– Что? – удивленно переспросила Розалия, но из трубки уже неслись сигналы отбоя.
– Что он сказал? – спросила Ксения, которая хоть и прислушивалась, но не смогла полностью уловить разговор.
– Опять какой-то бред, – Розалия Степановна пошатнулась и выронила телефон.
– Но все же?
– Слушайте, небеса, и внемли, земля. Следуйте… то есть не следуйте за серебром и златом…
– Так следуйте или не следуйте?
– Не следуйте. Вот что он сказал: «Если серебро и злато следуют на юг – идите на север. Если серебро и злато идут на восток – следуйте на запад, и будет вам благо, когда увидите столб… точнее, столп, подпирающий небо». Ты что-нибудь понимаешь?
– Должно быть, снова из Книги Исайи.
– Ну, и что это значит?
Ксения задумалась. Наконец лицо ее просветлело, и она уверенно сказала:
– Я думаю, вот что это значит. Серебро и злато – это деньги, по крайней мере, во времена пророков бумажных денег точно не было.
– И что это значит? – нетерпеливо перебила ее Розалия.
– Похититель велел нам не следовать за деньгами, точнее – следовать в обратную сторону. Если деньги едут на юг – нам нужно ехать на север, если деньги на восток – нам нужно двигаться на запад. А ваши деньги поехали по нижней дороге направо, то есть на запад. Значит, нам нужно спуститься на ту дорогу, но ехать по ней в обратную сторону, на восток, пока мы не увидим какой-то высокий столб. Точнее, столп – хотя я не очень понимаю разницу.
– О господи! Наверное, ты права… так поехали быстрее! Мы теряем время!
Они снова сели в машину и поехали вперед, до ближайшей развязки, по которой попали на нижнюю дорогу. По ней они поехали на восток – в сторону, противоположную той, куда уехала машина с деньгами.
Хотя Ксении это не нравилось, и она подозревала, что похититель водит их за нос. Но Розалия Степановна была в таком состоянии, что она всерьез опасалась за здоровье пожилой женщины.
– Лена… – бормотала та, скорчившись на сиденье и ломая руки. – Дочка, где ты? Что они с тобой сделали?
И у Ксении язык не повернулся сказать, что Елены, вполне возможно, уже нет в живых. Огромный процент случаев, когда похитители просто убивают жертву, получив деньги, так безопаснее.
Нет, ну какая же скотина этот похититель, ведь он нарочно сделал так, чтобы они опоздали! Ну да, на одной дороге брошенная фура, на другой – поваленное дерево. Ксения очень не любила такие совпадения.
Так они проехали в темноте километров шесть, когда Ксения ударила по тормозам и сказала своей спутнице:
– Смотрите, должно быть, это и есть тот столп, о котором говорил похититель.
Действительно, справа, метрах в пятидесяти от дороги, виднелась металлическая вышка мобильной связи.
– Чем не столп? Во всяком случае, ничего более подходящего я не вижу.
Женщины выбрались из машины.
Розалия Степановна бросилась к обочине, но Ксения придержала ее за плечо:
– Подождите меня здесь. Я сама схожу и посмотрю, что там.
– Но я хочу… может быть, там Лена…
– Не думаю. Боюсь, что похититель играет с нами. И если вы увязнете в глине или, не дай бог, сломаете ногу – мне будет очень трудно вытаскивать вас оттуда. И пользы от этого не будет никакой.
Розалия неохотно согласилась с ней и осталась около машины, Ксения же пошла к вышке, освещая ухабистую землю перед собой мобильным телефоном.
Поле и правда было труднопроходимым, и Ксения с трудом добралась до вышки и осмотрела ее.
Снизу к одной из опор был приклеен скотчем какой-то пакет. Ксения взяла его и вернулась к машине.
– Ну, что там? – взволнованно спросила Розалия Степановна.
Ксения разорвала пакет и достала из него мобильный телефон – точно такой же, как тот, что лежал за ограждением моста.
И этот телефон тут же зазвонил.
