— Я… Да, было дело. Но тот ерш вроде был раз в пять меньше.

Отсюда понятно, что этот «кусок материи» должен быть почитаем священным и подлинно неприкосновенным. Сдача знамени — бесчестие для полка. Каждый человек должен жертвовать своею жизнью на защиту знамени. Его охрана составляется из самых храбрых солдат полка. Мы же должны всеми средствами стараться овладеть знаменем противника, потому что это внесет упадок духа в его ряды. Взятие знамени у противника — блестящий подвиг солдата, взявшего знамя. Лучи его славы падают на весь полк. Знамя такого полка украшается за геройство его солдата. За отличное поведение солдата в бою на знамя вешается разноцветный шнур, подобный аксельбанту. Спортивные общества вешают на свои знамена медали и ордена, полученные их членами на состязаниях.

И тогда я ему во всем признался.

— Ну ты, племяш, даешь! Знаешь, как это называется?

Знаменам оказывают особые почести. Какое сильное впечатление производит на всех появление знамени, сопровождаемого почетным взводом! Полк ждет его неподвижно. Когда полковник салютует знамени, трепет патриотизма охватывает всех присутствующих. Самые пресыщенные люди, присутствующие на этой церемонии сотни раз, всегда бывают растроганы не менее молодых конскриптов.

— Мошенничество?

— Подымай выше — фотомонтаж! Доходное, говорят, дело. Не бойся, я никому не скажу. И ведь почти незаметно, хотя если присмотреться…

Есть ли такой интернационалист, у которого не забилось бы сердце при виде «Salut aux couleurs» на море или в чужой стороне?

…Когда я вышел на берег, никто на меня не обратил внимания. Люди, побросав лежбища, толпились вокруг чего-то очень интересного. Я снял ласты и маску, дошел до своего места, стряхнул с пики на гальку умирающего карасика и накрыл углом полотенца, а то снова будут ругать меня за истребление мальков.

Как выяснилось, народ обступил Алана, который добыл здоровенного лобана, удивительным образом попав ему пикой между жабрами. Изгибаясь, рыбина подпрыгивала и широкой плоской головой билась о гальку так, что чешуя и слизь летели в разные стороны. Бедняга смотрела на любопытных людей красными умоляющими глазами. В толпе я увидел Батуриных, они хоть и с опозданием, добрались все-таки до пляжа. Тетя Валя, обнаружив меня, нахмурилась, показывая пальцем на плечи, мол, смотри, сгоришь, как всегда! Я покачал головой, мол, все под контролем. Возник и Ларик. Судя по выражению лица, похвастаться выдающимся уловом он тоже не мог.

Солдаты обязаны отдавать воинскую честь проходящему знамени и, мало кто из граждан не снимет перед ним шляпы. Почитание знамени вкоренилось в нашей стране.

— А как она называется? — спросила невежественная девочка с чурчхелой в руке. — Она кусается? Можно ее погладить?

— Зачем ее гладить, глупенькая! Это не кошка. Ее кушать надо, — объяснили плотоядные взрослые.

Роль знамени — связать настоящее с прошлым и сделать будущее достойным нашей славной истории.

— Ну, и кефалища! На два кило точно потянет! — восхищались те, кто понимал в рыбном деле.

Алан сидел на корточках возле своей добычи и хранил гордое молчание.

Изображение на знамени имен прошлых побед имеет целью внушить молодым поколениям желание следовать примеру предков. «Пуалю» великой войны доказали, что они воспользовались этим уроком…»[24]

— За сколько отдашь, парень? — поинтересовался модник в леопардовых плавках.

Так прекрасно и вдохновенно в наши дни пишет о знамени француз, полковник Лебо. Он смешивает в одно три разных по нашему понятию предмета: знамя, национальный флаг и значок спортивного или цехового общества. Мы эти предметы в прошлом различали. В определении знамени мы не расходимся с французами. «Знамя, — учили мы солдат в старой Императорской армии, — есть священная воинская хоругвь, под которою собираются все верные своему долгу воины и с которою они следуют в бой со врагом. Знамя должно напоминать солдату, что он присягал служить Государю и Родине до потери самой жизни. Величайший позор для части — потерять свое знамя. Такая часть подвергается расформированию, а люди, которым непосредственно была вверена охрана знамени, предаются смертной казни через расстреляние.»

— За трешку, — не моргнув, ответил наш вожак.

Знамя встречалось у нас с большими почестями. Полк брал «на караул», офицеры салютовали, музыка играла и барабанщики били «поход». В Туркестанском военном округе со времен Скобелева знамя встречали громовыми криками ура! Это сильно действовало на туземцев. И у нас встречному знамени все военнослужащие становились во фронт, и у нас редко кто (особенно простые люди) не обнажал головы перед знаменем. Я шесть лет был полковым адъютантом Л. Гв. Атаманского полка. Наш штандарт стоял в Зимнем Дворце. Сколько раз мне приходилось брать его оттуда на парады и церемонии. И всякий раз какое-то необъяснимое волнение охватывало меня, когда я снимал с него кожаный тяжелый чехол, раскутывал замшевую покрышку, расшитую шелками и серебром. Точно живой организм появлялся передо мною и говорил что-то страшное и бессмертное, говорил о смерти и воскресении.

— Не дороговато?

— Свежак!

— Ладно! Сейчас принесу деньги.

«Бородино… Фер-Шампенауз…Париж… Варшава… 1775–1875 г.г.» Что же испытывали те, на кого с истлевающей парчи смотрели из глубины веков — Нарва, Лесной, Полтава, Берлин, Измаил, Варшава, Плевна, Адрианополь, перед кем развертывалась слава, уходящая в глубину трех, четырех веков!? Слава десятка поколений!

Заметив знакомое лицо, Алан кивнул мне по-свойски и даже подал руку. Люди посмотрели в мою сторону с явным интересом, как на близкого друга легендарного подводного добытчика. Я расправил плечи и пригладил мокрый чуб.

— Как успехи? — снисходительно спросил Ихтиандр.

И позже, командуя полком, сколько раз ночью я просыпался в тесной галицийской хате или в землянке и видел над своею головою в углу черный чехол, копье с Русским двуглавым орлом внутри и георгиевский крест под ним. Живым и дарующим какую-то особую силу казалось оно мне с его именами славных побед под Краоном и Лаоном полка Мельникова 10-го…

— Так, по мелочи. Разминался, осматривался, восстанавливал форму. Все-таки год не охотился… — солидно ответил я, стараясь говорить басом.

— Форму? Ну-ну…

— А ты где его подбил? Я только чуларок видел. Мелочь — даже время тратить не стал.

Я требовал, чтобы при первой просвистевшей пуле, при первом пушечном ударе, как только рвалась таинственная завеса между «нами» и «ими» — хорунжий при знамени со знаменным урядником снимали чехол, и распускали наше темно-синее знамя с изображением Нерукотворного Спаса. Я никогда не раскаивался об этом своем приказании.

