Дэвид Вебер
Вы, уважаемые читатели, наверняка заметили самое бросающееся в глаза исправление, из сделанных мною. Переводчики этой замечательной серии переименовали главную героиню в Викторию, а я «вернул» ей собственное имя: Хонор. Проблема в том, что, в отличие от Веры, Надежды и Любви, нет русского имени Честь. note 1 Хонор превратили в Викторию явно под воздействием первой книги («Космическая станция Василиск»). Да, вполне подходящее имя для той, кто способна буквально вырвать победу. Однако, во-первых, ее боевой путь – не есть цепочка блестящих побед. Будет разное, в том числе и плен. Единственное, что ей никогда не изменит – это Честь . И, во-вторых, большая часть книг серии имеет в названии игру слов, которую, к сожалению, невозможно адекватно передать по-русски и в которой обыгрывается значение имени Хонор. В частности оригинальное название данной книги можно перевести как «Хонор среди врагов», а также «почет среди врагов».
Д.Г.
Пролог
Посвящается Бомбуру; если бы коты имели руки он был бы Нимицем
– У нас проблема, шкипер.
Дмитрий Вонляр-Лярский
– Что такое, Крис?
Грех у двери (Петербург)
Роман
Гарольд Суковский, капитан торгового корабля «Бонавентура» грузовых линий картеля Гауптмана, мгновенно обернулся к старшему помощнику. В голосе Кристины Хёрлман слышалась тревога: даже легкий намек на «проблемы» в Силезской конфедерации грозил обернуться ужасными последствиями. Так было всегда, но за последний год ситуация резко обострилась, и Суковский чувствовал, что все на капитанском мостике «Бонавентуры», застыв, смотрят на него. Его сердце забилось быстрее и чаще. То, что они без всяких препятствий подошли так близко к пункту назначения, только усиливало напряжение. «Бонавентура» лишь десять минут назад выполнила обратный переход в нормальное пространство, и до звезды класса G0 системы Телемах оставалось всего двадцать две световые минуты. Но, в то же время, это означало двадцать две минуты на прохождение сигнала, да и пикет Силезского флота на Телемахе был символическим. Собственно, символическим был и весь флот Конфедерации, и даже если бы Суковский успел вовремя связаться с командиром здешнего пикета, это, в сущности, ничего бы не изменило.
– Кто-то приближается к нам сзади, шкипер, – доложила коммандер Хёрлман, не отрываясь от экрана. – Размеры, кажется, невелики – может быть, семьдесят-восемьдесят килотонн, но компенсатор у него военного образца. Он находится на расстоянии восемнадцать-точка-три световой секунды, скорость у него больше на две тысячи километров в секунду, и он жмет на пятистах g .
Капитан кивнул, лицо его помрачнело. Свой капитанский диплом Суковский получил еще тридцать стандартных лет назад. К тому же он служил в Королевском флоте Мантикоры, и Крис могла не объяснять ему, что все это значит. Имея массу шесть миллионов тонн, а также импеллеры и инерционные компенсаторы обычного торгового судна, «Бонавентура» была легкой добычей для любого военного корабля. Ее максимально возможное ускорение составляло всего 201 g , а ее радиационные и пылевые щиты выдерживали максимальную скорость лишь 0,7 световой. Если у преследователя защитные экраны соответствовали характеристикам импеллера, он мог не только превзойти «Бонавентуру» в ускорении, но и выдерживать постоянную скорость на уровне восьмидесяти процентов от скорости света. А значит, у Суковского нет никаких шансов оторваться.
– Сколько им нужно, чтобы догнать нас? – спросил он.
– Грубо – двадцать две с половиной минуты до точки перехвата, даже если мы пойдем на максимальном ускорении, – ровным голосом доложила Хёрлман. – Мы разгонимся к тому моменту примерно до двенадцати тысяч семьсот километров в секунду, но они превзойдут девятнадцать тысяч. Кто бы это ни был, нам от них не оторваться.
Суковский нервно кивнул. Крис Хёрлман, почти вдвое моложе его, тоже входила в число совладельцев «Бонавентуры». Она была четвертым по старшинству офицером на корабле, и хотя Суковский никогда бы не признался в этом, но они с женой относились к ней, как к дочери, тем более что желанная дочь так и не появилась на свет. Он втайне надеялся, что Крис и его второй сын когда-нибудь поженятся. Несмотря на то что девушка была слишком молода для такого звания, она отлично справлялась со своими обязанностями, а ее видение ситуации всегда полностью совпадало с его собственной оценкой.
Само собой разумеется, это расчет минимального времени, необходимого для перехвата, а акула позади них явно не собирается торопиться. Когда она убедится, что они никуда не денутся, тварь почти наверняка уменьшит ускорение, чтобы уравнять скорости, – но для судьбы «Бонавентуры» это уже не существенно. Все, что можно сделать сейчас, – лишь оттянуть неизбежное… хотя бы чуть-чуть.
Он отчаянно пытался сообразить, каким образом спасти судно. Но выхода не было. Казалось бы, пиратство само по себе не должно быть экономически выгодным занятием. Даже самый большой торговый транспорт – лишь пылинка в огромных межзвездных просторах, однако те суда, что курсировали сегодня от звезды к звезде, как и древние океанские парусники на Старой Земле, следовали определенными и вполне предсказуемыми маршрутами. Они вынуждены были придерживаться их, потому что гравитационные потоки, проходившие в гиперпространстве, диктовали эти маршруты так же, как господствующие ветра на Старой Земле определяли курс парусника. Ни один пират не мог знать достоверно, где какой-то конкретный корабль совершит альфа-переход из гипера в нормальное пространство – но пираты хорошо представляли область перехода, удобную для большинства кораблей. И если они достаточно долго скрывались в засаде, то какой-нибудь невезучий бедняга попадал прямо к ним в лапы. На этот раз настал черед Суковского.
Капитан выругался, едва сдерживая злость. Если бы Силезский флот действительно можно было назвать флотом, ничего бы не случилось. Два или три крейсера (да что там, черт возьми, даже один-единственный эсминец!), прикрывающие торговые пути, заставили бы пиратов искать более безопасный промысел. Но Силезская конфедерация напоминала скорее постоянно бурлящий котел, чем единую звездную нацию. Слабое центральное правительство измотали бесконечные вспышки сепаратистских движений. Мятежи постоянно требовали присутствия имеющихся в распоряжении флота кораблей в той или иной горячей точке, а пираты, наводнившие космическое пространство Конфедерации, как раз держались подальше от очагов нестабильности. Так было всегда, но сейчас обстановка изменилась в худшую сторону, поскольку подразделения Королевского флота Мантикоры, по традиции охранявшие торговое судоходство Звездного Королевства в Силезии, были отозваны для участия в войне Мантикоры против Народной Республики Хевен, и Гарольду Суковскому совершенно не у кого было попросить помощи.
– Свяжитесь с ними, Джек, – сказал он. – Попросите его представиться и сообщить о своих намерениях.
– Есть, сэр. – Офицер связи включил свой микрофон и отчетливо произнес: – Неизвестный корабль, с вами говорит мантикорское торговое судно «Бонавентура». Назовите себя и сообщите о своих намерениях.
Прошли сорок бесконечных секунд. На экране Хёрлман красный импеллерный след все продолжал приближаться к ним с нарастающей скоростью. Офицер связи в недоумении пожал плечами:
– Ответа нет, шкипер.
НИКОЛАЙ II — ныне благополучно царствующий император и самодержец всероссийский, старший сын императора Александра III и государыни императрицы Марии Фёдоровны, родился 6 мая 1868 г. в Царском Селе.
Воспитание и образование его величества велось под личным руководством его августейших родителей, а в 1877 г. ближайшее заведование учебными его занятиями было поручено ген.-адъютанту Г. Г. Даниловичу. Учебные занятия были распределены на двенадцать лет, причём первые восемь лет были посвящены предметам гимназического курса, с заменой классических языков элементарными основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии; кроме того, прибавлено преподавание английского языка и расширено, по сравнению с гимназическим курсом, изучение политической истории, русской литературы, французского и немецкого языков.
Последние четыре года в общем плане учебных занятий наследника цесаревича были предназначены для курса высших наук, но сложность программы привела к необходимости продолжения занятий ещё на один год.
Курс высших наук направлен был к достижению двух целей: изучению с достаточною подробностью военного дела и основательному ознакомлению с главнейшими началами юридических и экономических наук, необходимыми для государственного деятеля.