Розалия Степановна нетерпеливо схватила телефон, едва не выронив его в грязь, поднесла к уху и выпалила:
– Лена! Где Лена?
– Ищите, и обрящете! – ответил ледяной, безжизненный голос из трубки.
– Сколько можно издеваться надо мной? Я заплатила вам! Заплатила, сколько вы сказали! Что еще вам нужно? Верните мне дочь! Верните Лену немедленно! Где она?
– Идите за звездой, и найдете того, кто был обетован. Как было предсказано многие века назад, звезда укажет вам путь во тьме! И спеши, если хочешь успеть вовремя!
– Какая звезда?
Но голос уже затих.
Розалия растерянно уставилась в темноту, как будто и правда надеялась увидеть путеводную звезду, которая приведет ее к дочери. Однако небо было затянуто тучами.
Ксения осторожно взяла телефон у нее из руки и взглянула на экран. На нем высветилась карта навигатора, и на этой карте, к востоку от того места, где они находились, мигала яркая точка.
– Вот та звезда, о которой он говорил! – проговорила девушка. – И нам нужно поспешить!
Женщины сели в машину и поехали вперед по той же дороге – на восток, вслед за мерцающим на экране сигналом.
Казалось бы, чем ближе они подъезжали к источнику сигнала – тем ярче он должен был становиться, однако происходило обратное: с каждой минутой, с каждым километром, который они проезжали, мерцающий на дисплее телефона огонек хотя и приближался, однако становился все бледнее и бледнее.
Ксению это очень беспокоило, но она ничего не говорила своей спутнице – та и без того была на пределе, можно сказать – на грани нервного срыва. Теперь она уже не разговаривала с дочерью, она застыла на сиденье, глядя вперед на дорогу невидящими глазами.
Так они проехали примерно десять километров.
Огонек на экране был уже почти не виден, он слабо пульсировал, как будто едва бьющееся сердце умирающего человека, и вдруг дорога свернула немного влево, как бы огибая источник сигнала.
Ксения затормозила – теперь тускло мерцающий огонек был не впереди, а справа от дороги, причем очень близко.
Ксения выскочила из машины и вгляделась в темноту.
Справа от дороги земля плавно уходила под уклон, и в конце этого склона в темноте мерцало тусклое зеркало – круглое лесное озеро в оправе камышей. К этому озеру сбегала пологая тропинка, и Ксения побежала по ней, сжимая в руке телефон, на котором все еще мерцал едва заметный огонек.
Розалия Степановна устремилась было следом, но задержалась на спуске.
Через минуту Ксения остановилась у кромки воды и вгляделась в темноту.
Метрах в пятидесяти от берега на волнах что-то чуть заметно покачивалось.
Ксения пригляделась – и поняла, что это – лодка, борта которой едва выступают из воды.
А потом она поняла, что с каждой секундой эта лодка погружается все глубже и глубже и вот-вот совсем уйдет под воду…
Раздумывать было некогда.
Ксения бросилась в озеро, не раздеваясь, только сбросив на ходу ботинки и куртку.
Ледяная осенняя вода обожгла ее, от холода перехватило дыхание, но Ксения справилась с судорогой и поплыла к лодке.
Она чувствовала, что надолго ее не хватит, но старалась не думать об этом, а гребла и гребла, пока не ухватилась рукой за борт лодки, едва выступающий из воды.
Она перегнулась через борт и увидела, что лодка уже почти до краев наполнена водой, а в этой воде лежит молодая женщина с закрытыми глазами. Елена, кто же еще…
Она поняла, что произошло.
Похититель положил свою жертву в лодку и проткнул ее дно, чтобы лодка медленно, но неотвратимо наполнялась водой. Если бы они не успели, если бы протянули еще несколько минут – лодка утонула бы и Елена погибла, утонула в ночном озере…
Ну какая же сволочь этот Исайя, просто садист!