— Мне тоже одни секелявки попадались, — присоединился к нашей беседе Ларик.

— Там, — Алан указал за шестой волнорез. — Ты, кстати, когда рискнешь, москвич? Клешня для тебя готова.

Мы пережили со знаменами тяжелое время..

— Завтра! — твердо ответил я.

Это время Японской войны. Были части, малодушно возившие свои знамена при обозе; эти части заранее внушали своим солдатам мысль о возможности поражения. В военной литературе того времени мы найдем немало малодушных «пораженческих» статей, говоривших о необходимости отмены знамен, как излишней «обузы», требующей для своей охраны лишних людей. Плохие психологи были эти писатели.

— Пора уж! — кивнул мой друг.

— Хорошо. Завтра. Только натощак. А то не пролезешь.

— Мог бы не предупреждать!

Национальный флаг у нас до последнего времени не имел такого священного значения, как знамя. Вернее, мы этого значения не понимали. Мы трепали его по улицам в табельные дни, вешали над балаганами и кабаками. Впервые я понял значение Русского флага, когда в 1901 году оказался надолго в Маньчжурской глуши, когда ездил верхом по лесам и горам с этапа на этап. Тогда после пятидесятиверстного перехода, после безмолвия «лесов Императорской охоты» на хребтах Джан Туань-Цайлин, когда увидишь вдали китайскую деревушку и над крайней фанзой в сумерках догорающего чужого дня трепещущий бело-сине-красный флажок, когда почувствуешь, что там свои, Русские, — до боли забьется сердце нежною привязанностью к скромному символу великой России.

— Юраша, куда ты должен пролезть? — встревожилась тетя Валя.

— Это мы так, шутим! — успокоил ее Ларик.

Теперь мы все это знаем. Теперь мы жадно и страстно ждем, когда взовьются Русские цвета над нашей страждущей, порабощенной Родиной. Сколько из нас отдало жизнь за эту светлую мечту и сколько живет теперь единою мыслью, единым желанием вернуть этому Русскому флагу его былую славу и значение.

Толпа, затаив дыхание, слушала полупонятный разговор профессионалов. Тут как раз вернулся чувак в леопардовых плавках с зеленой бумажкой: видно, он снимал койку неподалеку, возможно, у Ардаваса. Модник продел тростник сквозь раненые жабры и, как на кукане, унес лобана на кухню: рыба, пожаренная заживо, вкусна невероятно! Наверное, людоеды в дебрях Амазонки поступают с пленниками так же…

— Трешник! Эдак на работу ходить не надо! — завистливо удивился кто-то.

— Парень, достанешь нам крупных рапанов? На базаре мелковаты.

Знамя — душа армии. Знамя — великий символ бессмертной идеи защиты Родины. Как много людей с опасностью для жизни сохранили и вывезли свои знамена из кровавого кошмара, охватившего Россию! Иные знамена вывозились по частям. Нужно ли после этого яркого примера действенного понимания духовного значения знамени говорить о том, какое громадное значение оно имеет для психологической толпы, каковою является армия?

— Достану. Сколько? — хмурясь, кивнул Алан.

— Пяток.

— Полтинник штука.

Нужно ли говорить, что не умерли, но живы те полки, чьи знамена скромно ждут в Белградском храме и в других местах, когда «верные своему долгу воины» соберутся под ними? Нужно ли говорить о том, что тело наше могут убить, замучить на работах, унизить, заставить голодать, но бессмертной души, но сознания верности Родине и любви к ней, но седых полковых знамен и штандартов — никто уничтожить не может.

— Идет.

— А вываривать вы умеете?

— Нет. Как это?

— Могу выварить и прочистить, а то вонь пойдет. Но тогда — рубль за штуку. Лаком покрою бесплатно.

Сомкнутый строй

— Договоримся!

— Видишь, какой паренек добычливый! — наставительно сказала какая-то бабушка своему беспорточному внуку. — Ты чего, Котик, жмешься? По-маленькому? Ну тогда пойдем! — И повела мальца к морю.

«Нога ногу подкрепляет, рука руку усиляет», учил Суворов. В этих шести словах все значение сомкнутого строя в прежние времена, когда атаковали развернутым строем батальонов, когда встречали атаки в полковых тяжелых колоннах. Теперь, когда строи стали жидкими и цепи редкими, когда вся боевая работа как будто ушла в звено, нужны ли ротные, батальонные и полковые ученья, сомкнутый строй, отбитая нога, барабанные бои и музыка церемониальных маршей?

Уточнив у Алана, в каком именно месте он подстрелил лобана, мы с Лариком переглянулись и, не сговариваясь, кинулись туда с пиками наперевес.

— Ребята, на обед не опаздывайте! — только и успела крикнуть нам вслед тетя Валя.

Часа два мы безрезультатно бороздили море в том месте, где бурная речка, протекающая под железной дорогой и шоссе, извергается через огромную ржавую трубу в море. Шумный поток, спускаясь с гор, несется вниз через несколько улиц, включая нашу — Орджоникидзе, и в него по обыкновению выбрасывают разные отходы, а проще говоря — помои, которые, попадая в море, представляют питательный интерес для рыб, в облаке мути пасутся целые косяки. Но сегодня, как назло, там не нашлось ничего стоящего, кроме любопытных карагёзов да стайки мелких юрких ставридок.

Люди, одетые в военную форму и поставленные в строй до известной черты будут оставаться со своими мыслями, со своими убеждениями, каждый будет иметь свою душу, и они не сольются в одну общую полковую душу до тех пор, пока не произойдут какие-то явления, которые уменьшат их рассудочные, обособляющие способности, пока их мысли и чувства не будут в одну сторону ориентированы, пока их восприимчивость ко внушению не достигнет наивысшей степени.

Когда мы наконец вышли из воды, пляж совсем опустел, люди на время лютого солнцепека ушли перекусить, а после сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать. Остались смельчаки, убежденные, что из отпуска надо возвращаться черными, как боксер Кассиус Клей или певица Элла Фицджеральд, которую обожает Башашкин. Пузатый курортник в газетной шапочке стоял столбом, положив руки на затылок, как во время производственной гимнастики, и подставив лучам лохматые подмышки. Не мнее упитанная дама вывернула к солнцу свою складчатую, точно гофрированную, шею, надеясь избавиться от белых полос в углублениях кожи. Курортная парочка давала храпака, завернувшись в ковер с оленями…

Ветерок все же откинул край моего полотенца, и бедный карагёз под жгучим солнцем завялился, точно вобла. Я щедро предложил карася худой кормящей кошке, попавшейся нам по пути домой. Она понюхала и отказалась. Мы брели вдоль Сухумского шоссе. Жар от раскаленного асфальта чувствовался даже сквозь резиновые подошвы вьетнамок. От рельсов пахло расплавившейся смазкой. Я подумал о том, что братская Грузия, неотъемлемая часть нерушимого Советского Союза, вполне могла бы поделиться излишками солнца с прохладной Москвой, особенно осенью и зимой, а мы дадим им снега сколько захотят.

