Глава 20
Четвёртые сутки смиренно стоит отец Сергий у митрополичьего крыльца, шепчет слова молитвы, ждёт решения своей судьбы.
Нелюбезно встретил его Геронтий, посохом на него замахнулся, ногами затопал.
- Как мог ты, Сергий, высоким саном облечённый, прилюдно мантию архиепископа скинуть и епархию покинуть? Не будет тебе моего прощения. Отправляйся, жди моего слова!
И прогнал отца Сергия.
Теперь стоит, ждёт он, когда митрополит милость свою явит.
Служки владычные, чернецы ходят мимо отца Сергия, снуют, будто не замечая его.
Ночи опальный проводит тут же, на ступенях митрополичьих хором. Запахнет свой старый кожушок, чуть вздремнёт и снова стоит, молится, грех тяжкий отмаливает. А ему бы, Сергию, вины свои не признать, в чём они, он и сам не знает. Видать, не по своим заслугам он на епархию Новгородскую поставлен, сломился. А должен был паству наставлять в смирении и послушании.
Но его, Сергия, видно, гордыня одолела. Оттого слух, кем-то пущенный, воспринял как обидное.
- Нет, отец Сергий, вознёсся ты непомерно. Смирись, в послушании живи, ибо ты есть слуга Божий. Покорись Господу и надейся на его милость… «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Яко твоё есть царство, и сила, и слава, во веки», - шепчет опальный Сергий.
Прикрыл он глаза, не спит, не дремлет, а губы слова молитвы шепчут.
От мысли оторвал голос чернеца.
- Отец Сергий, владыка зовёт.
Поднялся Сергий в покои митрополита. Владыка строго смотрел на него.
- Принёс ли ты, нечестивец, своё покаяние? - спросил Геронтий.
- Прости, владыка, грешен я.
- Не на Валаам отправляю тебя, Сергий, а монахом-страдником в Чудов монастырь…
В Чудов монастырь в келью отца Сергия явился Варсонофий.
Тлеет лампада под святыми образами, тяжко вздыхает старец. Перекрестился Варсонофий:
- Исповедуйся, Сергий, сними грехи с души своей…
Встал старец Сергий под причастие. В чём каялся, что говорил, - о том, кроме исповедавшего, никто не знает. В том тайна исповеди…
Неделю спустя пришёл в келью Иван Третий. Склонился под притолокой, закрыв собой весь проем. Присел на край ложа, долго не начинал разговора.
По сторонам глазами повёл. Крупный, борода щедро серебром усыпана.
Наконец промолвил:
- Отче Сергий, неспроста ты Новгород покинул, чую, не по-доброму живут новгородцы. Крамола зреет… Что о ней тебе известно, отче?
Сергий пожевал бескровными губами, ответил, переводя дыхание:
- Сыне, исповедался я и не хочу огорчать тебя. Не по мне ноша, возложенная на меня святой церковью. Прости меня государь.
И закрыл глаза.
Выбрался Иван Третий из кельи Сергия, за ворота Чудова монастыря вышел и у самого дворца встретил молодого великого князя.
- Иван, - позвал государь сына, - от отца Сергия я. Таит старик что-то, а ведь перед Богом скоро ответ держать… Чую, назрело время, не по-доброму говорить надобно с новгородцами, а допрос повести с пристрастием… Призову я именитых людей Новгорода в Москву на суд и расправу. Пора смуте конец положить…
В постоянных молитвах отец Сергий не замечал, как летело время…
На Масленой провожали зиму. Где-то там, за стенами кельи, праздник был весёлый, разгульный, с блинами и медами хмельными. На Красной площади качели до небес. Скоморохи и певцы люд потешают.
А Сергий от всенощной в келью удалился, подальше от искуса. На душе пусто, тоскливо. Нахлынуло старое, древнее, тревожило. Постарался прогнать воспоминания.
Поднялся Сергий с жёсткого ложа, поправил пальцами фитилёк лампады, накинул поверх рясы латаный тулуп, нахлобучил клобук и выбрался из кельи. Под ярким солнцем снег таял, оседал. С крыш капало.
Через Фроловские ворота Сергий выбрался на Красную площадь, остановился. Люда полно. Вся Москва сюда вывалила. Гомон, смех. Поблизости от Сергия бабы и девки в кружок собрались, ротозейничают. Ложечник-плясун по кругу ходит, пританцовывает, в ложки наяривает.
В стороне мужик кривляется, песни орёт. Юродивый в лохмотьях, лицо струпьями покрыто, веригами звенит, смеётся беспричинно, в небо пальцем тычет.