Ксения ухватилась одной рукой за борт лодки, а другой принялась подгребать к берегу. Силы ее были уже на исходе, мертвенный холод проник в каждую клеточку тела – но она гребла и гребла, войдя в какой-то транс. Лодка наполнилась почти до краев, Ксения следила только, чтобы голова Елены находилась над водой.
Она уже почти не чувствовала своего тела, в глазах начало темнеть, перед ними поплыли радужные круги – и в этот миг кто-то схватил ее за плечо и вместе с лодкой подтянул к берегу.
Ксения подняла глаза и увидела, что Розалия Степановна вошла в воду по колено и тянет ее на сушу.
Значит, здесь уже мелко…
Ксения с трудом поднялась на ноги, вдвоем с Розалией они подтащили лодку так близко к берегу, как смогли, а потом на пределе сил вытащили из нее бесчувственное тело Елены.
Розалия Степановна прижала ее к себе и запричитала:
– Бедная моя девочка! Лена, Лена, очнись! Я здесь! Доченька, не оставляй меня!
– По… погодите! – с трудом проговорила Ксения, у которой от холода зуб на зуб не попадал. – Ну-нужно ее немедленно ра-раздеть и растереть, а то она умрет от пере… переохлаждения!
Сама она тоже, трясясь от озноба, торопливо стаскивала с себя мокрую одежду.
Надо отдать должное Розалии Степановне, приступ паники у нее прошел быстро, она тут же собралась и стала раздевать Елену.
Мокрую одежду бросили тут же, на берегу. Из сухого у Ксении осталась куртка и ботинки. Куртку она отдала Елене, сама же нашла в багажнике плед и старый спортивный костюм, который водитель надевал, когда пылесосил салон машины.
Валялись там еще шерстяные носки с драными пятками, которые тоже надели на Елену.
Затем все трое залезли в машину, и Ксения включила на максимум печку.
Скоро в машине стало невозможно дышать, но Ксению все еще бил озноб. Розалия Степановна тем временем растерла дочь остро пахнущей жидкостью из фляжки, которую на всякий случай взяла с собой, и завернула ее в плед, который лежал в багажнике.
Его поймали с поличным. Окровавленный нож, кривой и острый, был у него в руке, и он его бросил, когда его схватили цепкие руки солдат, толпа нависла над ним и выволокла на широкую площадь, освещенную электрическим фонарем.
– Что это? – Ксения повела носом. – Водка?
Убийца солдата, метким и ловким ударом большого кривого ножа распоровший ему живот, оказался невысоким, коренастым человеком, сильным, — трое рослых солдат едва могли его удержать, когда он вырывался, — мускулистым и ловким. Темное, загорелое и грязное лицо имело небольшие черные усы и черную бородку, волосы
– Настоянная на калгане. Еще бабушка моя так делала, считала, что от всех болезней помогает. Выпей, а то простудишься!
были коротко острижены, и глаза, чуть косые, горели недобрым огнем. Он одет был в старую солдатскую шинель и папаху искусственного барашка.
Ксения выпила большой глоток коричневой крепчайшей жидкости, немного влила в рот Елене.
На шум драки, на крики толпы прибежал с вокзала наряд красной гвардии и матросов и плотною черною стеною окружил пойманного.
Елена поперхнулась, застонала и открыла глаза.
– Мама? – пролепетала она удивленно. – Где я?
Пойманный знал, что его сейчас разорвут на части, или, в лучшем случае, расстреляют, но он был совершенно спокоен. Только дыхание после борьбы было неровное.
– Не волнуйся, теперь все будет хорошо.
– А… Артем?
И бывалые, видавшие виды матросы, и столичная красная гвардия, опытные в расстрелах и казнях, и видавшие не раз казнимых были удивлены, что ни лицо этого солдата не побледнело, ни глаза не потухли, ни сам он не обмяк, хотя приговор над ним уже был произнесен солдатскою толпою и он знал этот приговор: — «расстрелять!» Да иначе и быть не могло. Он убил ночью сонного товарища. Зачем? Конечно для того, чтобы ограбить. Убитый был ценный партийный работник, неутомимо ведший агитацию среди солдат по поводу демократизации армии, введения выборного начала, человек с тупою непреклонностью крестьянина проповедовавший ненависть к офицерам и необходимость их истребить на «Еремеевской» ночи. У такого человека должны были быть деньги, полученные от партии. И этого опытного агитатора кривым и острым ножом во сне поразил этот маленький крепкий солдат.