Преподавателями наследника цесаревича по второму отделу высшего курса были: И. Л. Янышев (по каноническому праву в связи с историей церкви, главнейшим отделам богословия и истории религий), Н. Х. Бунге (по статистике, политической экономии и финансовому праву), К. П. Победоносцев (по энциклопедии законоведения, государственному, гражданскому и уголовному праву), М. Н. Капустин (по международному праву), Е. Е. Замысловский (по политической истории); сверх того Н. Н. Бекетов преподавал химию. Преподавателями по отделу военных наук состояли: Н. Н. Обручев (по военной статистике), М. И. Драгомиров (по боевой подготовке войск), Г. А. Леер (по стратегии и военной истории), Н. А. Демьяненко (по артиллерии), П. Л. Лобко (по военной администрации), О. Э. Штубендорф (по геодезии и топографии), Н. К. Гудима-Левкович (по тактике), Ц. А. Кюи (по фортификации), А. К. Пузыревский (по истории военного искусства).
Для усвоения строевой службы и ознакомления с войсковым бытом наследник цесаревич провёл два лагерных сбора в рядах лейб-гвардии Преображенского полка, исполняя обязанности сперва субалтерн-офицера[1], а потом ротного командира, после чего два летних сезона посвятил кавалерийской службе в рядах лейб-гвардейского гусарского его величества полка в качестве взводного офицера и эскадронного командира; наконец, один лагерный сбор состоял в рядах артиллерии и до самого восшествия на престол командовал, в чине полковника, первым батальоном лейб-гвардейского Преображенского полка.
Для практического ознакомления с вопросами гражданского управления наследник цесаревич с 6 мая 1889 г. участвовал в занятиях Государственного совета и комитета министров. Наконец, в план образовательной программы входило и ознакомление на месте с различными областями России, для чего наследник цесаревич сопровождал своего августейшего родителя в многочисленных поездках его по России.
В октябре 1890 г. наследник цесаревич предпринял путешествие на Дальний Восток, направившись через Вену, Триест, Грецию и Египет в Индию, Китай и Японию и практически ознакомившись на пути с трудностями военно-морского дела. В Китае августейший путешественник совершил экскурсию по реке Янь-Цзы до Хань-Коу, где сосредоточены русские чайные фактории. В Японии наследник цесаревич посетил г. Отсу, где 23 апреля 1891 г. некий фанатик Санзо Цуда, находившийся в числе полицейских, совершил покушение на жизнь его высочества, нанесши ему удар саблей в голову; злоумышленник собирался повторить удар, но был сбит с ног греческим королевичем Георгом, К счастью, рана оказалась неопасною.
Обратный путь наследник цесаревич совершил сухим путём, прорезав всю Сибирь и положив начало осуществлению великого предприятия, долженствующего органически связать её с европейской частью империи. Во Владивостоке его высочество присутствовал при открытии работ Сибирской железной дороги и собственноручно свёз на полотно её тачку земли. При его высочестве состоялись во Владивостоке закладка дока и памятника адмиралу Невельскому, а в Хабаровске — открытие памятника Муравьёву-Амурскому.
Посещение Сибири наследником цесаревичем император Александр III ознаменовал изданием именного указа от 17 апреля 18– Я на него и не надеялся, – вздохнул Суковский. Он посидел, пристально глядя на звезду, до которой оставалось совсем немного, и пожал плечами. – Ну что ж, ребята, мы это отрабатывали. Генда, – обратился он к главному инженеру судна, – перед уходом переключите ваши приборы на мою панель управления. Крис, отвечаешь за отход спасательных катеров. Пересчитай всех по головам и доложи мне перед тем, как произведете расстыковку.
91 г., смягчившего и сократившего наказания, отбываемые в Сибири.
В начале августа того же года наследник цесаревич благополучно закончил своё путешествие, продолжавшееся более 9 месяцев (с 23 октября 1890 г. по 4 августа 1891 г.), на протяжении почти 35 000 вёрст. В конце того же года наследник цесаревич призван был к председательствованию в особом комитете по доставлению помощи населению губерний, пострадавших от неурожая; комитет этот действовал до 5 марта 1893 г., собрав пожертвования свыше 13 миллионов рублей. В 1892 г. наследник цесаревич назначен был председателем комитета Сибирской железной дороги, председательство в котором оставил за собою и по восшествии своём на престол.
В апреле 1894 г. наследник цесаревич был помолвлен с принцессою Гессенскою (род. 25 мая 1872 г.), дочерью великого герцога Гессенского, внучкою английской королевы Виктории и сестрою ныне царствующего великого герцога Гессен-Дармштадтского, Эрнеста-Людвига. Высоконаречённая невеста, принявшая, по присоединении к православной церкви (21 октября 1894 г.), имя Александры Фёдоровны, прибыла в Россию за полторы недели до кончины императора Александра III (ум. 20 октября 1894 г.). Манифест о восшествии на престол государя императора Николая Александровича (20 октября 1894 г.), выражая беспредельность сыновней его скорби о невознаградимой утрате, вместе с тем возвестил, что отныне он, проникшись заветами усопшего родителя своего, приемлет «священный обет пред Лицом Всевышнего всегда иметь единою целью мирное преуспеяние, могущество и славу дорогой России и устроение счастья всех Его верноподданных».
Соответствующая циркулярная нота разослана была представителям России при иностранных дворах 28 октября 1894 г. В ноте этой было заявлено, что его величество, одушевлённый «твёрдою решимостью всецело приять на Себя высокую задачу, которую предначертал Себе незабвенный возлюбленный Его Родитель Император Александр III, посвятить все Свои заботы развитию внутреннего благосостояния России и ни в чём не уклониться от вполне миролюбивой, твёрдой и прямодушной политики, столь мощно содействовавшей всеобщему успокоению, причём Россия будет по-прежнему усматривать в уважении права и законного порядка наилучший залог безопасности государств».
Разрешив открыть по всей России подписку на сооружение памятника императору Александру III в Москве, государь император указом от 13 апреля 1895 г. учредил в Санкт-Петербурге «Русский музей императора Александра III», в котором предполагается сосредоточить выдающиеся произведения русской живописи и ваяния и этнографические и исторические коллекции; между последними видное место будет отведено всему касающемуся жизни и трудов в Бозе почившего государя, которому принадлежит и идея национального музея. Указом 25 февраля 1896 г. установлена «в память незабвенного Царя-Миротворца» серебряная медаль, для ношения на груди, на Александровской ленте, священнослужителями и классными чинами всех ведомств, состоявшими на действительной службе в минувшее царствование.
14 ноября 1894 г. состоялось бракосочетание государя императора с великою княжною Александрою Фёдоровною, ознаменованное милостивым манифестом. 17 января 1895 г. состоялся высочайший приём депутаций от дворянства, земств, городов и казачьих войск, прибывших в Санкт-Петербург для принесения поздравлений по случаю бракосочетания их величеств. Выразив уверенность в искренности верноподданнических чувств, заявляемых представителями всех сословий, государь император обратился к ним со следующими словами: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления; пусть все знают, что Я, посвящая все Свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твёрдо и неуклонно, как охранял его Мой незабвенный покойный Родитель».
14 мая 1896 г. состоялось священное коронование государя императора и государыни императрицы Александры Фёдоровны. Этот высокоторжественный день ознаменован всемилостивейшим манифестом и многими другими милостями, особенно военному ведомству, в видах воспособления которому повелено было, между прочим, отпускать ежегодно 120 000 рублей эмеритальной кассе военно-сухопутного ведомства, впредь до утверждения нового её устава; 3 миллиона рублей было даровано на улучшение приварочного довольствия нижних чинов.
Оба милостивых манифеста государя императора Николая Александровича, сверх обычных в подобного рода актах облегчения податных недоимок и смягчения наказаний за преступления, даровали ещё особые льготы, вызванные «современным неблагоприятным положением земледелия, дающего средства к существованию большей части населения Империи». Манифестом 14 ноября 1894 г. понижены проценты для заёмщиков крестьянского банка до четырёх с половиной процентов, а для заёмщиков дворянского банка — до четырёх процентов; сверх того, заёмщикам особого отдела дворянского банка дарованы льготы, которые потребуют восполнения из государственных средств в размере 848 000 рублей в год в течение 48 лет или единовременно — 18 с половиной миллионов, а в пользу крестьянского банка повелено отчислять ежегодно некоторую часть поступающих с крестьян выкупных платежей, пока собственный капитал банка не достигнет 50 миллионов рублей. Милостивым манифестом 14 мая уменьшен наполовину, в течение 10 лет, начиная с 1896 г., государственный поземельный налог (и аналогичные сборы в губерниях Царства Польского), что составит за всё это время более 85 миллионов рублей. К коронационным торжествам государь император повелел призвать в Москву сословных и других представителей Российской империи. К собранным в Москве волостным старшинам государь император изволил обратиться со следующими словами: «…Заботы о благе вашем так же близки Моему сердцу, как они были близки Деду Моему и незабвенному дорогому Родителю. Помните слова, сказанные Им здесь волостным старшинам при венчании Его на царство[2]. Я хочу, чтобы эти слова всегда служили Вам твёрдым руководством…» Вслед за тем государь император изволил сказать, обращаясь к представителям дворянства: «…Не сомневаюсь в том, что дворянство всегда будет, как оно и было, опорою Престола, и искренно ценю полезное и бескорыстное участие дворянства в местных делах. Мне известно трудное время, переживаемое поместным дворянством. Будьте спокойны. Я не забуду его нужд в Моих заботах о преуспеянии Нашего дорогого отечества».