Иными словами, строй есть толпа, которую надо сделать психологической толпой, послушной воле начальника. Сомкнутый строй, хождение в ногу под барабан или музыку, стройное движение колонны с песнями, церемониальный марш под полковой оркестр, — это все средства приучить людей отрешиться от себя и воспринять коллективную полковую душу. После такого общего, волнующего движения люди разойдутся по звеньям, рассыплются в цепи, уйдут совсем из строя, распущенные по баракам или палаткам, но еще долго их личная душа будет отсутствовать, долго еще будет оставаться горделивое сознание принадлежности к мощному организму — своему полку.

11. Красота требует жертв

И потому ученья в сомкнутых строях, нога, барабанный бой, щегольской ружейный прием, маршевая песня и музыка имеют значение и теперь, ибо они повышают чувства бодрости, храбрости, помогают одолевать животный страх.

— Ты чего ежишься? — спросила подозрительная тетя Валя, наливая мне супа, сваренного из тушенки с овощами.

— Соленая вода на спине высохла и кожу тянет… — объяснил я, уже догадываясь, что случилось.

— Смотри у меня!

Часть, обученная общему приему, привыкшая к сомкнутому строю, в минуту робости и расстройства, тогда, когда вот-вот готова начаться паника, этими привычными командами, этим «чувством локтя» приводится в порядок. Вид сомкнутого строя, вид толпы, повинующейся начальнику и с ним единомышленной, влияет и на противника, внушая ему уважение и страх перед такою частью.

— Когда рыба-то на столе будет? — поинтересовался дядя Юра. — Не покупать же! Видал, какого зверя ваш приятель загарпунил?

— Повезло. Сегодня ни одного лобана не видел, а зеленух я вам хоть ведро набью!

Скобелев, когда он видел, что идущая в бой часть расстроена, что лица бледны и в ней являются отсталые, останавливал такую часть и командовал ружейные приемы или пропускал церемониальным маршем. Коллективная душа возвращалась к полку, и часть успокаивалась.

— Не надо! Лучше карасиков…

— Одной левой! А где Петр Агеевич? — я кивнул на пустую продавленную раскладушку под грецким орехом. — Проснулся?

«18-го июля 1877 года, — пишет С. Гершельман, — под Плевной один из батальонов был приведен в порядок производством ученья ружейных приемов. Когда неприятель был не далее 45 шагов, батальон держал «на караул» Турки не выдержали и повернули.»[25]

Возле нее стояли пустые бутылки из-под минералки и валялась плоская коробочка от пирамидона с анальгином.

— Проснулся, — проворчала тетя Валя.

1-го ноября 1917-го года, когда я был окружен матросами и красногвардейцами в Гатчине и фактически находился уже в плену у большевиков, я был вызван на расправу на двор Гатчинского дворца.

— Нашел себе комнату?

— Нашел, — еще неодобрительнее добавила она. — К Машико заселился. Вместо шахтера.

— Как? От них же моря не видно и удобства во дворе.

Громадная, в несколько тысяч человек, толпа красногвардейцев и матросов сплошь покрывала двор. У самого входа, затурканные и ошалелые, стояли около четырехсот казаков 9-го Донского казачьего полка. При моем появлении на двор временно командующий полком, Войсковой Старшина Лаврухин скомандовал:

— Зато там есть кое-что другое! — Башашкин игриво кивнул в сторону дома Сундукянов, наполовину скрытого южными зарослями.

И только тут я услышал, что оттуда доносятся музыка, веселые голоса, женский смех. Хлопнуло откупоренное шампанское.

— Нашлась «сонька»?

— Смирно! Господа офицеры! Я поздоровался, как всегда:

— Нашлась.

— И где была?

— Здорово, молодцы 9-й полк.

— У Нельки. — Дядя Юра, вздохнув, налил себе в чашку компот из яблок-падалиц, попробовал и грустно произнес, посмотрев на меня: — Где же наша алыча?

— Порубили сгоряча! — почти сразу срифмовал я.

— Молодец! Поэтом будешь! Говорят, неплохо зарабатывают, если лесенкой пишут. Эх, надо теперь придавить часок-другой для пищеварения.

Полк дрогнул и дружно и громко ответил по старому:

Мне тоже после еды хотелось полежать с книжкой, даже подремать: от долгого ныряния тело налилось усталостью, а кожу, особенно плечи, пощипывало, но так часто бывает после первого дня на солнце и в море, потом проходит и появляется неутолимая бодрость. Я вышел из виноградной беседки, не забыв по пути сунуть горбушку, пропитанную супом, Рексу, бессильно лежавшему в тени. Подношение он, конечно, принял, но поднял на меня безутешные карие глаза, укоряя за то, что его не взяли утром на море. Бедные существа собаки! Они или во всем зависят от кормящих хозяев, или же становятся бездомными, а значит, питаются объедками. Что лучше, сытое рабство или голодная свобода? Не знаю…

Проходя мимо избушки, я увидел на крыльце тетю Нелю. За год, что мы не виделись, она заметно располнела. Ее крашеные, стеклянного цвета, волосы были накручены на черные пластмассовые бигуди, отчего голова напоминала макушку робота, у которого радиолампы, заменяющие мозги, выведены для лучшей вентиляции наружу. В ресторан на работу она уходила совсем в другом, привлекательном виде: кудлатая прическа, румяные щеки, вишневые губы, черные брови вразлет, мохнатые ресницы… Сейчас же лицо у нее было какое-то серое, пористое, беззащитное, а глаза лысые. Мы тоже, чтобы привести в порядок наш запущенный пришкольный двор, раз в год, 22 апреля, в день рождения Ленина, выходим на субботник, а женщинам приходится это делать каждое утро!

— Здравия желаем, ваше превосходительство!

— Здравствуйте Неля Изотовна! — вежливо поздоровался я, вспомнив ее редкое отчество.

Когда они ссорились с завмагом, то некоторое время звали друг друга по имени-отчеству: Неля Изотовна и Давид Рубенович, но потом труженик прилавка являлся с букетом роз или коробкой духов, оставался ночевать и гостил несколько дней, поскольку его отправили в Тбилиси на курсы повышения квалификации. «Воровать их там, что ли, учат? — всякий раз недоумевала казачка. — А чему еще? Пересортицу они и так знают, дай бог каждому!»

— А, Юрастый, привет от старых штиблет! Ну, ты и вытянулся! — заметила меня Неля.