- Бес обуял, - шепчет Сергий и хочет повернуть обратно, а ноги вперёд тащат, где народу ещё гуще и дудочник на рожках наигрывает, в бубён выстукивает.
Топчет Сергий лаптями снег, снова шепчет:
- Представление сатанинское.
Подобрав полы своих одеяний, старец потрусил к монастырю.
Из Спасских ворот намётом и с присвистом вынеслись верхоконные дворяне, врезались в толпу. Не успел народ раздаться, как смяли, копытами топчут, плётками машут. А следом государева карета выехала…
- Избави меня от лукавого, - вздохнул Сергий и поплёлся дальше.
Дождь застал Саньку вёрстах в двадцати от Твери. С вечера дождя не предвиделось, небо было чистое, тучки редкие. А когда он хлынул, Санька не успел даже укрыться под разлапистыми елями.
Когда упали первые крупные капли, Санька лишь на небо взглянул. Зашумел дождь, встал стеной. Одежда мигом намокла, сделалась тяжёлой.
Махнув на всё рукой, Санька решил продолжить путь. Сначала конские копыта били сухую землю, но вскоре она зачавкала под ногами.
Саньку послали в Тверь великие князья. Он вёз письмо тверскому князю, и в нём они уведомляли, что у Ивана Третьего родился внук, а у Ивана Молодого сын и назван он Дмитрием, Дмитрием Ивановичем.
Санька догадался: ребёнка назвали именем далёкого предка, героя Куликовской битвы…
А дождь не прекращался. Всё стало мокрым: и деревья, и зеленя. Обмыло дождём избы крестьянские, стожки и овины. Даже хозяева изб укрылись от дождя.
Санька ёжился, когда холодная вода с шапки затекала за воротник кафтана и расползалась по спине.
Такого дождя он не ожидал. Когда Москву покидал, светило солнце. С пушкарного двора волокушами тянули пищали. В последний год несколько штук пищалей уже установили на кремлёвской стене. Их стволы и лафеты отливали на солнце бронзой.
За всем пушкарным нарядом досматривал молодой великий князь Иван. От него Санька узнал, что скоро на пушкарном дворе станут лить и рушницы
[40]. Они сменят оружие ратников - луки.
Как это будет, Санька пока не представлял. Для него лук и стрелы ещё надёжное оружие.
А теперь Кремль пушками ощетинился. Пусть орда только подступит, как по ней ударит огневой наряд. Начнут ядрами метать - какая конница устоит!..
Дождь не прекращался весь день и лишь к вечеру, когда Санька въезжал в Тверь, прекратился.
На княжьем дворе, едва он с коня сошёл, появился дворецкий, невысокий рыжий боярин Самсон. Узнав, что Санька привёз письмо для князя Михаила, пошёл в хоромы. Но вскоре воротился и, взяв письмо, велел отроку отвести Саньку в поварню, согреться и обсушиться.
За ночь Санька отдохнул, а наутро появился дворецкий и сказал, что князь Михаил Борисович ответ писать не будет, велел изустно передать, что рождением внука доволен…
С тем Санька и покинул Тверь, а дорогой всё думал, что великие князья московские таким ответом останутся недовольны. Иван Третий ждал от князя Михаила, что он городком каким либо сельцом внука одарит…
Переполошились новгородские бояре: такого в Великом Новгороде ещё не бывало, чтобы владыка сакос, свою мантию, принародно скинул и в Москву отъехал.
- Быть беде! - говорили.
И она нагрянула к концу весны, когда сошли снега и открылись болота. В зелень оделись леса, и поднялась, ощетинилась рожь.
Прибыл в Новгород дьяк Щетинин, привёз грамоту великих князей: ехать в Москву боярам Феофилу Захарьину, Луке Фёдорову, Офанасу Остафьевичу да Ивану Лукиничу.
Сошлись у бывшего посадника, недолго гадали, зачем зовут, верно, донос поступил. Бежать бы в Литву, да боязно: ну как не примет их Казимир? Вон как поступил он с боярином Иваном Кузьминым, когда тот со слугами в Литву подался. Казимир от него отвернулся, и пришлось боярину в Новгород ворочаться.
И порешили бояре, будь что будет, целовали крест друг за друга стоять и, усевшись в громоздкий рыдван, двинулись в Москву.
На разговоры их не тянуло, не на блины званы, сидели тесно. Офанас Остафьевич животом страдал, часто приходилось рыдван останавливать.
Иван Лукинич рядом с боярином Лукой сидел, нос от него воротил: дурно пахло от боярина.
А Феофил всё товарищей уламывал в Литву свернуть. Иван Лукинич осадил его:
- Смолкни, Феофил. Ты в Литву тянешь, а забыл, что в Новгороде семейство своё оставил? Нет уж, чему быть, того не миновать. Снявши голову, по волосам не плачут.