Вскоре после коронации их величества, посетив всероссийскую художественную промышленную выставку в Нижнем Новгороде, предприняли (август 1896 г.) поездку по Европе. После посещения австрийской императорской четы в Вене и возвращения на короткое время в Россию, для присутсвования при освящении в Киеве собора Св. Владимира, произошло свидание с германским императором в Бреславле, которое носило преимущественно военный характер. Англию государь и государыня посетили как частные лица, прогостив некоторое время у родственницы своей, королевы Виктории, в её шотландском уединении. Затем последовало пребывание во Франции (так называемая «русская неделя», с 5 по 10 октября нового стиля). Единственное крупное республиканское государство Европы, прежде одинокое среди монархических великих держав, впервые принимало у себя могущественного венценосца. Посещение государем и государынею Франции, обращённое в одинаковой степени к её флоту (в Шербурге), к её армии (в Шалоне) и ко всей нации (в Париже и Версале), закрепило узы франко-русской дружбы и обеспечило за Францией равноправность с главнейшими монархическими державами в Европе, без ущерба для её учреждений.
Первые два с половиной года царствования государя императора Николая Александровича ознаменовались в области иностранной политики событиями первостепенной важности. Разгром Японией Китая и предварительные условия мира, которые вынужден был принять Китай в апреле 1895 г., грозили утверждением Японии на материке Азии и приобретением ею преобладающего положения относительно Кореи и Китая, что нарушило бы интересы других держав, имеющих политические и торговые связи с Китаем.
Чтобы предупредить эти нежелательные последствия и обеспечить мир на восточной окраине Азии, Россия, поддержанная Германией и Францией, побудила Японию отказаться от присоединения к своим владениям полуострова Лао-Тонга, приняв на себя вместе с тем устройство и гарантию китайского займа в 16 млн. фунтов стерлингов, заключённого для уплаты Японии военной контрибуции. Упрочившееся благодаря этому влияние России в Китае содействовало тому, что китайское правительство 27 августа 1896 г. предоставило вновь учреждённому русско-китайскому банку концессию на постройку и эксплуатацию Китайской Восточной железной дороги, которая, пересекая Маньчжурию, должна связать по кратчайшему направлению Забайкальскую дорогу с Южно-Уссурийскою и, включённая в Сибирскую магистраль, сократить длину последней на 514 вёрст. Китайская Восточная ж– Но, шкипер… – попыталась возразить Хёрлман.
лезная дорога, состоя в главном ведении нашего министерства финансов, гарантирована русским правительством.
Не пострадали и отношения России к Японии. В видах лучшего упрочения последних Россией в 1896 г. заключена с Японией конвенция, определяющая права обеих сторон в Корее. С Японией 27 мая 1895 г. заключён также договор о торговле и мореплавании, вступающий, впрочем, в силу не ранее как через четыре года со дня его подписания.
В 1895 г. впервые прибыло в Россию посольство из Абиссинии, а вслед за тем наш Красный Крест снарядил туда экспедицию для оказания помощи пострадавшим в войне с итальянцами. В 1896 г. возобновились дружественные отношения России к болгарам: принц Фердинанд, по поводу своего решения присоединить своего наследника, двухлетнего принца Бориса, к православной церкви, обратился к государю императору с письмом, на которое получил благосклонный ответ. Официальные дипломатические сношения России с Болгарией восстановлены; принц Фердинанд утверждён великими державами в звании болгарского князя и генерал-губернатора Восточной Румелии. Наконец, в восточном вопросе, обострившемся за последние два-три года вследствие избиений армян, восстания на Крите и высадки на острове греческих войск, объявивших о присоединении его к Греции, Россия играет выдающуюся роль, положив в основу своей политики принцип целости Оттоманской империи.
Разразившаяся в Индии в конце 1896 г. эпидемия чумы побудила наше правительство своевременно принять на азиатской границе обширные предохранительные меры против заноса заразы. Для общего руководительства этим делом образована, в феврале 1897 г., под председательством принца Александра Петровича Ольденбургского специальная комиссия, снабжённая широкими полномочиями.
В области внутренней политики первые годы царствования государя императора Николая Александровича также ознаменованы несколькими важными мероприятиями. Долго стоявший на очереди вопрос о всеобщей народной переписи был наконец разрешён законом 5 июня 1895 г., а сама перепись произведена 28 января 1897 г. Министерство финансов приступило к осуществлению выработанного ещё в 1887 г. проекта денежной реформы, направленного к восстановлению металлического обращения. В этих видах законами 8 мая и 6 ноября 1895 г. дозволено было заключение сделок на золото и допущен взнос золотой монеты во все правительственные кассы, причём установлен курс этой монеты в соотношении: 1 рубль золотом равняется 1 рублю 50 копейкам кредита.
В 1896 г. заключён 3-процентный внешний заём на 100 миллионов рублей нарицательных, выручка которого, увеличенная из свободной наличности государственного казначейства до 100 миллионов рублей действительных, предназначена на погашение части беспроцентного долга государственного казначейства государственному банку по выпуску кредитных билетов. В силу закона 3 января 1897 г. золотая монета будет чеканиться впредь тех же веса и пробы, как и до сих пор, но будет иметь надпись «15 рублей» (вместо 10 рублей) на империалах и «7 рублей 50 копеек» (вместо 5 рублей на полуимпериалах), для обмена их на кредитные рубль за рубль. Для завершения денежной реформы остаётся лишь ввести обязательный размен кредитных билетов на золотую монету.
Законом 15 мая 1895 г. размер казённой пошлины с застрахования имуществ понижен на одну треть, а пошлины со страхований капиталов и доходов отменены совершенно, что облегчило плательщиков более чем на 2 миллиона рублей в год. Весьма значительно понижены пошлины новым пробирным уставом 11 марта 1896 года, существенно изменившим организацию пробирного дела в России, и новым уставом о привилегиях на изобретения, видоизменившим прежние условия эксплуатации изобретений к выгоде самих изобретателей и развития промышленной техники.
По закону 1 июня 1895 г. земские учреждения 34 земских губерний и земские сборы 14 губерний, в которых не введены земские учреждения, освобождены от возмещения казне расходов на содержание мировых, административно-судебных и по крестьянским делам учреждений и губернских статистических комитетов, с обращением освободившихся сумм (в общем — более 8,3 миллиона рублей в год) на образование особого по каждой губернии специального капитала, расходуемого на улучшение дорожной части.
Законом 13 мая 1896 г. установлены значительные облегчения по взиманию с крестьян выкупных платежей, которые могут быть пересрочены на новые сроки — с понижением текущего процента до 4 вместо 5 и 4,17 процента, а частью даже отсрочены без начисления. Новым уставом крестьянского банка, высочайше утверждённым 27 ноября 1895 г., расширяется и территория действий банка, и крут лиц, могущих пользоваться его услугами (кроме крестьян сюда отнесены и мещане, постоянно проживающие в селениях и занимающиеся земледелием), и круг операций, им совершаемых (кроме ссуд на покупку земель банку предоставлено выдавать ссуды и под залог земли, уже приобретённой крестьянами, для погашения лежащих на ней долгов, а равно покупать земли за собственный счёт, для перепродажи их крестьянам).
Мерою, благоприятною для крестьянского землепользования, является и закон 16 июня 1895 г., распространяющий на товарищества из местных крестьян льготы по арендованию казённых земель, установленные в 1884 г. для сельских обществ. Закон 23 мая 1896 г. о поземельном устройстве сельского населения Сибири, распространяющийся пока лишь на губернии Тобольскую, Томскую, Енисейскую и Иркутскую, должен привести к установлению границ существующего в Сибири крестьянского землепользования и этим самым способствовать выяснению участков, могущих быть отведёнными для переселенцев.