Отвернув полы халата ваше колен и обнажив мощные голени, покрытые темной курчавой растительностью, официантка предавалась странному занятию: вынув из коробка очередную спичку, она, чиркнув, зажгла ее и осторожно провела дрожащим пламенем вдоль ноги, буквально в миллиметре от кожи. Послышался треск сгорающих волосков, и в нос ударил запах, какой бывает у нас на общей кухне, если хозяйка палит над конфоркой магазинную, плохо ощипанную курицу с длинной безжизненной шеей. Неля потерла голень ладонью, сшелушила огарь и критически осмотрела облысевшее место.

— Чего уставился — интересно?

Этот ответ спас мне тогда жизнь и отсрочил на целые сутки мой арест и увоз в Смольный институт.

— А зачем вы это делаете?

— Для красоты. Мужчины не любит волосатые ноги у женщин.

— Угу, — кивнул я, вспомнив, что у самого завмага конечности мохнатые, точно мохеровые рейтузы.

— Вот и приходится страдать. Красота требует жертв.

— Может, лучше побрить? — предположил я.

Герой романа Куприна «Поединок», подпоручик Ромашов, жалкий слабовольный юноша, не любящий строя и не понимающий военной службы, плохой фронтовик, на неудачном, утомительном смотру командующего войсками округа попадает в строй всего полка, всех его шестнадцати рот, двух тысяч человек, вдруг получивших одну душу, и испытывает следующие, душу возвышающие чувства:

— С ума сошел! От бритья они только гуще и жестче становятся, как щетина у рецидивиста.

«…Вторая полурота прямо! — услыхал Ромашов высокий бабий голос Арчаковского. И другая линия штыков, уходя, заколебалась. Звук барабанов становился все тупее и тише, точно он опускался вниз, под землю, и вдруг на него налетела, смяв и повалив его, веселая, сияющая, резко красивая волна оркестра. Это подхватила темп полковая музыка, и весь полк сразу ожил и подтянулся: головы поднялись выше, выпрямились стройные тела, прояснились серые, усталые лица…

— А если огнем выжигать, тогда вообще больше никогда не вырастут?

…Капитан Слива вышел вперед — сгорбленный, обрюзгший, оглядывая строй водянистыми выпуклыми глазами, длиннорукий, похожий на большую, скучную обезьяну.

— Вырастут… Куда они денутся? Но во-первых, не так быстро, а во-вторых, останутся, по крайней мере, мягкими.

— Больно, наверное? — посочувствовал я.

— П-первая полурота… п-прямо!

— Противно. Но деваться некуда. Тебе не понять.

— Петра Агеевича вы вчера привели?

Легким и лихим шагом выходит Ромашов перед серединой своей полуроты. Что-то блаженное, красивое и гордое растет в его душе. Быстро скользит он глазами по лицам первой шеренги. «Старый служака обвел своих ветеранов соколиным взором», — мелькает у него в голове пышная фраза, в то время, когда он сам тянет лихо, нараспев:

— Привела? На себе притащила, как санитарка с передовой. Веселый мужик, широкий. Лопух! Если бы не я, точно без магнитофона остался бы! Ох, и распотрошат его сестры Бэрри! Простак. Интеллигент. Но не мое дело. Он сюда приехал деньгами сорить, значит, есть чем. Вольному — воля. Я другого боюсь…

— Вторая полу-рот-а…

— Чего?

«Раз, два! — считает Ромашов мысленно и держит такт одними носками сапог. — Нужно под левую ногу. Левой, правой?» И с счастливым лицом, забросив назад голову, он выкрикивает высоким, звенящим на все поле тенором:

— Москвички уже с Мурманом успели закрутить, а он не любит, когда у него девушек переманивают. Только кивнет — и зарежут вашего Петра Агеевича, как барана! Жалко! Добрый мужик. Я его пру на себе, а она мне стихи читает: «Нет рассудительных людей в семнадцать лет среди шлифующих усердно…» Не помню — что…

— Надо его предупредить! — взволновался я.

— Прямо!

— Да я ему уже сто раз говорила — отмахивается, смеется, мол, он человек доброй воли и со всеми сможет договориться. Зря! Он Мурмана не знает. Абрек! Ну-ка, Юрастый, попробуй, как вышло? — Она кивнула на очищенное от волос место.

Я осторожно погладил ее голень, чувствуя легкую шершавость, словно бы провел ладонью по наждачной бумаге «нулевке».

И, уже повернувшись, точно на пружине, на одной ноге, он, не оборачиваясь назад, добавляет певуче и двумя тонами ниже:

— Ну, что скажешь?

— Как глянцевая фотка! — приврал я.

— Ра-авнение направа-а!

— Ох, и фантазер! Правильно, ври: девочки любят комплименты. Ладно, ладно, мал еще женщинам ноги гладить! Успеешь… — осерчала она, заметив направление моего пытливого взгляда и запахнув разошедшиеся полы халата. — Ты в какой класс-то перешел?

Красота момента опьяняет его. На секунду ему кажется, что это музыка обдает его волнами такого жгучего, ослепительного света и что медные, ликующие крики падают сверху, с неба, из солнца. Как давеча, при встрече, — сладкий, дрожащий холод бежит по его телу и делает кожу жесткой, и приподымает и шевелит волосы на голове. Дружно, в такт музыке, закричала пятая рота, отвечая на похвалу генерала. Освобожденные от живой преграды из человеческих тел, точно радуясь свободе, громче и веселее побежали навстречу Ромашову яркие звуки марша. Теперь подпоручик совсем отчетливо видит впереди и справа от себя грозную фигуру генерала на серой лошади, неподвижную свиту сзади него, а еще дальше разноцветную группу дамских платьев, которые в ослепительном полуденном свете кажутся какими-то сказочными, горящими цветами. А слева блестят золотые, поющие трубы оркестра, и Ромашов чувствует, что между генералом и музыкой протянулась невидимая волшебная нить, которую и радостно, и жутко перейти. Но первая полурота уже вступила в эту черту. — Хорошо, ребята! — слышится довольный голос корпусного командира. — А-а-а-а!

— В восьмой, — ответил я, понимая, что сейчас начнут, как обычно, спрашивать про учебу, отметки и будущую профессию.

— Как год закончил?

— подхватывают солдаты высокими, счастливыми голосами. Еще громче вырываются вперед звуки музыки. «О милый! — с умилением думает Ромашов о генерале. — Умница!» Теперь Ромашов один. Плавно и упорно, едва касаясь ногами земли, приближается он к заветной черте. Голова его дерзко закинута назад и с гордым вызовом обращена влево. Во всем теле у него такое ощущение легкости и свободы, точно он получил неожиданную способность летать. И, сознавая себя предметом общего восхищения, прекрасным центром всего мира, он говорит сам себе в каком-то радужном восторженном сне:

— Без троек.

— Молодец! Вон Ларку чуть на второй год не оставили, а дружка его Степку так и не перевели. На колу мочало — начинай сначала! — Неля щелчком выбила сигарету из пачки «ВТ», закурила, а остатками пламени подпалила еще несколько трескучих волосков. — Кем хочешь быть?

