подполковника, что он, прослужив четыре месяца, еще не нашел времени для восстановления своих старых знакомств. Однажды, будучи но делам в Генеральном штабе, он встретил в коридоре подполковника Сухопарова. Александр вспомнил и Сергея Викторовича, и нового своего приятеля Соколова, и его славную, необыкновенно красивую молодую жену.
Эта сорвавшаяся вылазка ничуть не утолила любопытства. Скорее наоборот, усилила его. Она начала просматривать электронную почту Хелен в поисках чего-то личного. Наконец ей на глаза попалось сообщение с темой «Турандот?».
Мезенцев остановил Сухопарова на лестнице. Взаимная симпатия и душевный контакт, как в первый день знакомства, затеплились снова. Александр после слов приветствия и вопроса о делах спросил коллегу о Соколовых, на чьей свадьбе оба были.
Хелен,
Как насчет Турандот 5 апреля? Знаю, мы только в прошлом году ее слушали, но, думаю, эта постановка будет просто потрясающей. Сообщи мне, как решишь.
Сильви
— Беда, Александр Юрьич! — померк сразу Сухопаров. — Алексей попал в лапы австро-германской контрразведки. Сначала он сидел в тюрьме в Праге, прислал оттуда жене и нам несколько писем, потом братья чехи устроили ему побег из тюрьмы. Бежать-то от бежал, но скоро его снова схватили. Сейчас, по нашим данным, он за решеткой, только теперь — в самой строгой тюрьме для государственных преступников Австро-Венгрии, в Эльбогене… Пока связаться с ним не удается…
Флоренс нашла в Гугле имя отправителя: Сильви Далуд. Она была архитектором и жила в Нью-Йорке. В почте было еще несколько десятков ее писем, и почти все они касались оперы. Ответы Хелен были вежливыми и довольно формальными, как и сами письма. «Вот вам и не сторонник сдержанного тона», – подумала Флоренс.
— А что Анастасия? Наверное, убивается по мужу? — сочувственно спросил Мезенцев.
Она пролистала почту вплоть до ноября, прежде чем нашла еще одно послание личного характера, но уже не от Сильви.
— Конечно. На ней лица нет, но она держится и даже стала сестрой милосердия! — сообщил Сухопаров.
Хелен!!! Надеюсь, это действительно ты. Я недавно столкнулся с Дафной, и она дала мне адрес твоей электронной почты, правда, сказала, что сто лет им не пользовалась. Как твои дела?? Замужем? Дети? Где ты сейчас живешь? Я все еще в Джексоне, замужем за Тимом. У нас две замечательные девочки, и мы ждем третью. Так что Тим теперь знает о диснеевских принцессах гораздо больше, чем мог себе представить. Короче! Я просто хотела передать привет. Я довольно часто вижу всех наших, и мы тут поняли, что не общались с тобой целую вечность. Ты вообще сюда приезжаешь? Мы только что сделали пристройку к дому (не спрашивай – я едва пришла в себя!), и там есть гостевая комната с твоим именем…
Целую, обнимаю,
Тори
Никакого ответа от Хелен в папке «Отправленные» Флоренс не обнаружила, как и новых писем от Тори. Впрочем, ее особо не удивило, что Хелен не захотела поддерживать связь с человеком, который запросто позволяет себе в переписке слово «короче».
— Сергей Викторович! А не навестить ли нам Анастасию… Петровну, кажется?
— Я и сам собрался было, Александр Юрьич! Вот сегодня вечером и пойдем, а? — предложил Сухопаров.
Она заглянула в историю поиска и увидела как будто бы случайный набор слов и фраз: Герлен КисКис моделирующий крем губная помада насыщенный красный. Как заменить утерянный паспорт за границей; правила условно-досрочного освобождения штата Миссисипи; некто по имени Лиза Блэкфорд; ресторан в марокканском городке Семат. А еще Флоренс поняла, что Хелен смотрела ее страницы в Линкедин и Инстаграм. Ей стало неловко: в Инстаграм у нее не было и тридцати подписчиков, в основном она выкладывала туда фотографии собак, которых видела на улице, и цитаты из прочитанных книг.
— Договорились, встретимся у Николаевского вокзала в шесть тридцать…
Впрочем, это понятно: Хелен наводила о ней справки, прежде чем нанять на работу. Да и ей ли высмеивать популярность Флоренс в социальных сетях, ведь, если не брать в расчет письма от Сильви и Тори, друзей у Хелен, похоже, вообще нет. Ее домашний телефон за все это время звонил лишь дважды. В первый раз это был рекламный агент, а во второй – Грета, причем разговаривать с ней Хелен не захотела, и Флоренс пришлось соврать, что ее нет дома.
От Знаменской площади до дома Соколовых четверть часа пешей ходьбы. Однако господам офицерам пришлось взять извозчика — оба запаслись огромными букетами цветов, а Мезенцев держал еще и большой плоский сверток.
Через несколько дней после неудачной попытки связаться с Хелен Грета позвонила Флоренс.
— Уж больно красивая коробка конфет была выставлена у «Де Гурмэ» на Невском, — смущенно оправдывался подполковник, хотя Сухопаров и не думал его укорять.