В видах урегулирования переселенческого движения образовано, 2 декабря 1896 г., в составе министерства внутренних дел особое временное переселенческое управление. Закон 10 апреля 1895 г. отменил пошлины с безмездного перехода сельской земельной собственности от одного супруга к другому и к родственникам по прямой линии и установил льготное для некоторых случаев исчисление крепостных пошлин; уменьшение вследствие этого закона ежегодного дохода казны определяется приблизительно в 3 миллиона рублей в год.
Стремление помочь землевладельцам выразилось во временных правилах 6 мая 1896 г., которыми сделан у нас первый опыт организации мелиорационного кредита. К ограждению интересов рабочих направлены закон 20 февраля 1895 г. о найме на золотые и платиновые промыслы и закон 6 мая 1896 г., распространяющий ещё на 8 губерний действие положений фабричного законодательства. Указом 17 июля 1896 г. отменён 1/4 процент судоходный сбор с ценности грузов и товаров, отправляемых по водным путям; взимание этого сбора, доставлявшего казне около 800 тысяч рублей в год, стесняло свободное развитие товарного движения по внутренним водным сообщениям.
Важными актами экономического законодательства являются также: дальнейшее и притом весьма широкое распространение казённой винной монополии, в связи с чем отменено в 1896 г. пропинационное право в юго-западных губерниях и Царства Польского; правительственная нормировка свёклосахарного производства, в силу закона 20 ноября 1895 г.; возложение с 1 января 1897 г. на казначейства тех городов, где нет учреждений государственного банка, производства простейших банковских операций; положение 1 июня 1895 г. об учреждениях мелкого кредита, расширившее круг их деятельности и вызвавшее издание в 1896 г. образцовых уставов ссудо-сберегательных и кредитных товариществ; ряд мероприятий по образованию профессиональному (положение о коммерческих училищах 15 апреля 1896 г., учреждение инженерного училища министерства путей сообщения в Москве, технологического института в Томске и ряда низших технических и ремесленных школ). В области образования выдаются также учреждение в 1895 г. женского медицинского института в Санкт-Петербурге и ассигнование свыше 3 миллионов рублей в год на церковно-приходские школы и школы грамоты.
В сфере общего законодательства обращает на себя внимание состоявшееся по всеподданнейшему докладу министра внутренних дел высочайшее повеление от 7 декабря 1895 г., которым полномочия, предоставляемые администрации положением об усиленной охране, распространены и на лиц порочного поведения, опасных для общественного спокойствия.
В области судебной крупными мероприятиями являются: присоединение в декабре 1895 г. тюремного ведомства к составу министерства юстиции; закон 29 января 1896 г. об учреждении окружного суда для Архангельской губернии, до тех пор имевшей лишь мировые судебные установления; закон 13 мая 1896 г. о введении судебных уставов в Сибири. В 1896 г. высочайше утверждённым мнением Государственного совета поставлен на очередь вопрос о распространении положения о земских учреждениях на неземские губернии. Близятся к концу: издание нового уголовного уложения, пересмотр положения о крестьянах, пересмотр судебных уставов императора Александра II. Недоведение до конца последней работы не останавливает разработки вопроса о расширении района деятельности суда присяжных, для чего в 1896–1897 гг. учреждены местные комиссии в губерСуковский решительно покачал головой.
ниях Астраханской, Олонецкой и Оренбургской; введение суда присяжных в западных губерниях Сибири признано также только вопросом времени.
Одним из первых актов государя императора Николая Александровича был именной указ от 13 января 1895 г., которым повелено ежегодно отпускать из государственного казначейства 50 000 рублей для оказания помощи нуждающимся учёным, писателям и публицистам, а равно их вдовам и сиротам. Заведование этим делом возложено на постоянную комиссию при Академии наук. Пробел в системе нашей общественной благотворительности восполнен высочайше утверждённым 1 сентября 1895 г. положением о попечительстве над домами трудолюбия и работными домами, поставленном под августейшее покровительство государыни императрицы Александры Фёдоровны.
– Я сказал, все сделать, как по нотам! А теперь убирайтесь отсюда к черту, пока пираты не подошли на расстояние ракетного выстрела!
Предисловие
Хёрлман в нерешительности молчала, лицо ее отражало мучительные колебания. Она работала вместе с Суковским уже более восьми земных лет, почти четверть всей жизни. За эти годы «Бонавентура» стала ее единственным настоящим домом, и ей было трудно бросить шкипера и корабль. Суковский понимал, что с ней происходит, поэтому обжег ее холодным свирепым взглядом:
покойного великого князя Александра Михайловича к американскому изданию
– Вы должны сейчас заботиться о людях, это ваша работа. Так шевелитесь, черт вас возьми!
Уверенно предлагаю эту русскую книгу иностранному читателю. Не будучи литературным критиком, не берусь судить о вложенном в неё чистом художестве. Но если исторический роман — зеркало жизни, повёрнутое назад, то в данном случае задача выполнена. Отражение безусловно правдиво. Принадлежа сам к поколению, переживавшему трагический эпилог императорской России, я могу свидетельствовать о точности автора в освещении недавнего скорбного прошлого.
Хёрлман помедлила еще некоторое время, коротко кивнула и бросилась к лифту капитанской рубки.
Затронутые события ещё не отошли как будто в историческую даль. Некоторые из тогдашних деятелей живы посейчас; о других; умерших, так свежа память. Тем не менее это прошлое — история. Нас отделяет от него пропасть; отнестись к нему с беспристрастием историка — не только право, но и долг бытописателя. Лицемерие или малодушие некоторых из оставшихся очевидцев не могут быть ему помехой. Потомкам надо знать, что было. Автор не заслуживает упрёка, хотя бы правда его и казалась иной раз беспощадной.
– Слышали, что сказал шкипер! – резко прикрикнула она, в голосе чувство собственной вины смешалось с пониманием близкой опасности. – Скорее, будь оно все проклято!
Читая лекции в Соединённых Штатах, я часто наблюдал, как настораживается аудитория при всяком упоминании о России последнего царствования. Мои американские друзья неоднократно спрашивали, что бы я посоветовал им прочесть для лучшего уразумения нашей отечественной катастрофы. Каждый раз я не знал, что ответить: подходящей книги не было. Существовала, конечно, целая литература, но всё написанное мало способствовало правильному представлению о действительности. Былое нередко изображалось в таком райском свете, что иностранец мог только руками развести: почему всё рухнуло? Ещё чаще этот рухнувший мир обливался принципиальной грязью из чувства гражданской ненависти. Никому не удавалась правдивая картина среды, воспитавшей людей, которые сыграли решающую роль в роковой развязке. В ушедшей России правящий круг был отдельным, замкнутым миром. Те, кто хорошо его знал, не владели пером, а писателям по ремеслу он был так труднодоступен, что истина бессознательно загромождалась бутафорскими вымыслами.
Суковский посмотрел вслед своей команде, затем повернулся к панели управления. Лейтенант Курико уже переключил все инженерные службы на терминал капитана, и теперь Суковский набирал команду за командой, приняв на себя и рулевое управление. Он ощущал неприятную, холодную пустоту в животе, но отчаянно давил желание последовать за Крис и остальным экипажем. «Бонавентура» была его судном, и он отвечал как за нее, так и за ее груз. Шансы на то, что ему удастся что-то сделать, чтобы спасти этот груз, были ничтожно малы, но все-таки существовали, особенно если противник окажется капером note 2, а не пиратом-беспредельщиком. А если существовал хоть малейший шанс выкрутиться, работа Гарольда Суковского как раз в том и заключалась, чтобы сделать все возможное и невозможное. Это была одна из обязанностей капитана, и…
Зазвенел зуммер, и он нажал на кнопку связи.
Настоящая книга — счастливое исключение. Её автор — близкий мне человек: с ним связывает меня много воспоминаний. Та жизнь, тот быт, о котором он пишет, знакомы ему до мелочей, и потому-то в его писательском зеркале отразились подлинные, живые образы.
– Говорите, – коротко сказал он.
Но для меня самое значительное — другое. Иностранный читатель найдёт в этой повести не только, как жило наше поколение, но и всё, что оно пережило и в чём его грех. Задумается он также над бедою, всё неотступнее грозящей современному человечеству. Не суждено ли, в самом деле, переболеть, по примеру нашему, той же страшной болезнью и другим народам? Кто знает, в ближайшем будущем не рухнут ли, как мы, в нужде и горе, целые отломы человеческой культуры? Горькая русская доля — зловещий знак. Предостерегающий урок не должен пройти даром. Перед человечеством единственно спасительный путь — нравственное совершенствование. В этой надежде я почерпнул последние свои силы. И верю: люди опомнятся.