«Посмотрите, посмотрите — это идет Ромашов.» «Глаза дам сверкали восторгом.» Раз, два, левой!.. «Впереди полуроты грациозной походкой шел красивый, молодой подпоручик.» Левой, правой!.. «Полковник Шульгович, ваш Ромашов одна прелесть, — сказал корпусный командир, — я бы хотел иметь его своим адъютантом…» Левой!..

— Не знаю… — прошептал я и попятился. — Может, летчиком…

Еще секунда, еще мгновение — и Ромашов пересекает очарованную нить. Музыка звучит безумным, героическим, огненным торжеством. «Сейчас похвалит, — думает Ромашов, и душа его полна праздничным сиянием…»

— Хорошо, я встречалась с одним, но они же все еще в училище женятся. Ты куда?

Куда, куда… Не объяснять же ей, что я не переношу вида курящей женщины, да еще, как назло, переоделся в обтягивающие треники…

Полковой мундир

— Ой! Мне надо летнее задание делать! — Я звонко хлопнул себя по лбу, словно убил комара, и метнулся по лестнице без перил в нашу комнату, сообразив на бегу, что на каникулы задания получают только двоечники и отстающие, а уж никак не хорошисты.

Но рассеянная Неля, кажется, не заметила этого противоречия, она задумчиво курила, качала головой и пускала дым себе в глубокую ложбинку между грудями, которые Ларик называет дойками или буферами.

Башашкин уже спал, накрывшись «Советской культурой», и газетные листы подрагивали от его богатырского храпа. На полосе виднелась обведенная черной рамкой фотография курносого, с залысинами дядьки в белой бабочке. Выше стоял крупный заголовок: «Невосполнимая утрата», а ниже шрифтом помельче было написано: «Ушел из жизни выдающийся украинский советский певец, народный артист СССР Борис Романович Гмыря».

Сомкнутый строй, команда, общий ружейный прием, торжественно принесенное к строю знамя, барабанный бой и музыка делают толпу людей единомышленной, собирают их чувства, их душевное «я» в одну большую коллективную единицу. В ней все в их чувстве герои Купринского «Поединка»,

«Смешная фамилия, — подумал я, — совсем другое дело — Атлантов!»

Я устроился на раскладушке и достал из-под подушки книгу, подаренную мне Батуриными к окончанию 7-го класса, «Избранное» Марка Твена, толстый том в розовом переплете, на котором нарисован человек в клетчатых штанах и белой шляпе, а рядом собака с хвостом, закрученным кренделем. Твен мне нравится, отличный писатель. «Принца и нищего» я проглотил еще в шестом классе и даже рассердился на Тома Кенти, просто так отдавшего лорду-канцлеру большую королевскую печать. Я бы на месте простофили взамен потребовал хотя бы запретить в средневековой Англии детский труд. «Приключения Тома Сойера» я прочитал прошлым летом в пионерском лагере и очень жалел смелого индейца Джо, которого сделала преступником бесчеловечная политика колонизаторов по отношению к коренному населению Америки. Мой одноклассник Андрюха Калгашников очень хвалил еще одну твеновскую книжку со странным названием «Янки при дворе короля Артура». Она про то, как современный человек попадает во времена рыцарей. Надо будет взять по возвращении в библиотеке.

— старый, длиннорукий, «похожий на скучную обезьяну» капитан Слива, неврастеник Ромашов и лихой, бравый молодчик Арчаковский — живут одним чувством, одною мыслью: как лучше, лише пройти на церемониальном марше, все забывая, думая только о полке и составляя одно целое — наш полк. Это чувство слиянности людей, это чувство особой коллективной единицы, столь важное на войне и для войны, усиливается, увеличивается, усугубляется одинаковою одеждою, одинаковым номером, общим названием — полковым мундиром.

В розовое «Избранное» кроме «Тома Сойера» вошли еще «Приключения Гекльберри Финна», «Том Сойер за границей» и «Том Сойер — сыщик», до сих пор мне не попадавшиеся. Осторожно разъединяя расческой слипшиеся в типографии странички, я ощутил сладкое ожидание, оно накатывает на меня каждый раз, когда я беру в руки новую книгу. Нечто похожее испытываешь, если одноклассница зовет тебя на день рождения, загадочно предупреждая, что там будет еще и ее соседка Инга, наша ровесница, занимающаяся балетом. Накануне ты долго не можешь уснуть, воображая встречу с прекрасной незнакомкой, утром по ошибке вместо соли посыпаешь вареное яйцо сахаром и, к изумлению Лиды, самолично берешься отгладить утюгом заношенные школьные брюки, натерев изнутри сукно острым обмылком, чтобы держалась стрелка. А Инга в результате оказывается высокомерным худым существом с поджатыми губами, да еще ходит смешно, как Чарли Чаплин, вывернув наружу мыски. И такие книжки тоже бывают…

Мы пережили увлечение яркими, бьющими в глаза формами одежды, тяжелыми киверами, султанами, шитьем, этишкетами, лацканами и ментишкетами, и пережили обратное увлечение защитным цветом, небрежно нашитыми общесерыми погонами с номером полка, наведенным химическим карандашом. Наконец, мы видели беспогонную и вовсе не обмундированную армию.

Марк Твен — совсем другое дело! Я вовсе не собирался перечитывать первую вещь, а хотел лишь освежить начало:

— Том!

Нет ответа.

Мы можем сделать выводы из виденного нами. Возьмите людей и оденьте их в серые, грязные мешки, всем одинаковые, без всяких отличий. Они будут прекрасно применены к местности, и в них очень трудно будет попасть, но они не покажут в бою особенно высокой доблести. Отметим величину их доблести знаком «X». Оденем этих людей с некоторыми отличиями, придадим этим отличиям особое духовное значение, выделим этим отличием их перед другими частями и этот «X» станет с коэффициентом 2, 3, 4 и т. д… Если мы станем одевать людей уже настолько ярко, что они будут резко видны на местности и вследствие своей одежды начнут сильно терпеть от огня, — этот «X» станет понижаться, будет под знаком деления на 2, 3, 4 и т. д. Есть какая-то мера, которую организатор армии — психолог не должен переходить ни в ту, ни в другую сторону.

— Том!

Нет ответа.

Разум говорит, что надо одеться в защитное платье, самое лицо вымазать в грязи, серых лошадей выкрасить в защитный цвет, — а чувство, а дух жаждут своего отличия и, поборая страх, пестрят одежду.

— Куда же запропастился этот мальчишка?.. Том!

Нет ответа.

В минувшую войну офицерам было приказано одеть погоны защитного цвета, однако многие офицеры неохотно расставались со своими металлическими погонами и долгое время носили их.