– Отдохни, мы поговорим потом, – Розалия Степановна сказала это ласково, но твердо.
Елена снова закрыла глаза. Теперь она просто спала.
Дело ясное, не требующее суда — расстрелять!
У костюма водителя было только одно хорошее свойство: он был сухой. Но грязноватый, пахнул машинным маслом и застарелым мужским потом. Было очень противно чувствовать его голым телом, тем не менее Ксения села за руль и поехала обратно к шоссе.
Но уж слишком был спокоен и не бессознательно тупо, а разумно спокоен, обреченный на казнь, чтобы не обратить на себя внимания опытных палачей.
Она надеялась, что поздно ночью им не попадется дорожная полиция – от нее здорово разило водкой на калгане.
Маленькими, умными, проницательными глазами осматривал он матросов и красную гвардию, теснившуюся вокруг него с винтовками в руках, и как будто хотел что-то сказать.
Елена спала на заднем сиденье, голова ее лежала на коленях матери.
— Товарищ, — обратился к нему худой, безбородый и безусый матрос с испитым лицом уличного хулигана, — как же это вы своего товарища солдата?.. А??. Зачем же это… Грабить!
– Слава богу, она спасена! – проговорила Розалия Степановна. – Все позади!
— Нет, не грабить, — спокойно ответил пойманный. — Я никого никогда не ограбил.
– Так-то оно так, – отозвалась Ксения, вглядываясь в дорогу.
— Ладно. Так зачем же убили?
– Тебя что-то волнует, деточка? – забеспокоилась Розалия. – Кстати, хочу сказать, что признательна тебе за все, что ты сделала. Больше, чем признательна… ведь Лена – это все, что у меня есть. Хоть она глупа, своенравна и упряма, как сто ослов, – это моя единственная дочь.
— Это месть.
– Я понимаю, – Ксения поерзала, потому что костюм жутко натирал все тело.
— Вы его знали?
– Но все же, что тебя беспокоит?
— Нет, я его не знал. Сегодня первый раз увидал.
– Меня беспокоит, зачем он нас отвлекал, зачем отправил нас к этому озеру. Ведь деньги он уже получил…
— Ишь ты, — раздались голоса в толпе. — Ты, брат, зубы-то не заговаривай, не болят. Стройся к рассчету. Расстрелять!.. Чего попусту возиться — убил своего товарища — расстрелять и только.
– Ну, не знаю… может быть, он просто садист… ему доставляет удовольствие мучить людей.
Глухо волновалась толпа Метались в сумраке ночи худые косматые руки, пальцы, сжатые в кулаки, мрачные тупые глаза бросали недобрые косые взгляды, надеяться на помилование было невозможно, смерть уже нацелилась в него и готова была схватить его когтистыми руками, а он стоял все так же величаво спокойный. Даже руки сложил на груди.
– Может быть… я тоже так подумала, но… – отозвалась Ксения, но в ее голосе не было уверенности.
— Я мщу не ему одному. Я его не знаю, я мщу всем солдатам. И этот не первый, — сказал он, когда на минуту стихли крики.
– Вот хорошо, что я не стала с ним договариваться насчет Артема, – шепотом сказала Розалия Степановна, оглянувшись на дочь. – Хотела, чтобы они меня от него избавили навсегда. Но удержалась.
Дело принимало особый оборот. Вина усугублялась, казнь грозила стать не простым расстрелом; возмущенная толпа могла начать избивать его, медленно приближая смерть, увеличивая мучения, а он шел на это. Шел, и все-таки был спокоен.
– И правильно сделали, с такими людьми договариваться ни о чем нельзя, – согласилась Ксения, – вы это уже поняли.