– Экипаж в полном составе, шкип, – ответил голос Хёрлман. – Я собрала всех в седьмом шлюпочном отсеке.
От автора
– Теперь выводи их с корабля, Крис… и удачи! – теперь Суковский заговорил мягче.
«Грех у двери» — только первая из трёх частей связного целого под общим заглавием «Каинов дым» (Петербург — Петроград — Ленинград). Эпиграфом взяты слова из книги Бытия (IV, 5):…На Каина же и на дар его не призрел.
– Есть, шкипер.
Трилогия задумана как исторический роман, хотя затронутое прошлое едва успело превратиться в страницу истории. Время действия — то катастрофическое десятилетие, которое решило участь нашего поколения. Взяты три роковые ступени: 1907 год, когда завязывался сложный узел последующих бедственных событий; дни великой войны и, наконец, — восторжествовавший большевизм. Петербург — «Грех у двери», Петроград — «На крови», Ленинград — «Всемеро…».
Он расслышал неуверенность в ее голосе и понял, что она хочет еще что-то сказать ему, но говорить больше было не о чем, и Крис, щелкнув кнопкой, прервала связь.
«Грех у двери» был первоначально отпечатан только в ограниченном количестве нумерованных экземпляров. Отдельная часть неразрывного по основному замыслу и фабуле целого вряд ли могла, казалось, привлечь внимание широкого круга русских читателей. Интерес к книге превзошёл, однако, предположения: спрос на неё не прекращается.
Суковский глубоко и, дождавшись, когда на экране вспыхнула маленькая зеленая точка, с облегчением вздохнул. Шаттл служил одним из основных грузовых транспортных средств «Бонавентуры», его двигатель по мощности мог сравниться с ЛАКом note 3. В отличие от него, он был абсолютно безоружен, но стартовал с ускорением почти четыреста g – медленнее, чем преследователь, зато в два раза быстрее родной «Бонавентуры». Пираты, должно быть, чертовски разозлятся, увидев, что команда, которую они надеялись заставить вкалывать на захваченном корабле, ускользает от них, но «Бонавентура» и ее шаттл все еще находились вне радиуса действия их ракет. И вряд ли преследователи кинутся потом в погоню за жалким шаттлом, захватив такой трофей – целехонькое торговое судно в шесть миллионов тонн. А, кроме того, с горечью подумал Суковский, они, конечно, предвидели такую ситуацию. Да, у них на борту наверняка есть лишние инженеры и техники для управления системами захваченного приза.
Он позволил себе вытянуться в удобном командирском кресле, которое будет принадлежать ему еще почти полчаса. Позволил себе потешиться надеждой на то, что пираты поверят: да, мистер Гауптман действительно обещал выкуп за каждого своего служащего, попавшего в руки пиратов. Суковский знал, как ненавистна Гауптману идея выкупа, – но после ухода мантикорского Флота из космического пространства Силезии ничего больше шеф поделать не мог. Каким бы заносчивым и скупым ни был этот старый ублюдок, Суковский лучше всех знал, что Клаус Гауптман не бросает своих служащих. Это было традицией клана Гауптманов…
Глава первая
Мысли Суковского прервало шипение открывающейся двери лифта. Щелкнув рычагом, он развернул командирское кресло, и глаза его вспыхнули от гнева – из лифта вышла Крис Хёрлман.
– Какого дьявола ты здесь делаешь? – рявкнул он. – Я же приказал, Хёрлман!
Приносишь ли ты доброе или недоброе, грех лежит у двери.
– Ну и черт с ними, с вашими приказами! – Она выдержала его взгляд, глядя прямо ему в глаза, и прошла к своему месту в капитанской рубке. – Это не военный флот, будь он проклят, а вы не Эдуард Саганами!
Репенин неторопливо курил; добрая сигара прочищает мысли.
– Я все еще капитан этого долбаного судна, черт побери, и хочу, чтобы ты прямо сейчас убралась отсюда!
Он сидел, раскинувшись в поместительном ушастом кресле, сработанном когда-то для прадеда-подагрика крепостным столяром-краснодеревщиком. Взгляд рассеянно скользил по знакомым героям Илиады на расписном фризе[3] кабинета. Стеснявший шею воротник вицмундира был расстёгнут…
– Ну что ж, не так уж плохо, – уже гораздо мягче сказала Хёрлман, усаживаясь в свое кресло и расправляя гарнитуру наушников поверх черных волос. – Единственная проблема с этим вашим «хочу», шкипер, в том, что дерусь я лучше и грязных приемов не чураюсь. Вы тут пытаетесь выкинуть меня с моего же корабля, а ведь может так случиться, что вместо этого вас самого отсюда… пинком.
Загубить вечер в тишине и одиночестве противоречило его обыкновению. Репенин с пажеской скамьи[4] не привык быть домоседом. Первый счастливый, но короткий брак промелькнул для него когда-то как сон. Вдовство и холостые дни естественно сливались в одну непрерывную ленту привольной бессемейной жизни. Двадцать лет конной гвардии, охот- и яхт-клуба наложили свой отпечаток. Его недавняя вторая женитьба слишком запоздала, чтобы искоренить привившиеся замашки холостяка.
– А что с командой, коммандер? – спросил Суковский. – Вы отвечаете за нее, это ваша должностная обязанность.
– Мы с Гендой бросили монетку, и он проиграл, – пожала плечами Хёрлман. – Не беспокойтесь, он доставит всех на Телемах целехонькими.
Очередной четверговый полковой обед утомил Репенина. В офицерском собрании мерная беседа старших офицеров и порывистый, шумный корнетский загул вызывали в нём всё время ощущение раздвоенности. Старшие обсуждали различные служебные вопросы, которые казались Репенину серьёзными и нужными. Корнеты пили, смеялись, подпаивали гостей и выкрикивали нелепое, но традиционное: «Кто виноват?» В ответ гремела неизбежная «Паулина».
– Черт подери, Крис. Я не хочу, чтобы ты здесь оставалась, – Суковский старался говорить как можно спокойнее. – Нет никакой необходимости так рисковать: тебя могут убить или того хуже…
Пример молодёжи заражал Репенина: назойливо тянуло приобщиться к буйным перебоям пьяного беспредметного веселья. Но вскоре после обеда командир полка неожиданно отвёл его в сторону и показал бумагу. Главный штаб срочно запрашивал конную гвардию: намерен ли полковник граф Репенин занять очередную вакансию на командование освободившимся армейским полком? Ответ требовался неотложно.
Хёрлман с минуту разглядывала пульт управления, а затем, повернувшись, посмотрела ему прямо в глаза.
— Не поздравляю, стоянка пакостная. Пойди-ка лучше завтра сам и переговори, — посоветовал командир.
– Я рискую ровно столько же, сколько и вы, шкип, – тихо сказала она, – и будь я проклята, если я оставлю вас одного с этими ублюдками. Кроме того, – она подчеркнуто улыбнулась, – такой старой перечнице, как вы, нужен в помощь кто-то помоложе и решительнее. Мне здорово достанется от Джейн, если я сбегу и брошу вас на произвол судьбы.
Стало не до гулянья под трубачей. Репенин доиграл начатую партию на бильярде и вернулся домой.
Суковский открыл было рот, желая ответить, но затем снова закрыл. Казалось, чья-то железная рука больно сжала его сердце, но он понял, какая непреклонность кроется за милой улыбкой. Девушка ни за что не уйдет, и она права: дерется она куда лучше его. Отчасти он был даже рад видеть ее здесь и знать, что теперь он не одинок, что бы с ним ни случилось. Но эта отчаянная радость была порождена мерзким эгоизмом, который он всегда ненавидел. Он хотел отговорить ее, упросить, даже умолить (если уж на то пошло!), однако он понимал, что не может игнорировать ее правоту: смыслом всей ее жизни были долг и моральные обязательства.
Здесь, у себя, среди привычных домашних любимых предметов, он не знал никакой раздвоенности. Ему уже не приходилось слушать ничьих разноречивых голосов. А в нём самом все голоса звучали строго в унисон, особенно когда дело касалось службы. Репенин по рождению принадлежал к тому особому избранному кругу, где каждому положено с течением времени достичь без труда одной из высших государственных должностей. Но гордился он всегда другим: пращур при возведении за Семилетнюю войну[5] в графское достоинство украсил герб девизом: «Quia meritur» — «Только по заслугам».
– Ладно, черт с тобой, – пробормотал он вместо этого. – Ты поступаешь, как идиотка и бунтовщица, и если мы выберемся отсюда живыми, я позабочусь о том, чтобы тебя никогда больше не взяли на работу. Но если ты решила не подчиняться своему законному командиру, я не знаю, как тебе помешать.