У Торжка их встретил конный наряд дворян и сопровождал до самой Москвы. Офанас горько заметил:
- Только что не в железы закованы…
Так и добрались новгородские бояре до Москвы, здесь их принял пристав, в клеть посадил, проворчав:
- Знай сверчок свой шесток. Допрыгались, доигрались. Знатно же вас государь принимает.
А на вопрос Ивана Лукинича, доколь их держать в клети будут, ответил:
- Покуда государь не укажет.
Поначалу следствие повели не круто. Допросы снимал боярин Онуфрий, а дьяк Третьяк вёл допросные листы. Каждое показание новгородцев записывал, а боярин Онуфрий вечером Ивану Третьему прочитывал.
Новгородцы от крамолы отрекались, но никого не винили, а уж о том, что к Казимиру тянули, наотрез отказывались.
Молодой великий князь Иван советовал отцу отпустить бояр. О том же говорил и князь Холмский:
- Облыжное завели на новгородцев. Однажды Иван Третий явился в допросную избу, на лавку сел. Дьяк в ту пору с Ивана Лукинича дознание снимал.
Тот своё плёл, слёзно молил:
- За что муки претерпеваем, государь?
Иван Третий уставил глаза на бывшего посадника, спросил неожиданно:
- Так, сказываешь, вы, бояре новгородские, безвинны? А вот поглядим.
Повернулся к дьяку:
- Покличь-ка, Фёдор, ката, послушаем, что Иван Лукинич с дыбы вещать станет.
Вошедшему палачу рукой махнул:
- Подыми, Степан, его на козу!
Едва палач за Ивана Лукинича взялся, как тот дурным голосом взвыл:
- Государь, Пимен во всём повинен! Пимен, ключник владычный!
Иван Третий усмехнулся, кинул дьяку:
- Теперь пиши, Фёдор, что посадник говорить станет.
Встал, намереваясь выйти:
- Впредь с пристрастием допросы чини!..
К Рождественским праздникам завершили следствие дела. Всех бояр новгородских, каких в клети держали, и тех, каких в Новгороде забрали, Иван Третий судил по-доброму: отчин лишить и в Подмосковье переселить, выделив им поместья, чтобы отныне на государственной службе числились.
А всесильного Пимена, заковав в железа, доставили в Москву и навечно заточили в Чудов монастырь.
Армянские купцы с шелками и парчой, с персидскими коврами и аксамитом, с восточными пряностями через Хвалисское море выбрались на волжский речной путь и из низовий Волги, минуя Казань, появились на нижегородском торжище.
Не довольствуясь Нижним Новгородом, они добрались до Москвы, намереваясь побывать на торгу Великого Новгорода и там с помощью Божией завязать торговые отношения с городами Ганзейского союза.
На московском торгу им стало известно, что великий князь Иван Васильевич закрыл гостям путь в Новгород, а через приставов купцам было сказано, что государь на Великий Новгород опалу положил.
- Торгуйте, - говорили гостям, - по всем городам Московской Руси торг ведите, но казну новгородскую обогащать не дозволено…
Конец сентября, в великокняжьих хоромах прохладно, и дворецкий велел топить печи.
Иван Васильевич смотрел, как пламя лижет поленья, а сам размышлял о запрете купцам ехать в Новгород. «Поделом, - решил, - пусть знают новгородцы, что они не какой-нибудь вольный город Брюгге, а городок Московской Руси… Настаёт время, когда после разбоев ордынских откроется волжский путь и в Москву потянутся торговые люди из многих земель…»
Великий князь Иван Васильевич мечтал о том времени, когда не только из стран Востока, но и с Запада, из Кракова и других земель будут привозить товары на московский торг.
Он смотрел на огонь, а сам думал о своём. Новгород к рукам прибрали, к Казани подбираются. Недалёк тот день, когда ханству казанскому конец наступит… А затем придёт время Смоленск воротить, Киев и иные города, кои за Литвой и Польшей числятся…
Нелёгкая ноша ляжет на великих князей московских, какие после него, Ивана Третьего, и Ивана Молодого княжить станут.