Но хорошая книжка затягивает, как сладкий водоворот, — такие, наверное, и бывают в молочных реках с кисельными берегами. И вот уже Том уступает почетное право побелить забор Джонни Миллеру в обмен за дохлую крысу, болтающуюся на длинной веревке, чтобы удобнее вертеть над головой… Потом речь зашла о пресловутых двенадцати алебастровых шариках, и в этом месте я, наверное, задремал, потому что увидел себя со стороны плывущим в синей воде. Извиваясь всем телом, как человек-амфибия, я старался догнать гигантского лобана размером с дельфина, которого обещал подарить сидевшей на берегу Зое, а стоит такая рыбина не меньше тыщи. Приблизившись на расстояние выстрела, я до отказа натянул резинку…

Имя полка, шеф полка, отличие — возвышали дух солдат в бою. В сражении на реке Ниде, в бою под Новым Корчиным, в начале декабря 1914 года, где участвовали 35-ая и 37-ая пехотные дивизии, были взяты многие пленные австрийцы. Они единогласно показали, что наибольшие потери они понесли и наиболее смело их атаковал полк с погонами «с лапками». Так назвали они непонятный им вензель Императора Александра III

Чпок!

— славянское А и III под ним. Это был 145-й пехотный Новочеркасский Императора Александра III полк. То, что он имел Шефа, — был наружно отличен перед другими полками

Что-то больно ударило мне в лоб, я вскинулся: на простыне лежал незрелый орех, а на стволе за окном распластался Ларик:

— в бою подняло дух солдат, сделало их храбрее. Кубанские и Терские казаки в многих полках во всю войну не расставались с алыми и белыми тумаками на черных папахах и с цветными башлыками. Традиции части они ставили выше удобств защитного цвета.

— Хватит дрыхнуть, Юрастый, пошли прошвырнемся!

— Что? Зачем? Ну, ладно — пошли… — согласился я, растерявшись спросонья, хотя никуда идти мне не хотелось, во всем теле ощущалась непонятная дрожь…

В сражении на реке Стоходе, весною 1916 года, 1-му Линейному казачьему генерала Вельяминова полку было приказано увлечь замявшуюся пехоту и заставить ее переправиться через реку Стоход. Линейцы, 2 сотни, под командою Войскового Старшины Улагая, с пулеметной командой есаула Тутова, в черных шапках, с алыми тумаками, в алых развевающихся за спиною башлыках, с командиром сотни, есаулом Лесевицким, на белом коне во главе бросились в конном строю лавами в реку. Германцы ошалели от этого зрелища; наша пехота, прочно залегшая, встала и пошла за казаками. Казаки под обрывом спешились, все такою же яркою, пестрою цепью пешком подошли на триста шагов к германским окопам и пулеметным и ружейным огнем очистили дорогу кинувшейся в штыки зачарованной их алыми башлыками пехоте.

Сев на раскладушке, я стал натягивать треники, ежась как от озноба. Спину саднило, наверное, во сне я сбил простыню и, ворочаясь, терся кожей о грубый брезент раскладушки.

Каждый по себе знает, как хорошо сшитое платье придает человеку самоуверенность и как, наоборот, сознание, что он дурно или несоответственно случаю одет, делает даже самоуверенного робким и застенчивым.

— А где твой вчерашний прикид? — брезгливо спросил мой друг. — В город же идем!

Полковой мундир, являясь вывеской на человеке, определяя всем, кто он, связывает носителя мундира и заставляет человека вести себя так, чтобы не замарать мундира.

В прошлом году он, как и я, бегал в выцветшей майке да стареньких шортах, похожих на отцовские трусы, и ничего, нормально. Теперь Ларик стал настоящим пижоном. Я болезненно пожал плечами, выдвинул из-под кровати чемоданчик, вынул оттуда зеленые техасы с желтой строчкой, абстрактную рубашку с короткими рукавами и мандариновые габровские сандалии — все это купила мне Лида в прошлом году во время памятного похода в «Детский мир», когда она, сговорившись с кудлатой продавщицей, превратила меня из нормального советского мальчика в человекообразного попугая. В минувшем августе мне, к счастью, за весь отпуск ни разу не пришлось надеть на себя этот стиляжий кошмар, он пропутешествовал со мной из Москвы в Афон и обратно в сложенном виде. Разбирая мои шмотки, маман все поняла, расстроилась и раскричалась, мол, за эти замечательные вещи заплачены немалые деньги, которые они с отцом не печатают, зарабатывая героическим трудом, а я расту пустой, как бамбук, и скоро весь этот восхитительный комплект будет мне мал и достанется по наследству брату Сашке, но никто не оценит Лидиного вкуса, так как мода уже изменится.

В журнале «Нива» за 1916 год был напечатан, не помню чей, рассказ под названием «Мундир бесстыдства». В нем описывалось, как офицер, случайно попавший в Петербург в штатском платье, почувствовал себя далеким от полка, от армии, почувствовал, что многое из того, чего он не мог сде лать в мундире, теперь ему позволено. Многое, что было стыдно делать поручику такого-то полка, совсем не стыдно, если он «некто в сером».

«Так ему, вредителю, и надо!» — подумал я, но оставил это соображение при себе.

Улан, идущий в отпуск, надевал шапку с султаном, мундир, продевал этишкет, цеплял тяжелую бренчащую саблю на кожаную портупею. Он не напьется, он не позволит себе дурного поступка, потому что вся эта красивая форма напоминает ему везде, что он — улан Ея Величества. И тот же улан в защитной рубахе с защитными погонами в серой шапке, слившийся с толпою, не чувствует этого сдерживающего и возвышающего значения формы. Ему ничего не стыдно.

Ссориться с Лидой не хотелось. Во-первых, я соскучился. Во-вторых, за время моего отсутствия в аквариуме сдохла, заикрившись, самка петушка, поэтому надо срочно ехать на Птичий рынок восполнять утрату, а без денег там делать нечего. Вообще-то, я считаю, десять процентов родительской зарплаты надо каждый месяц автоматически по бухгалтерской ведомости выдавать детям на карманные расходы. А что? Удерживают же из получки за бездетность — и ничего, никто не возмущается. Лишь из финансово независимого ребенка может со временем вырасти гармоническая личность светлого будущего. Но пока о таком мудром декрете можно только мечтать, поэтому я придал голосу особую интонацию, с которой в фильмах озорники, вставшие на путь исправления, признают перед коллективом свои ошибки:

С полковым мундиром почти всегда связаны и полковые традиции. Полковые традиции — это неписаный устав части, это никем не утвержденное дополнение к форменной одежде, являющееся духовным мостом к славному подвигу дедов, к былой походно-боевой жизни, к торжественному сиянию прошлого. Это то, что возвышает душу человека и в решительный смертельный час помогает ему победить страх смерти.

— Знаешь, мамочка, мне было жалко их занашивать… Они такие красивые!