Сама по себе мысль получить скорее полк его прельщала. Командовать отдельной частью — важный шаг в карьере военного. Но до настоящего времени для Репенина понятия «полк» и «служба» отождествлялись с конной гвардией. Синие с жёлтым флюгера[6] над рядами вороных коней, рыцарские обычаи сплочённой конногвардейской семьи, полковой Благовещенский собор… Всё это стало близким и родным, и сам он в собственных глазах тоже как-то естественно сливался с конной гвардией. Трудно было даже представить себя на улице в иной фуражке, чем белой, конногвардейской. Надеть другую, тёмную или цветную, казалось смешным, нелепым, точно усы сбрить или отрастить поповские кудри…
– Именно так, – почти радостно сообщила Хёрлман.
В данную минуту вопрос ещё не стоял ребром. У гвардии недаром привилегии. Можно отказаться, повременить и устроиться, вероятно, лучше. Но всё равно: подступало время, когда придётся покинуть родной полк навсегда.
Несколько секунд она изучала дисплеи, затем поднялась и подошла к кофейному автомату у дальней стенки. Она налила себе чашку, бросила, как обычно, два куска сахара и, подняв бровь, обратилась к человеку, приказы которого только что отказалась выполнять.
Репенин по природе не был склонен к умозрительным сложностям. Свои ближайшие служебные поступки он не обсуждал заранее, а непосредственно ощущал и видел. Строевая жизнь целиком, до мелочей, давно укладывалась для него в ряд знакомых, ярко отчётливых образов, и эти образы наполняли его чувством устойчивости и смысла жизни.
– Как насчет кофе, шкип? – кротко спросила она.
Вообще на людях Репенин казался себе лучше и нужнее, чем наедине с собой. В полку среди мундирного сукна, приказов, коней и сыромятной кожи он чувствовал себя неутомимо деятельным и полезным. В обществе, всюду, тоже бывало легко и просто: не покидала уверенная непринуждённость природного барина, сохранившего дедовские поместья, традиции, смычки гончих и расписные потолки своего родового особняка.
Зато в одиночестве Репенин подчас не находил себя. Внутри становилось пусто. В душе, предоставленной самой себе, оказывались только беспомощные обрывки неясных намерений и желаний с какими-то прослойками обязанностей, принципов и ленивой благожелательности к ближнему.
Глава 1
Бывали иногда и часы провалов, без всяких дум и чувств. Он начинал тогда испытывать тяжесть своего тела и лет, вдруг остро ощущал почему-то свои руки, ноги. И смущённо сердился на это…
– Мистер Гауптман, сэр Томас.
Сэр Томас Капарелли, Первый Космос-лорд Королевского флота Мантикоры, поднялся навстречу гостю, которого секретарь проводил в его огромный кабинет, и изо всех сил попытался приветливо улыбнуться. Он подозревал, что улыбка выглядит не очень убедительно, но Клаус Гауптман отнюдь не принадлежал к числу симпатичных ему людей.
Сейчас, в одиночестве, Репенин чувствовал себя как раз таким, каким себя не любил. После плотного обеда и вина одолевала сонливая вялость. Ни желаний, ни мыслей. И тело казалось грузным, бессмысленным, точно чужим…
– Сэр Томас.
Темноволосый человек с седыми баками и бульдожьей челюстью коротко кивнул лорду. Гауптман не был демонстративно груб, просто именно так он приветствовал почти всех. Потом, чтобы смягчить свою резкость, он протянул руку.
Упавшая на руку горка тепловатого пепла заставила нехотя пошевельнуться. Рядом, на столике, лежал большой прокуренный мундштук из пенки[7], изображавший гарцующего витязя. Репенин привычным движением, не глядя, нащупал его, вставил в отверстие на голове всадника остаток сигары и продолжал курить…
– Благодарю вас за то, что согласились меня принять, – он не добавил «наконец», но сэр Томас все же расслышал это и почувствовал, что улыбается все более натянуто.
В соседней проходной послышались шаги. Дежуривший там старый камердинер закашлялся спросонья. Сиповатый его тенорок проскрипел угодливо:
– Присаживайтесь, пожалуйста.
— Пожалуйте, давно изволят быть дома.
— Неужели? Как это мило! — раздалось затем звонкое сопрано.
Дородный адмирал, в фигуре которого еще можно было распознать бывшего футболиста, возглавлявшего команду Академии в трех чемпионатах звездной системы, вежливо указал гостю на удобное кресло напротив своего письменного стола, затем сел сам и кивком головы отпустил секретаря.
Репенин мгновенно преобразился. Вспомнилось разом, что он любим, счастлив и что жизнь вообще прекрасна.
– Благодарю вас, – повторил Гауптман. Он уселся в указанное кресло («как китайский император на трон», – подумал Капарелли) и откашлялся. – Я знаю, как много у вас сейчас работы, сэр Томас, поэтому перейду сразу к делу. А дело заключается в том, что ситуация в Конфедерации становится невыносимой.
Жена, Софи… Его восторгала её молодость, хрупкая, породистая красота, доверчивая покорность малейшему выказанному им желанию. А главное — он ощущал к ней ту бесконечную благодарность, какую всякий сорокалетний мужчина испытывает к влюблённой в него молоденькой красавице.
Софи провела вечер в гостях. Она вернулась весёлая, нарядная, вся в чём-то светлом и воздушном.
— Серёжа, подумай… — бросилась она к мужу и оживлённо, жизнерадостно, но сбивчиво, с очаровательным, чисто женским неумением отличать важное от неважного, принялась его забрасывать свежими светскими новостями. Она говорила с обычным, не совсем русским произношением, свойственным большинству петербургской знати.
Репенин не старался особенно вникать в рассказ жены. На душе было хорошо и весело уже просто потому, что он её видит, слышит и ощущает её присутствие.
— Могу себе представить, как тебе сегодня было трудно вырваться ко мне пораньше, — проговорила Софи с обожанием во взгляде.
Репенин, презиравший всякое лицемерие, замялся, не зная, что ответить. Софи его опередила:
— Ты хотел, Серёжа, доставить мне маленькую радость. А вот у меня тоже есть чем тебя порадовать.
Репенин влюблённо улыбнулся.
Софи деловито уселась на подлокотник его кресла.
— Тётя Ольга звана была сегодня завтракать в Аничков, — проговорила она, замедляя слова, как это делает ребёнок, желающий усилить впечатление от своего рассказа. — И представь себе, Мария Фёдоровна сказала ей: пусть Репенин не торопится с карьерой, скоро он получит прямо кавалергардов.
— А мне как раз сегодня предложен армейский полк, — сказал Репенин.
— Где?
— На самой границе, неподалёку от Вержболова.
— В таком захолустье! Хорошо, что вдовствующая государыня в память твоего покойного отца сама подумала о нас.
Репенин неодобрительно повёл усами:
— Отличие по службе только в память заслуг отца… В сорок лет не особенно, пожалуй, лестно.
— Серёжа, в тебе прямо… как это говорится… приниженность паче гордости! Кому же командовать тогда кавалергардами? — Она пожала плечами. — Без таких командиров, как графы Репенины, чем станут все эти блестящие полки?
Репенин удивлённо взглянул на жену. Красивая молодая женщина представлялась ему чем-то прелестно беззаботным и хрупким, вроде бабочки. И вдруг такое существо высказывает трезвое как будто суждение…
— Молодчина, ей-богу, молодчина!
И совсем по-товарищески он расцеловал Софи, не зная, как выразить иначе охватившее его чувство. Софи встала.
— Как у тебя здесь накурено, дышать нечем… Пойдём лучше ко мне.
Она взяла мужа за руки и потянула из кресла.
Репенин, подымаясь, стряхнул с вицмундира пепел и, обняв Софи, беспрекословно дал себя увести.
За дверью ожидали камердинер и выездной Софи с её меховой накидкой. Репенин незаметно отвёл руку, обнимавшую жену, и с деланной небрежностью засунул в боковой карман рейтуз. По старой холостой привычке он машинально повторил тот жест, который проделывал при случайной даме в кабинете ресторана, когда входил лакей. Поймав себя на этом, молодожён в замешательстве махнул прислуге: не провожать.
Они пошли наверх по величественной лестнице с базальтовыми колоннами. Софи стала оживлённо рассказывать, как днём каталась с восьмилетней Бесси, дочерью Репенина от первого брака.