Вон хотя бы на Смоленск полки вести. Его надобно брать пушечным боем, с подкопами…
Кто они, те князья, будут? Внук ли Дмитрий, сын ли Василий, коего Софья в великие князья прочит…
Неожиданно мысль к сыну Ивану перебросилась. Встревожила. С возвращением его с дальних северных земель и с Каменного пояса жалуется он на ноги. Болеть начали, будто изнутри жилы рвут. Врач Софьи сказывает, болезнь та камчугой
[41] зовётся и лечить её следует водой огненной…
Пламя перегорало, долизывало последние поленья. Постреливало…
«Вот так и жизнь человеческая перегорает, как этот огонь в камине», - подумал Иван Третий. Давно ли в Твери обручали его с Марьюшкой! Детьми то было. И вот уже нет Марьюшки. Софья место её заняла. А заняла ли? Нет, место Марьюшки никто не займёт, даже царевна царьградская… Эвон, детишек рожает, не чужих ведь, а отчуждение к ней он чует…
И снова мысль на сына Ивана перекинулась. Кажется, его болезнь Софье в радость. Надеется, больной великий князь не великий, рано или поздно Василию место уступит!
Иван Третий хмыкнул. А так ли, что Василию быть великим? Почему не Дмитрию? Дмитрию Ивановичу…
Государь сжал губы, нахмурился. Тяжёлая складка перерезала его высокий лоб, и он просит Господа, чтобы оглянулся на муки великого князя Ивана Молодого. Ведь он сын Марьюшки, а Дмитрий продолжение её рода от тверских кровей.
Уйдёт тверской князь Михаил из жизни, быть на княжестве в Твери либо Ивану, либо Дмитрию.
От раздумий очнулся, когда перегорели поленья в камине, рассыпались уголья. Иван Третий вытянул ноги и задремал.
Глава 21
Бояре тверские, какие перекинулись к московским великим князьям, доносили: Михаил с Казимиром списывается. О чём, никому не ведомо.
Молодой великий князь Иван убеждал отца, что бояре эти поклёп на Михаила возводят, хотят поссорить московских князей с тверским. Однако Иван Третий отмахнулся: он давно замыслил Тверь к рукам прибрать.
Коломенскому и серпуховскому воеводам повелел полки к Москве привести, а воеводе полка московских дворян быть наизготове.
До поры князя Холмского и Ивана Молодого в планы свои не посвящал, хотел самолично сломить Михаила, увидеть, как признает он себя младшим братом Москвы. А Ивану Молодому государь говорил:
- Ужели не видишь, как Михайло вознёсся? На письмо моё о Дмитрии чем ответил? Вроде соседу через забор кивнул. А ведь я ему весть добрую послал! С чем Санька из Твери воротился? Разве мать твоя Мария довольна была бы Михайлой? Нет, Иван, по всему вижу, у тверских князей гордость разум затмила. Не хотят забыть, что Тверь давно уже ниже Москвы стоит…
Ты, Иван, разверни пергамент, на карту погляди, как Тверь у Москвы поперёк дороги легла, сколь земель она от нас норовит отхватить, но только близок локоть, да не укусить, сил нет. Тверь всё ещё хочет над нами главенствовать…
Вот и хочу я, чтоб Михайло покорился, вроде князя служилого стал. Вон погляди, пока мы гордость бояр новгородских не уронили, в бояр поместных не обратили, Новгород всякий раз зубы показывал. Ан дождались, чтоб повыбили…
Тебя, Иван, с полками на Тверь не пошлю. Негоже, чтоб будущий летописец в укор Москве ставил, что племянник на дядю войной хаживал. Славы окаянной тебе не желаю. И так на род Рюриковичей грязь чёрная вылилась. На Святополка и на Шемячича, сам ведаешь, на всё в летописях своя отметина.
- Ты, государь, с князем Михаилом подобрее будь. Не чужой он нам.
Иван Третий пристально заглянул в глаза сыну. Вздохнул:
- Ох, Иван, Иван, как бы добро твоё Михайло во зло не обратил… Ну да ладно, кажется, мы с тобой урядились: ежели тверской князь уймётся, то мы его и не тронем. Но коли гордыня очи ему застит, то быть беде.
На Тверь двинулись двумя колоннами: одна из Ржева, другая от Волоколамска.
Что московский великий князь Иван Васильевич на Тверь пойдёт, для Михаила Борисовича не явилось неожиданностью, но вот что войска его начнут наступать с двух сторон - этого князь Михаил не предвидел.
Рассчитывал, что, когда московские полки вступят на землю Тверскую, дружины тверичей и ополченцы сумеют отразить московскую рать.
Но случилось непредвиденное: Москва наносила Твери удар там, где горожане не ожидали. Авангард донёс, что Москва идёт большими силами, не встречая сопротивления.
Созвал князь Михаил Думу, но какой совет бояре могли дать?
И порешила Дума: мириться надо князьям…
Широко раскинулись московские полки по Тверской земле. Шли с хоругвями, играли трубы и били бубны. Под осенним солнцем блестели шишаки и броня.