— Правда? — Она от неожиданности села на диван и прослезилась. — Какой же ты бережливый, сынок! Прямо как я. Знаешь, у меня тоже в детстве было платье, такое роскошное, что жалко носить. Валька страшно завидовала, выпрашивала, но я не поддавалась. Я это платье в эвакуации в теплушке забыла. Так потом плакала, так убивалась, а твоя тетка злорадствовала, мол, ни себе, ни людям…

Поют Елизаветградские великой княжны Ольги Николаевны гусары:

В этом году, укладывая мой скарб, маман взяла с меня слово, что я не буду беречь обновки, из которых стремительно вырастаю. Я обещал и получил на карманные расходы трешник. По рублю, как всегда, дали бабушка Маня и бабушка Аня. Да еще из щели Сашкиной свиньи-копилки удалось вытрясти немного серебра. Я этим регулярно занимаюсь, но поскольку мой скаредный братец каждый вечер, вернувшись из детского сада, имеет привычку проверять сохранность своих накоплений, гремя над ухом гипсовой чушкой, я всегда умерен в заимствованиях, а исчезновение нескольких гривенников на слух не определишь.

Итак, я быстро оделся, но столкнулся с проблемой: абстрактная рубашка, в самом деле, стала мне коротковата, и чтобы заправить ее в техасы, надо было их задрать повыше, но тогда открывались щиколотки, как у Жака Паганеля, да и мандариновые сандалии тоже слегка жали, а раньше болтались на ногах. Ничего, разносятся! Я с силой одернул рубашку и снова почувствовал жжение в плечах. Все-таки синтетика! Нацепив на нос темные шпионские очки, я порадовался, что не забыл их дома в суматохе сборов, как год назад. Они придавали моему лицу недостающую загадочность. Ларик с ветки одобрительно зацокал языком и спрыгнул на землю. Я, стараясь не шуметь, двинулся к выходу.



Так держите имя Ольги,
Белый ментик и штандарт!



— Ты куда? — спросил из-под газеты Башашкин.

— Прошвырнемся.

От традиции надо отличать моду. Если традиции части надо всячески поддерживать и сохранять, то с модою надо бороться. Мода, — эти фуражки прусского образца, эти английские френчи при Русских шароварах, эти похожие на юбки бриджи и галифе, — создается шапочниками и портными, культивируется героями тыла, паркетными шаркунами, бегающими от строя. Мода может, по истине, стать «нравственной заразой» в полку и гарнизоне. Традиция соединяет людей части в дружное братство, мода разъединяет людей, вызывая зависть и насмешки. Лучшее средство бороться с модой — дать войскам форму одежды и удобную, и красивую, которая сама по себе так хороша, что не вызывает желания вносить в нее исправления и изменения, желания вносить в нее исправления и изменения.

— Недолго! Купи мне «Советский спорт», если есть.

— Они же выписывают.

— Выписывали. Теперь лимит.

Воспитание армии в атеистическом государстве. Воспитание «красной» армии

— Хорошо.

Я спускался по бетонной лестнице без перил, слегка выпендриваясь и подражая Кеше из «Бриллиантовой руки», когда он демонстрировал в Доме моды брюки, так и не превратив их в шорты легким движением руки.

Чем выше идеалы, за которые борется армия, тем доблестнее ведет она себя на войне. Из примеров великих Русских полководцев, Петра и Суворова, из всего быта старой Императорской Армии мы видели, что она боролась за великие невесомые лозунги, лозунги души, а не тела — «за веру, царя и отечество».

— Ну вот, теперь есть на что посмотреть! — воскликнул юный князь, ожидавший меня внизу.

Сам он был одет в белые жеваные брюки, туфли-плетенки без задников и черную с погончиками ковбойку, расстегнутую на груди так, чтобы была видна крабовая клешня, висевшая на анодированной цепочке. Суликошвили-младший еще раз придирчиво осмотрел меня с ног до головы.

Как и чем побудит солдата победить страх смерти государство, отказавшееся от Бога, государство, состоящее из людей, не верующих ни в Бога, ни в вечную загробную жизнь? Такому государству остается лишь опереться на любовь к Родине и на необходимость жертвовать собою во имя ее. Так во Франции — «Honneur et patrie» — «честь и отечество», — стоящие на французских знаменах, являются главными возбудителями чувства воинского долга.

— Класс, прямо как интурист с Пицунды! Клевые очки! — оценил мой друг, за год ставший заядлым модником. — Откуда?

— Купил.

— Где?

Но, когда началась великая война, когда перед миллионами призванных на защиту Родины и ее чести запасных встал страшный призрак смерти, заглохшие, забытые и запыленные храмы наполнились. Люди на папертях стояли на коленях, ожидая благословения священника. Люди, с детства не бывшие в церкви, жаждали исповеди и причастия. Аббаты и кюре, призванные в ряды армии рядовыми солдатами, по требованию полков исполняли обряды над умирающими, хоронили умерших, а для живых служили мессы. Сама жизнь внесла поправку в то, что было упущено. Люди, готовившиеся к смерти, жаждали услышать великое слово о том, что смерти нет и что смерть тела за Родину дает бессмертие души. В эти годы войны не говорили, что быть священником sale metier — грязное ремесло. Но, напротив, жаждали молитвы и утешения…

— В «Березке», — зачем-то соврал я.

— А как ты попал туда? Без чеков не пускают.

— У моего одноклассника кое-кто за границей вкалывает, — ответил я: у Сереги Воропаева дядя и вправду трудился в Египте на строительстве плотины.

В государстве, отрицающем не только Бога, но и идею Родины, каким является Советская республика, совсем не остается моральных средств влиять на солдата. Вот что пишет в июле 1927 года, человек, близко наблюдавший жизнь красной армии:

— И что с того?

— Он мне проспорил.

«Дисциплина есть, но она поддерживается не любовью к службе, не гордостью защитников революции и демократии с прибавлением всей малопонятной красной словесности, а только страхом перед репрессиями и ссылкой, которая теперь часто применяется. Полная индифферентность к своим обязанностям, а подчас и предательское к ним отношение с точки зрения служебных требований царят среди рядовых красноармейцев, и ясно, что никакая определенно коммунистическая идея за или против войны не расшевелит их на активность.»

— Ну тогда пошли, валютчик!

Красноармейская памятка учит:

«— Долой любовь к ближнему, нам нужна ненависть. Мы должны уметь ненавидеть. Только этой ценой мы завоюем вселенную.

12. «Нет рассудительных людей в 17 лет…»

На крыльце избушки сидели рядком Неля, Батурина и Нинон, вернувшаяся с работы. Они совещались. Хозяйка горячо убеждала в чем-то свою жиличку, а та недоверчиво качала головой и механически поглаживала себя по облысевшим голеням. Глаза у нее были мокрые, лицо опухшее, а нос красный. После рыданий даже самая красивая и молодая женщина выглядит неважно, а уж официантка в свои преклонные тридцать лет и подавно.

— Религия и коммунизм несовместимы ни в теории, ни на практике.

— Тетя Валя, мы погуляем? — спросил я, стараясь придать голосу максимальную независимость.