– Приятно слышать, что у вас получился хороший старт, – сказала она.
Дверь открыла сдержанная и строгая горничная.
– Да, спасибо, – ответила Флоренс, все еще не понимая причины звонка Греты.
— Как прикажете доложить? — спросила она.
– Я вам очень признательна за то, что вы разбираетесь со всеми нашими старыми письмами. Это, конечно, не самая захватывающая работа, но кто-то должен ее делать.
— Сухопаров и Мезенцев, — представились гости.
– Не за что, – осторожно произнесла Флоренс. Грета демонстрировала такое уважительное отношение, какого в их первую встречу не было и в помине.
Не успела служанка уйти, как Настя появилась на пороге.
– Послушайте, я хотела сказать, что читала ваши рассказы и считаю, что у вас большой потенциал. Думаю, они еще сыроваты, но мы могли бы доработать их вместе, если вам интересно.
— Милости прошу, господа, проходите! Я рада вас видеть обоих… — проговорила хозяйка. Ее холодные горестные глаза чуть потеплели, но скорбные черточки у рта не расправились.
Мы?
Гостей пригласили в гостиную. Комната была полупуста, как в день свадьбы Анастасии и Алексея. Появился только старинный красного бархата диван с высокой спинкой и такие же стулья.
– Я уверена, вы знаете, – продолжала Грета, – сборники рассказов, особенно неизвестных авторов, очень трудно продать, но это не значит, что невозможно.
С момента появления в квартире Сухопарова Настя не отводила от него вопрошающего взгляда. Пока гости входили, снимали фуражки, суета позволяла подполковнику умалчивать о главном. Теперь ему ничего не оставалось, как ответить на немой вопрос.
– Я знаю, – поспешно заверила Флоренс. – Я планирую написать роман. Этим я и собираюсь заняться здесь, пока работаю с Хелен.
— Анастасия Петровна! К сожалению, ничего нового мы не узнали…
– Замечательно. Может быть, вы пришлете мне черновик, когда он у вас будет?
– Вы серьезно?
Скорбные черточки резче обозначились у рта Насти.
– Абсолютно. Позвоните Лорен и назначьте время, когда будете готовы это обсудить. Послушайте, Флоренс, пока вы здесь, вы тоже можете кое-что для меня сделать.
Только сейчас, на свету, Мезенцев рассмотрел, какой стала Настя от горя и забот. Ее синие лучистые глаза погасли, под ними легла чернота. Соколова похудела, черты лица потеряли округлость юности и стали суше. Черное строгое платье было почти что траурное…
Флоренс нахмурилась. Что она могла предложить Грете Фрост?
«Как ни странно, — подумалось подполковнику, — она нисколько не подурнела, осталась такой же красавицей, как и была. Страдания сделали ее облик более одухотворенным, чем прежде — в счастье…»
– Я нисколько не сомневаюсь, что роман, над которым работает Хелен, будет блестящим, но она ничего о нем не рассказывает, и в такой ситуации мне очень сложно выполнять свою работу. Я понимаю, что новая книга требует больше информации, чем первая, и это одна из причин, почему ей понадобился помощник. Но она ни слова не говорит, что за информация ей нужна, где ее искать и сколько времени займет этот поиск. Я практически ничего не знаю. Мне известно, что Хелен считает утомительными некоторые составляющие писательского труда – перепечатку текста, интервью, маркетинг, и я в целом даже рада, что она может писать, ни на что не отвлекаясь, но кто-то ведь должен позаботиться о других, менее увлекательных вещах. Вы меня понимаете?
Мезенцев вспомнил и о том, что теперь Соколова стала сестрой милосердия, и позавидовал тем раненым, за которыми она ухаживала.
– Думаю, да…
Горничная знаком вызвала Марию Алексеевну в соседнюю комнату. Оказалось, что готов обед. Тетушка пригласила господ офицеров в столовую. Закуски были уже на столе.
– Я хочу предложить вам присоединиться ко мне в решении стратегических вопросов. Уверена, это будет полезно для вашей собственной карьеры в будущем.
Мезенцев, снова очарованный Анастасией, как и в первый день, когда он увидел ее в подвенечном платье, украдкой, словно влюбленный гимназист, бросал на нее восхищенные взгляды, стараясь не привлекать к себе внимания.
– Стратегических вопросов?
Сухопаров тем временем рассказывал Насте о том, как через нейтральные страны идут письма военнопленных на их родину, о посылках, которые можно пересылать в офицерские лагеря через Красный Крест…
Настя слушала его внимательно и перебила единственным вопросом:
– По сути, речь о том, что мы можем сделать для успеха книги, и я сейчас не имею в виду ее содержание. Общение с редактором Хелен и другими вовлеченными лицами, составление оптимального графика представления рукописи и ее публикации, подготовка маркетингового плана. К примеру, было бы идеально, если бы вторая книга вышла примерно в то же время, что и премьера сериала «Миссисипский фокстрот». Но для всего этого мне, само собой, необходимо знать, о чем вторая книга и как далеко Хелен продвинулась в ее написании. Вот тут и наступает ваша очередь.
— А Алексею можно послать письмо и посылку?