Выехал князь Михаил из городских ворот, поскакал навстречу московским полкам. На тверского князя московские ратники внимания не обращали. Сотник из московских дворян встретил князя Михаила Борисовича, сопроводил его до шатра Ивана Третьего.
Михаил сошёл с коня, отдал повод гридню.
У самого входа в шатёр государя, скучившись, стояли дворяне. К коновязи были привязаны сытые кони. На волокушах протащили огневой наряд из трёх мортир…
«Ровно на врага идут московиты», - подумал князь Михаил и откинул полог.
Иван Третий уже шёл ему навстречу. Они обнялись. Михаил сказал:
- Уводи полки, великий князь Иван Васильевич. Чать, не на недруга ополчился. Признаю, Москва выше Твери, а князь Московский для меня великий князь. Коли велишь, присягу приму.
На третье лето перевалило, как привезли Елену в Москву. Будто вчера это было. Как везли её и как через реки плотами переправляли…
А однажды сон увидела. Себя в замке отцовском усмотрела и старика гусляра услышала, что поёт о родине. Эти горы и леса, зелёные поля и сады, домики крестьян и дома великих бояр - всё узрела во сне. И женщин, какие наряжали её в далёкую Московию, повидала…
Там, на родине, Елена не видела своего суженого. Только и знала, это молодой великий князь Московский. Но, увидев, полюбила его.
Своим проницательным умом она сразу разобралась в той сложной обстановке, какая царила в семье великих князей.
Софья - вот кто встанет на пути молодого князя. Она коварна, и Елена с ней осторожна. Софья поведёт ожесточённую борьбу за великое княжение для своего сына Василия, и не доведи Бог заручиться ей поддержкой Ивана Третьего…
Сколько помнит себя Елена, Молдавия вела войны. Её отца Стефана народ назвал Великим, потому как он отражает наступление турок. И она, дочь Стефана Великого, сразу же здесь, в Москве, встала на сторону Ивана Третьего, стремившегося объединить удельные княжества. Елена никак не может согласиться с Иваном Молодым, почему он вступается за тверского князя? Отец, Стефан, не жалел великих бояр, он был уверен - они готовы на предательство.
Великая княгиня замечала, Иван Третий благоволит к ней, он подарил ей драгоценности своей первой жены, государь доволен рождением внука, но Софья!
Елена предупреждала мужа, что Софья коварна, однако Иван Молодой не слишком внимал её словам… А болезнь молодого великого князя насторожила Елену. Откуда она появилась, чем её лечить?
Там, в её родных горах, лечат горы, а горные источники укрепляют тело.
И снова вспомнила Елена, как из оконцев ясского замка виделись ей мельница и сыродельня, а внизу, у самой реки, вычиняли воловьи кожи. Их отвозили в порт на Дунае - в Килию. Сюда прибывали корабли из Египта, Венеции…
По осени Елена видела, как на винный завод великого боярина Думитрашки крестьяне свозили виноград. Здесь его давили, а вино хранили в глубоких каменных подвалах…
Елене не забыть крестьянские весёлые праздники, пожинки, когда сжинали последний сноп, заканчивали сбор винограда и убирали сады…
То всё была её родина, её Молдавия.
Знает Елена о том, что когда-то Молдавия была частью великого Галицко-Волынского княжества, а Киевская Русь простиралась от устья Дуная до далёкой прибалтийской Ладоги. И от тех славных времён живут братские народы славян и молдаван, и у них одни обычаи, одни верования.
Но могучая Киевская Русь потеряла свою силу, сломилась в усобице, прежде орда её мяла, потом Литва и ляхи, крымцы, а теперь удельные князья норовят Московскую Русь в клочья порвать. Вот почему Елена, дочь своего славного отца Стефана Великого, приняла сторону Ивана Третьего и желает, чтобы великий князь Иван Молодой руку отца держал.
Не доводилось Елене рассмотреть тверского князя Михаила. Лишь однажды разглядела, когда он гостем побывал в хоромах на половине великого молодого князя Ивана. Государь за тем столом не присутствовал и в угощении своего родственника участия не принимал, давая понять, что тверской князь отныне в меньших братьях ходит.
Елене князь Михаил Борисович не приглянулся: угрюм, взгляд насторожённый.
Но Ивану Молодому Елена ничего не сказала, только и подумала: «Князь Михайло зло таит, не смирится, что Тверь ниже Москвы поставлена».
Как-то молодой великий князь заметил:
- Слух есть, тверской князь Михаил Борисович жениться намерен и просит руки внучки Казимира.
Усмехнулась Елена:
- Вот в союзе с Литвой и намерен усилиться князь Михаил.
Чуть погодя добавила:
- А государь допустит это?
- Разве на брачные союзы есть запрет?