— Это прямо упоительный ребёнок, Серёжа. Ведёт себя без англичанки, точно взрослая. А глазки, светлые, правдивые, как у тебя, так и сверкают: всё ей хочется знать. Обещай, Серёжа, — порывисто прижалась она к мужу, — что скоро и у меня будет свой ребёночек с твоими глазами…
Как большинство мужчин в подобных случаях, Репенин почувствовал себя неловко. Он отделался шутливым восклицанием:
— Дорогая, да ты сама ещё совсем дитя!
Но в глубине его сознания сразу зашевелилось, что так нехорошо: надо было иначе откликнуться. Стало и досадно на себя, и совестно: «Якоже бо жена от мужа, сице и муж женою», — сказано в Писании…
Софи ничего не ответила. Только ноздри дрогнули. Оба смолкли.
Несколько шагов они шли в раздумье. Репенин остановился: «А что, если ей не суждено вообще иметь детей? Бывает же…»
Он машинально привлёк к себе жену и бережно поцеловал.
Они стояли на главной площадке лестницы. Впереди была видна вся парадная анфилада приёмных и гостиных.
Репенин показал на них рукой:
— Послушай, Софи. В доме не только детские пелёнки… Раз мне командовать кавалергардами, первая забота графини Репениной — принимать у себя и веселить царей.
— Всю молодость в золотой клетке! — с оттенком горечи сказала Софи и вздохнула.
— Это вопрос чести, мне кажется! — вырвалось у Репенина.
Он опять почувствовал, что следует высказаться полней. Ему хотелось напомнить жене царские милости, которыми осыпаны были восемь поколений его предков; хотелось пояснить, что все жалованные поместья, алмазы и тысячи ревизских душ[8] — неоплатная фамильная задолженность перед престолом. Но трудно было сразу подыскать слова, чтобы всё это выразить. Он только подтвердил:
— Да, дело чести и совести.
— Я понимаю: не по холопству, a noblesse oblige[9], — уронила Софи с бессознательно надменной иронией княжны, ведущей род от Рюрика[10].
С неожиданным задором она звонко рассмеялась:
— Бедный приниженный гордец! Не завидую графине Репениной, сшитой по твоей мерке.
К ним навстречу вышла горничная.
— Раздень меня скорей, — сказала ей Софи. — Я прямо валюсь от усталости.
Репенин озадаченно поглядел ей вслед: какой во всякой женской голове сквозняк!
Сознание своего мужского превосходства его удовлетворило. Он потянулся, зевнул и благодушно прошёл к себе в уборную.
На следующее утро Репенин велел подать ордена, каску, свистнул собаку и пешком отправился на Дворцовую площадь, в Главный штаб.
Ждать приёма не пришлось. У самого подъезда он столкнулся с седеющим молодцеватым генералом, тем именно штабным начальством, которого касалось его дело.
Стремительно шагавший генерал восторженно уставился на премированного бульдога, сопровождавшего конногвардейца.
— Не кобель, а загляденье!
Он присел на корточки перед собакой.
— Рожа ты каторжная! А челюсти-то какие; вцепится — не оторвать небось.
И генерал одобрительно заржал оглушительным протяжным смелом.
Бульдог сперва отнёсся к шумливому незнакомцу подозрительно, поросился даже, не рвануть ли зубами красную подкладку генеральского пальто. Разобравшись, что это добряк и всё идёт по-хорошему, собака примирительно засопела и сочно лизнула генерала в бороду.
— Брысь!.. — ещё громче заржал обрадованный генерал. — Ты пса постереги, — приказал он швейцару, — а то смотри: в толчее как раз махнёт на двор душить голубей. — Вы ко мне? — осведомился он у Репенина и, подхватив его фамильярно под руку, повлёк через боковую дверь прямо в служебный кабинет.
— Сугубо рад вас видеть, граф, — приветливо сказал генерал, усаживаясь. — Ваш приход сегодня обозначает, видимо, похвальную готовность по старинке от службы не отказываться?
— Свыше желают, чтобы я повременил. Мне милостиво обещано вскоре лестное строевое назначение здесь, в Петербурге, — без обиняков заявил Репенин.
Генерал задумчиво почесал карандашом свою плешь и насупился.
— Раз так, прекословить, конечно, не приходится. Очень жаль. Для пользы службы я, признаться, радовался, что очередь сегодня на этот полк выпадает именно вам.
— Следующий по старшинству — академик, — сдержанно заметил Репенин.
— Случай, видите ли, совсем особенный, — с ноткой досады возразил генерал и поспешил пояснить: шефом этого полка был не кто иной, как германский император Вильгельм II[11], а полк недавно переименовали из драгунского в гусарский. Новому командиру предстояло выехать с полковой депутацией в Германию для традиционного поднесения монарху мундира нового образца.
— Для этого достаточно, мне кажется, знать немного по-немецки, — заметил Репенин.
— Ошибаетесь! Главное — представительство. У императора слабость к показной стороне. Когда он присылает немцев в Петербург, вспомните — какой подбор! Молодец к молодцу, и все фюрсты[12], рейхсграфы или потомки тевтонских меченосцев. Не следует и нам перед ними лицом в грязь!
— Разве это в военном отношении так важно?
— Важней, чем полагаете! — с живостью воскликнул генерал и вскочил. — Послушайте, граф, я с вами начистоту, без утайки.
Противоположную стену кабинета заполняла двухсаженная стратегическая карта империи. Генерал окинул её профессиональным взглядом и по привычке поискал вокруг себя указку.
— Взгляните на эту громадину, — сказал он, вооружившись канцелярской метёлкой из перьев. — Несмотря на японскую войну[13], принято думать: мы не страна, а целая часть света; шапками, мол, закидаем. На деле же давно наша военная мощь куда как условна.
Генерал метёлкой заводил по карте и принялся очерчивать конногвардейцу тревожные недочёты отечественной обороны. Он сыпал фактами и цифрами с вразумительной ясностью и всё больше увлекался. Экспромтом получалась блестящая лекция, точно с кафедры в академии. Но сейчас генерал подчёркивал как раз всё то, что годами тщательно сглаживалось и замалчивалось перед обычной офицерской аудиторией.
— Десять с лишком тысяч вёрст сухопутной границы без естественных оборонительных преград, — врезывалось в голову Репенина. — Острый недостаток путей сообщения… Устарелые или недоделанные крепости… Отсталая промышленность… Если Россия продолжает ещё благополучно разрешать свои великодержавные задачи, то только по инерции, до первого серьёзного удара.
Конногвардеец мрачно уставился на карту. Точка зрения генерала являлась для него новой и неожиданной. Он всегда полагал, что всё иначе и лучше. Но здравый смысл подсказывал: этот знает, о чём толкует; вероятно, всё именно так и есть…
— Прав, значит, был покойный государь[14], — проговорил он сквозь усы. — Нельзя нам воевать.
— Сами понимаете!
Генерал отшвырнул метёлку и порывисто зашагал по комнате.
— А как, по-вашему, Германия? — решился спросить Репенин.
Генерал ответил, что, конечно, немцам наше истинное положение давно известно. Но пока ведут они себя всё-таки с оглядкой. Берлину продолжает импонировать призрак: необозримая Россия и её славное боевое прошлое. Этим козырем нельзя пренебрегать. Германский император — неврастеник, он впечатлителен. Необходимо временами невзначай освежать ему память.
Генерал добавил с досадой:
— А вот сегодня случай упускается такой, что положительно грешно.
Он круто остановился перед конногвардейцем:
— Сознаёте ли вы, граф Репенин, что имя ваше говорит всякому немецкому военному? Ваш пращур, фельдмаршал… Ведь это: разгром под Кунерсдорфом, занятие русскими Берлина, Фридрих Великий, загнанный и помышлявший о самоубийстве![15]
Репенин нахмурился. Вспомнилось вчерашнее «noblesse oblige» и надменная нотка в голосе Софи.
— Какие славные страницы в русском прошлом, — взмахнул руками генерал и зашагал опять. — Люди прежде были у нас другие. Что, впрочем, говорить: ими создалась российская великодержавность, а наше поколение — её растратчики. — Генерал понизил голос: — Свыше тоже, бывало, распущенность не поощрялась.
В нём заговорил пламенный любитель военной истории. Он пошарил в толстом портфеле на столе и отвёл на аршин от дальнозорких глаз найденный листок.
— Вот, например, приказ Петра Великого… — Он прочёл: — «Доблестному войску — наше царское спасибо. Генерал же аншефа князя Луховского списать в солдаты, понеже полки дрались явственно, а шведам порухи паки не нанесли». Что вы скажете? — восторженно воскликнул генерал. Но вдруг вспомнил: — Позвольте, ведь, кажется, графиня урождена?..