— Недолго, — разрешила она

— Мы ненавидим христиан. Даже лучшие из них должны рассматриваться, как наши худшие враги. Они проповедуют любовь к ближнему и милосердие, что против наших коммунистических принципов. Христианская любовь есть помеха развитию революции.

— Парни, только без глупостей! — строго крикнула казачка.

— Мы покончили с земными царями, займемся теперь царями небес…»

Что именно имелось в виду, я так и не понял, но про себя подумал: еще прошлым летом она называла нас мальчиками или пацанами и ругала сына за «карманный биллиард». В этом году дурная привычка у него почти исчезла вместе с астмой, а ведь прежде, отпуская нас побегать, Нинон сурово спрашивала: «Шалопут, где твой чертов ингалятор? Задохнешься — прибью!» Эта угроза всегда приводила меня в недоумение: если человек погибнет от удушья, зачем его потом еще и прибивать?

— Ты слышал, варнак? Без глупостей!

— Вай! Не кипишуй, женщина! — по-отцовски воздел руки юный князь. — Что мы, дети-мети? Только пройдемся туда-сюда, посмотрим, что почем…

— Я тебе повыстебываюсь, паршивец! Я тебе покажу «женщину», мингрел недоделанный! — разозлилась мать и, обернувшись к Неле, добавила с гневом: — Вот, посмотри на меня: родишь, намучаешься, пока вырастишь, а он тебе потом: «Не кипишуй, женщина!» Тьфу! Пошел с глаз долой!

— Уходим через Сундуков, — шепнул мне струхнувший Ларик и потащил в мандариновую чащу на соседскую половину.

— Зачем?

— На чувих посмотрим.

— На каких?

— На сестер Бэрри. Там есть за что подержаться!

На высокой открытой веранде Сундукянов шел пир. Низкий столик ломился от бутылок и закусок, кровавой раной зиял огромный арбуз, обложенный кистями янтарного и черного винограда, спелый инжир на блюде напоминал по форме огромные блекло-фиолетовые капли. Из-под вороха кинзы, укропа и базилика, как из зеленой тучи, выглядывал бледный полумесяц сыра сулугуни.

В плетеном кресле развалился Петр Агеевич. Борта полосатый пижамы разошлись, и на волосатой груди сверкал золотой крест. Перед снабженцем стояла большая миска, судя по чесночному запаху, там был наваристый хаш, которым в запойный период своей жизни часто лечился спозаранку Башашкин, а варила спасительную похлебку Машико, за что дядя Юра звал ее «Машахаша». С утра безжизненный, Добрюха воспрянул, на багровом потном лице играла блаженная улыбка, а тугой живот мерно вздымался.

Рядом с ними, выпрямив спины, как учительницы, сидели две загорелые брюнетки, у одной волосы были собраны в пучок, вроде фиги, а у другой прическа напоминала кудельки черной болонки. На обеих красовались шелковые китайские халатики, туго перетянутые в талии, — голубой и красный. Тут я понял, почему девушек прозвали «сестрами Бэрри». Фотографию знаменитых певиц я видел в журнале «Америка», его выписывает по блату сосед Батуриных Алик — директор вагона-ресторана. Кроме того, дядя Юра нередко ставит на магнитофоне «Комета» катушку с песнями этого дуэта, очень популярного в мире чистогана. Чаще всего «Тум, балалайка, шпиль, балалайка!» или жалостную песню про бедных детей, зарабатывающих на пропитание продажей папирос вразнос. Если в этот момент в комнату заглядывал веселый Алька с предложением «вздрогнуть», он, хитро кивнув на вращающиеся бобины, обычно спрашивал:

— Ну что, безродный космополит, еврейские страдания слушаешь? Нет чтобы «Дубинушку» покрутить или «Смело, товарищи, в ногу!». И куда только твой замполит смотрит? Ладно, Батурман, пошли на угол!

На углу улицы Богдана Хмельницкого и Большого Комсомольского переулка был гастроном с винным отделом, а поскольку напротив расположен ЦК ВЛКСМ, то ассортимент там держали, как уверял дядя Юра, правительственный.

Так вот, эти две отдыхающие дамы удивительно смахивали на сестер Бэрри и, возможно, сознательно поддерживали сходство. Когда мы с другом появились на дорожке, они как раз чокались с ожившим снабженцем, держа бокалы пенного шампанского в тонких пальцах с длинными ногтями, покрашенными в перламутровый цвет.

— Будьте здоровы, Петр Агеевич! За неожиданное знакомство! — кукольным голосом произнесла кудрявая сестричка в красном.

— Обоюдно, Римма Вениаминовна! «Нас случай свел, и звался он судьбою!» — завывая, как поэт, ответил Добрюха и потянулся к ним рюмкой с более серьезным напитком, ведь хаш обладает целительными свойствами только в сочетании с водкой. Так, по крайней мере, уверяет Башашкин.

Сбоку от пирующих пристроился Мишаня, он жадно питался, как всегда, набив до отказа рот и озираясь в страхе, что его прогонят или отберут харч. Из «соньки», стоящей на полу в опасной близости к краю веранды, лился ванильный голос:



Не бродяги, не пропойцы,
За столом семи морей
Вы пропойте, вы пропойте
Славу женщине моей!
Вы в глаза ее взгляните,
Как в спасение свое,
Вы сравните, вы сравните
С близким берегом ее…



— О, попутчик! — воскликнул, увидев меня, труженик Центросоюза. — Как жизнь молодая?

— Нормально.

— Присоединяйтесь к нам, юноши!

— Не надо, Петр Агеевич, портить молодежь! — томно предостерегла гладко причесанная сестра в голубом халатике, игриво покачивая лазурной плетеной босоножкой, висевшей на миниатюрной ступне.

Ноготки на ногах были тоже перламутровые. Такой дотошной верности избранному цвету мне еще видеть у женщин не приходилось.

— Инна Борисовна, к порокам надо привыкать с отрочества.

— Спасибо, у нас дела… — вежливо ответил я.

— Знаем мы ваши дела! Судя по экипировке, отправляетесь на поиск приключений? Хорошее дело! — засмеялся снабженец. — Попутного ветра!

— Очень милые, стильные мальчики! — согласилась сестра в карминных босоножках, из которых выглядывали ровные пальчики с алым педикюром.

— Римма Вениаминовна, «нет рассудительных людей в семнадцать лет среди шлифующих усердно эспланаду!» — снова продекламировал наш начитанный попутчик.

— Это Пастернак? — живо спросила сестра Бэрри, закидывая ногу на ногу так, что голубой халатик недопустимо распахнулся.

— Нет, Инна Борисовна, это — Рембо!

— А что такое эспланада? — уточнила другая.

— Французский бульвар, Римма Вениаминовна.

— Ах, снова хочу в Париж! — широко улыбнулась она, стараясь показать все свои отменные зубы.

— Вы там уже были? — вскинул брови Добрюха.