- Запрета нет, но для Москвы такой брак означает противостояние Твери. Казимир всегда был недруг Москве. За Литвой и Польшей вон ещё сколько наших городов и земель…
Бревенчатый город Ростов Великий тесно прижался к ледовому полю озера. Застыло озеро Неро до весенней оттепели. В зимнюю стужу ветер подгоняет к его обрывистому берегу снег, ставит сугробы. Ветер свистит по-разбойному, вольготно гуляет на его сторожевых башнях, проносит порошу по городским стенам.
В такую пору караульные, что на городских стенах, одевались в овчинные тулупы до пят, нахлобучивали волчьи шапки-ушанки, а руки прятали в меховые рукавицы. Ноги обували в высокие валяные катанки. Они топтались, пританцовывали, с высоты стен с завистью поглядывали, как воротные мужики отогревались у костра.
Лютые морозы навалились на землю, и это в феврале какой на Руси бокогреем кличут.
Посмеивался народ:
- Вот тебе и бокогрей, береги носы и уши. Мужики переговаривались:
- Долго такие морозы не продержатся, выдохнется зима. Лютуй не лютуй, а конец ей, на то и Сретение, чтоб весна зиму поборола…
И впрямь, неделя минула, стих ветер, и потеплело.
В тёплую пору явился в Ростов Иван Третий в сопровождении конных рынд из дворян. Государев поезд остановился у городских ворот. Вылез Иван Третий из санной кареты и, велев князю Холмскому и городскому воеводе дожидаться внизу, вместе с тверским князем Михаилом поднялись на угловую башню.
Великий князь Иван Васильевич и тверской князь встретились как чужие.
С башни, что смотрит на запад и на озеро Неро, даль лесная чернела. Неподалёку от берега мужики столпились, пешнями лёд прорубали, сети в полынью завели. Государю видно, как темнеет вода и суетятся рыболовы. Вот они принялись вытаскивать невод, и вскоре на льду засеребрилась рыба. С берега подъехали сани с корзинами, мужики забросили в них рыбу и сети и направились в город.
Первым молчание нарушил Иван Третий:
- Я, Михаил, тебя сюда зазвал не рыбной ловлей любоваться.
- Догадываюсь.
- До меня слухи дошли, ты жениться намереваешься?
- Слухами земля полнится. Аль мне жениться запрещено?
- Отчего же!
- Ты вот, Иван, сестру мою Марью, сказывают, любил, но кто помешал тебе взять царьградскую царевну?
Нахмурился Иван Третий:
- Я, Михаил, не укоряю тебя. В выборе укоряю.
- Отчего же? Когда ты, государь, сына Ивана Молодого женил и невесту ему искал, я ведь не противился. И ты не случайно Елену Стефановну нашёл. Знал, господарь Стефан крепкая опора Москве.
Князья спустились с башни, прошли мимо караульных у ворот. От ближних кузниц тянуло окалиной, стучали молоты. Михаил сказал:
- Ты меня в выборе укоряешь, а ведь любовная страсть не нами дадена, Господом!
- Ох, Михайло, да видел ли ты ту невесту? Тверской князь промолчал.
- Избрал бы невесту по себе, такую, какая твоему княжеству подпоркой служила бы. Аль забыл, сколько зла причинил Руси Казимир?
- Ты, великий князь, меня не укоряй. Мы полюбовно с тобой речь ведём, для того и уединились в другой город от московских и тверских бояр.
- Это ты, Михаил Борисович, верно заметил: от людских глаз. Но почему же ты, выбирая себе невесту, не посоветовался со своими боярами? Да и со мной мог поговорить.
- А когда ты с Софьей в брак вступал, разве ты меня спросил? Мы ведь с тобой в родстве состоим.
Иван Третий остановился, долго смотрел на тверского князя:
- Ну, Михайло, кажется, мы и договорились… Открыв дверцу кареты, уселся.
Санька дверцу закрыл, рукой махнул:
- Трогай!
Кони взяли в рысь. Скакали по бокам кареты рынды. Иван Третий откинулся на сиденье, повернулся к князю Холмскому:
- Видит Бог, хотел добром убедить Михаила, ан не внемлет. А ведь знает, повяжет его Казимир и поведёт в омут…
Тверь стороной миновали. Холмский было заикнулся:
- Может, свернём, государь? Глядишь, поостыл Михайло. Не чужой ведь, понимать должен, время разбрасывать камни кончилось, пора и собирать. Эвон сколько земель наших под чужими властителями.
- Нет, Даниил, у князя Михаилы ретивое взыграло. Да как ему умалиться? Ведь он меня прежде за ровню считал.