— Княжна Луховская…
Ясный немигающий взгляд Репенина застыл на мгновение. Он повёл усами и протянул руку за каской.
— Я и не подумал… — запнулся генерал. — Вы, граф, молодожён. Здесь, в столице, великосветская жизнь, родня и развлечения. Графиня привыкла. Ей, вероятно, не захочется…
— Не жене решать, — отрезал Репенин, вставая.
— Разумеется! — одобрительно поддержал генерал, хотя сам дома трепетал перед сварливой супругой.
Репенин с каской в руке официально выпрямился:
— Позвольте доложить: я ходатайствую командовать освободившимся гусарским полком.
Генерал заморгал глазами от неожиданности.
— Вот это я понимаю! В добрый час. Нашему брату военному миндальничать некогда. А жёны — пусть приспосабливаются. Дело известное: ле метье милитер е данжере антан де герр, е монотон антан де пе[16].
Уверенно произнеся эти французские слова с отменно чернозёмным выговором, генерал самодовольно осклабился.
— А без военных всё-таки не обойтись, — задумчиво заметил Репенин, предпочитая продолжать по-русски.
Генерал замахал руками:
— Ещё бы! Сказано недаром: человек человеку волк.
На прощанье он разразился снова оглушительным хохотом.
Дома Репенин прошёл прямо к жене и застал её за туалетом. После утренней ванны она сидела разрумянившаяся, в кружевном капотике. Горничная принималась её причёсывать.
Софи, с зеркалом в руках, тряхнула распущенными пепельными волосами.
— Ты не заметил, как они теперь, к весне, темнеют? — озабоченно спросила она мужа. — Парикмахер уверяет, что в Петербурге гадкая вода.
— Тебя она не портит, — улыбнулся Репенин и, запасшись терпением, сел.
Софи через плечо попрыскала на него любимыми духами.
— Знаешь, что я придумала? — весело начала она. Оказалось, что у неё на осень был целый план. — Сначала — ехать на Итальянские озёра и пробыть там месяц одним; оттуда — в Париж; и только в ноябре — назад домой.
Софи была заранее уверена в согласии мужа.
— Рассчитай, пожалуйста, Серёжа, свой отпуск так, чтобы август провести на Комо… Тише, милая, больно, — обратилась она к горничной.
Репенин достал папиросу и выжидательно закурил. Минут через десять причёсывание кончилось. Софи оглядела себя ещё раз и решила:
— Теперь, кажется, ничего.
— Мне надо, дорогая, переговорить с тобой серьёзно, — сказал Репенин, как только горничная вышла.
— Лучше поцелуй меня сначала хорошенько, — прижалась к нему Софи. — Скучные дела потом. Теперь я слушаю, — покорно откинулась она в кресле и, взяв большой пушок, стала пудрить зацелованные мужем плечи и шею.
Репенин подходил всегда к вопросу прямо. Он без предисловий изложил, как умел, что произошло в Главном штабе, и закончил словами:
— Остаётся, значит, ждать приказа и быть готовым к отъезду.
Он предвидел заранее, что разговор с женой не обойдётся без шероховатостей. Внезапно принятое им решение, конечно, огорчит её: ломка всей налаженной петербургской жизни приятна быть не может. Он ожидал расспросов, возражений, упрёков; ждал напоминания о словах императрицы…
К его удивлению, Софи молчала. Она сидела неподвижно перед зеркалом с пушком в руке.
— Пойми, Софи: иначе нельзя было, — заговорил он с лёгкой досадой, как человек, принуждённый разъяснять прописные истины. — Есть случаи, когда отказываться неприлично.
Сделав над собой усилие, Репенин против обыкновения принялся старательно развивать свои доводы.
Ответа и тут не последовало. Софи не оторвала даже глаз от зеркала.
Репенин пристально поглядел на жену, пытаясь угадать ход её мыслей. В памяти промелькнул опять весь разговор с генералом. «Человек человеку — волк», — вспомнил он и внутренне усмехнулся: — «Да, это мы, мужчины, пожалуй, — волки. Ощетинившись, рычим и скалим зубы, когда сердимся. А женщина — чисто как медведь: за полсекунды никак не разберёшь, что она замышляет!»
Репенин недоумевал, как быть дальше. Молчание становилось тягостным.
Вдруг Софи порывисто повернулась к мужу и спросила неровным от волнения голосом:
— Скажи, ты всё-таки поедешь со мной осенью, как обещал?
Репенин смущённо замялся. Так недавно ещё они обещали друг другу ежегодно проводить месяц вдвоём, вдали от всех… Он принуждённо ответил:
— Как ни печально, об отпуске на эту осень не может быть больше и речи.
Лучистый взгляд Софи сразу померк. Она отвернулась. На ресницах показались крупные слёзы.
Репенина точно ударило. Как мог он довести до слёз эти большие карие глаза, доверчивые и незлобивые, как у подраненного лосёнка!
Первым естественным порывом было: всё брошу, завтра же подам в отставку… Однако спохватился: нельзя, это равносильно бегству под огнём.
Стало жаль Софи, как малое дитя. Захотелось утешить, пригреть.
— Бедная ты моя!..
Софи вздрогнула и отстранилась.
— Пожалуйста, не надо, — глухо проговорила она. — В жалости, Серёжа, я не нуждаюсь.
Репенин растерялся:
— Дорогая, полно. Что ты?.. Видит Бог, я так тебя люблю.
В зрачках Софи загорелась на мгновение зеленоватая искра.
— А для каких-то принципов готов пожертвовать и мной, и нашим счастьем? Все вы, мужчины, вероятно, таковы.
Репенин безнадёжно мотнул головой. Но после некоторого раздумья он сказал примирительно:
— Время придёт, дорогая, и ты посмотришь иначе. Поступись я совестью, потом сама пожалела бы…
— Серёжа, ты безумец! — вырвалось у Софи с отчаянием. — Смотри, как бы ты первый не пожалел…
На кружевной капотик закапали тяжёлые слезинки. Ей захотелось встать и уйти. Но перед ней всё потемнело и закружилось. Она беспомощно упала назад в кресло. И разрыдалась…
Репенин решил отбыть пока один к месту новой службы.
Вопрос о переезде Софи естественно откладывался на осень. Гусары скоро выступали в лагерь, под Ковну; следом предстояли подвижные сборы, затем — манёвры. До окончания этой программы полк на постоянную стоянку не возвращался. Можно было видеться с женой урывками и за лето: до Ковны — одна ночь, а там рукой подать. Репенин уже заранее был озабочен мыслью что-нибудь скорее нанять или купить поблизости. Даже приказал домашнему обойщику быть наготове…
Он смутно надеялся день за днём: Софи первая заговорит о том, что будет навещать его наездами. Против ожидания, Софи отмалчивалась.
Наконец, накануне отъезда, Репенин решил сам, за завтраком, спросить жену, каковы её ближайшие намерения.
Ответ был неожиданным. Софи спокойно объявила, что лето проведёт с отцом. Князь Луховской был пятое трёхлетие бессменно губернским предводителем и большую половину года проживал в своём поместье за Волгой.
Репенин уловил сперва только одно — все его проекты рушатся: из Заволжья до Вержболово двое с лишком суток!
Но показать досаду не захотелось. Он сдержанно заметил:
— На подножный корм… И на всё лето!.. Не скучновато ли?
— Ты думаешь? — с каким-то новым ударением ответила Софи, и вдруг её глаза заискрились. — Не беспокойся в деревне мы не засидимся. Раз ты так занят службой, я делать нечего, просила папá со мной поехать за границу. Мне всего двадцать лет… И в монастырь я не собираюсь! Папа — мужчина, но не истукан; он меня поймёт, конечно.
Репенина всего перевернуло. Поразили не так слова жены, сколько непривычная металлическая определённость, с какой они прозвучали.
Жила на его виске налилась и задрожала. Он промолчал. Ни возражать Софи, ни спорить, ни даже выслушать её до конца — не стоило…
Глава вторая
Вильгельм II охотился. Император уже несколько дней был в Роминтене, своём восточнопрусском поместье на самой границе России.
Всё последнее время в Потсдаме ему нездоровилось. Привычная стреляющая боль в ухе мучительно обострилась. Он почти не спал и заметно осунулся. Врачи настойчиво советовали отдохнуть, развлечься. Император сам сознавал, что пересиливает себя, но выпустить из рук управление государством, хотя бы на короткое время, казалось невозможным. Осложнявшаяся обстановка требовала беспрестанной бдительности. Он и решил выехать недели на две в Роминтен, куда могли быть перенесены важнейшие приёмы и доклады.