Холмский вздохнул:
- Как-то великую княгиню Елену Стефановну повидал, лебедем плыла. Огорчалась, что тверской князь с Москвой в мире не живёт.
- Разума великого Елена Стефановна, Ивану добрая помощница будет. Она мне Марью в молодые лета напоминает.
И государь вытянулся в санной карете. Холмский разговор прервал.
У великих государей московских Ивана Третьего и Ивана Молодого с боярами сидение. Съехались именитые со всей Москвы. Площадь, какая перед дворцом и вокруг неё, запружена: кареты, колымаги, челядь и слуги конные и пешие. Гул голосов и конское ржание.
По высоким ступеням дворца степенно поднимались важные бояре, бородатые, в дорогих шубах, в высоких шапках, хоть и дни тёплые, направлялись в думную палату.
Знали, зачем званы, однако до поры молчали, ждали слова государева. И едва Иван Васильевич промолвил, что тверской князь Михаил намерился жениться на внучке великого князя литовского Казимира, палата загудела. Никто на Думе не подал голоса в защиту тверского князя. Все шумели, Михаила обвиняли.
- Ладно, задумал жениться, но почто в родство с Казимиром входит?
- Аль мало ему своих княжон и боярышень?
- Внучку недруга нашего в Тверь привезёт. Аль забыл историю славян? Когда князья славянские половецких княжон в жены брали, к чему то привело? Мельчал род славянский!
- В распри князья ударились!..
На Думу Иван Третий созвал бояр сразу же, как из Ростова Великого явился. Ивану, сыну, сказал:
- Князь Михайло своенравен. Он на всё готов, дабы Тверь выше Москвы поднялась. Жениться, видишь ли, ему надобно! Внучку Казимира в жены взять решил, на воинство князя литовского расчёт держит.
Молодой Иван промолчал. А Иван Третий продолжал:
- Знаю, Иван, разум в тебе трезвый, ты бы рассудил Михаилу разумом жены своей Елены, Елены Стефановны…
Дождался государь, когда бояре на Думе выговорятся, и спросил:
- Какой же совет подадите, бояре думные? Князь Константин Беззубцев, только в начале зимы воротившийся с Волги, сказал резко:
- Государь, для того ль мы рать нашу к Нижнему Новгороду водили, чтобы тут, под боком у Москвы, недруг извечный, Казимир, полки свои держал? Аль у Москвы рати недостаёт? Веди воинство на Тверь, государь!
Бояре поддержали Беззубцева:
- Доколь князь Михайло слово нарушать будет, обещал ведь дружбу Москве?
- Бояре тверские не от жиру в Москву подались! Иван Третий слушал, хмурился, на Холмского поглядывал:
- Князь Даниил, ты был, когда я с Михайлой разговор вёл?
Холмский хотел возразить, не присутствовал-де он, но Иван Третий продолжил:
- Ты видел, что князь Михайло мой мир не принял. Когда я пойду на него, ты в Тверь отправишься. Передай боярам и Михаиле мой сказ: когда полки московские к городу подступят, ворота бы тверские открыли, а князю Михаиле с епископом вины свои принести.
- Озлился государь на князя Михаила, - говорил молодой великий князь Иван Елене. - Грозит войной пойти, и не токмо конно и пешим, но и с нарядом огневым. Пушками Тверь хочет брать.
Елена взметнула брови:
- Пора бы одуматься тверскому князю. Ужели не разумеет, что не может тело с двумя головами жить… А как ты, великий князь Иван, мыслишь: можно ли дозволить Твери усилиться за счёт Казимира? - спросила великая княгиня и сама же ответила: - Чем раньше государь копьё обрушит на тверского змия, тем быстрее возвеличится Московская Русь… У нас, в Молдавии, на боевых знамёнах Георгий Победоносец пронзает копьём дракона. Под этими знамёнами наши воины победы над турками одерживали…
Елена пристально посмотрела на мужа.
- Я сказываю тебе, великий князь Иван, что ты и сам знаешь. Душа твоя к князю Михаилу добрая. Но ты не жалей его. Государственные дела не имеют жалости. В этом ты убедишься, когда возьмёшь все бразды правления в свои руки.
Иван усмехнулся, и была в той усмешке горечь:
- Ох, Елена, хворый князь не великий князь. Чую, ноги мои сдают. Не назовут меня ни бояре, ни народ государем…
Елена укоризненно покачала головой:
- С твоими мыслями, Иван, подомнёт тебя Софья. Она за власть великокняжескую цепко станет держаться.
Глава 22
С той ночи, как положил Иван Третий опалу на Софью, не бывал он на женской половине дворца.
Тревожно у государя на душе. Причина известная. И не в походе на Тверь она. Война с Тверью предопределена, и Дума согласна. Здоровье молодого великого князя Ивана волнует. В прошлый раз сидел на Думе, заметил, как болезненно искажалось лицо сына.
Сегодня государь снова задаёт вопрос: когда не уберёг Ивана? Он не забыл, как у постели умирающей Марии обещал отвечать за судьбу сына. И всё, кажется, складывалось хорошо: рос Иван Молодой под отцовской рукой, в Новгород Великий ездил, бояр усмирял, Москву от ордынцев стерёг, на Угре достойно стоял, по студёному краю земли Московской ходил, до верховий Каменного пояса достал…
А уж жену взял ума государственного, сразу видна дочь господаря Стефана!.. Когда же к Ивану хворь прицепилась?
Иван Третий к Софье за советом отправился. Переход жировыми плошками освещён. Изредка гридень встретится, покой дворцовый стережёт. А над спящим Кремлём редкий окрик разнесётся, да скрипнет под мягким сапогом какая половица.
У двери Софьиной опочивальни Иван приостановился, поморщился, вспомнив, в каком неприглядном виде в прошлый раз предстала пред ним Софья.
Однако толкнул дверь, вошёл, чуть пригнувшись под притолокой. Горели свечи в опочивальне, пахло топлёным воском. Софья сидела у края широкой постели, пышная, сдобная, в парчовой душегрее.
Приходу Ивана Третьего обрадовалась. Разговор повела, будто и не было той, прошлой ночи, когда Иван за ларцом приходил.
Государь сел в низкое креслице, бороду на грудь опустил. Зоркие глаза смотрели на Софью оценивающе. Чуть не сказал: «Эко раздалась вширь, голубушка!»
Софья промолвила:
- Давно ты, великий князь, не появлялся у меня в опочивальне. Поди, и дети вырастут, а я тело твоё забуду.
Иван Третий её вопрос оставил без ответа. Наступило долгое молчание. Софья снова не выдержала:
- Неспроста ведь пришёл?
- Да уж не жалобы твои выслушивать.
- Так чем обеспокоен, государь? - изменила тон Софья.
- Тебе, великая княгиня, ведомо: болезнь Ивана Молодого тревожит.
Софья кивнула:
- Болезнь молодого великого князя от меня не укрылась. Она камчугой именуется. В Риме живёт врач мистро Лион. Шли гонца за ним. Но только ли хворь гложет молодого великого князя? - Софья встряхнула головой. - Иван Молодой под твоим крылом ходит, государь, а надобно ему в Твери покняжить. Ты бы поглядел, крепко ли он узду в руках держит. Настанет время, и тебе, государь, определять, кому великое княжение наследовать: Ивану или Дмитрию, а может, и Василию, рода-то он не токмо Рюриковичей, но и Палеологов! С решением не поспешай. Знаю, ты к Ивану благоволишь, а его лечить должно.
Князь тверской Михаил Борисович ехал из Ржева в Тверь. Дорога петляла по траве, вилась вдоль берега Волги. На том берегу в полуденном зное дремал берёзовый лес. Ни ветерка, лишь вдали, между небом и землёй, чуть колеблясь, висела струя горячего воздуха. Пушистое облачко лениво застыло на небе, не шелохнётся.
Из-под самых копыт иногда тяжело взлетала дрофа, лениво выпархивал перепел и тут же снова падал в высокую траву, вскрикнув жалобно: «Пить-пить!» Даже юркие стрижи и те забивались в свои норы под обрывом.
От жары сонно, даже губы пересохли. Бок о бок с князем скачет дворецкий, чуть поодаль дружинники. Сдерживая горячего коня, князь поминутно вглядывается вдаль. Вон за тем поворотом село, можно и молока козьего испить.
Вдруг конь остановился, встал на дыбы, захрапел. Натянув поводья, князь привстал на стременах. Успел заметить лобастую голову с прижатыми ушами и широкую тёмно-серую спину протрусившего невдалеке волка.
Засвистели, заулюлюкали дружинники, и волк ушёл от людей большими прыжками…
Князю Михаилу припомнился зимний разговор с московским князем. Неприятный разговор. Непрошено в душе ковырялся князь Иван Васильевич. Как мог он повести разговор со своими советами, на ком жениться ему, тверскому князю?..
Давно уже отписал князь Михаил Борисович литовскому Казимиру, просил в письме руки его внучки. Но почему Казимир отмалчивается?
Князь Михаил подумал: миновало сорок лет, но как изменилось положение московских князей! Тогда отец Ивана Третьего Василий, ослеплённый Шемякой, искал с десятилетним Иваном спасения у князя Бориса в Твери.