Коренастый матрос, в фуражке с козырьком на затылке и в хорошо сшитом черном бушлате, с большим лицом, бледным, измученным, на котором умно смотрели глаза, не то офицер, не то боцман вышел из толпы и медленно спросил:
Она прибавила скорость, и скоро машина выехала на Выборгское шоссе и помчалась к городу.
— Так это не первый, кого вы убиваете? А который?
Минут через двадцать они уже были в Шувалове, ехали по дороге вдоль ночного озера, еще несколько минут – и впереди показался дом Розалии Степановны…
— Восьмидесятый, — невозмутимым тоном ответил пойманный.
В доме не горело ни одно окно.
Ахнула толпа и, теснее сгрудившись, придвинулась почти вплотную к этому солдату. Цифра поразила и ее, привычную ко всяким зверствам.
– Странно… я думала, что Степан ждет нас… – проговорила Розалия. – Видимо, он устал и заснул…
— Тут не место для шуток, — строго сказал человек в боцманской шапке. — Если вы говорите о тех, кого вы убили на войне, это нам не интересно.
– Может быть, и так… – с сомнением протянула Ксения. – Подождите меня в машине, я схожу на разведку…
— Нет, — все так же спокойно, с чуть заметной усмешкой на тонком выразительном лице, проговорил пойманный, — это восьмидесятый русский солдат, которого я убиваю ночью во время сна все одним и тем же метким ударом ножа, открывая ему весь живот.
Она не въехала во двор, а оставила машину на улице и вошла во двор через калитку, стараясь не шуметь. Ключ от калитки был у Розалии Степановны на связке.
Дом казался безжизненной черной массой.
— Он сумасшедший, — пробормотал матрос в фуражке боцмана.
И от этой черной громады исходило смутное ощущение опасности и тревоги.
Что-то было не так, и Ксения твердо знала, что Степан не заснул в ожидании, не такой он человек.
— Все равно, и сумасшедшего расстрелять. Ишь какой выискался сумасшедший! Слышьте, товарищи, восьмидесятого солдата зарезал… Его не то что расстрелять, замучить надо.
Известно, что в таких загородных домах всегда устанавливают датчики движения, которые включают уличное освещение, когда кто-то приближается к дому. Если она подойдет ближе – свет вспыхнет и она окажется на виду как на ладони…
Примолкшая было толпа опять загалдела. Кто-то сзади, стараясь протискаться ближе, прокричал:
Поэтому Ксения не пошла к крыльцу, а обошла дом, прячась за деревьями, и подобралась к задней части особняка.
— Это что же, товарищ, вчера ночью на северном вокзале солдатику живот, значит, распорот, на месте уложен — ваша работа?
Из дома не доносилось ни звука.
— Моя, — отвечал смело пойманный.
Может быть, она ошибается, перестраховывается, напрасно впадает в панику? Может быть, Степан действительно просто заснул, не дождавшись их возвращения?
— Постойте, товарищи, сказывали в трактире Севастьянова позапрошлою ночью тоже солдатик убит. Правда, что ль?
Нет, лучше перестраховаться, чем угодить в ловушку.
— Это я убил. Я говорю вам, что этот — восьмидесятый.
Ксения нашла подвальное окно, осторожно выдавила стекло, запустила руку внутрь, открыла шпингалет и проскользнула внутрь темного дома.
Она оказалась в подвале, где помещался отопительный котел и еще какие-то технические устройства.
Жадная до крови, привычная к убийству толпа матросов и солдат смотрела с любопытством и уважением на человека, отправившего, по его словам, восемьдесят солдат на тот свет ударом ножа. Даже и по их понятиям, даже и в их мозгу, тупом и грубом, эта цифра совершенных злодеяний производила впечатление и интересовала их.
Справа от нее в темноте раздался какой-то глухой булькающий звук. Ксения вздрогнула, замерла…
Ничего не происходило, и она поняла, что это просто заработала отопительная система.
— Антиресно выходит. Товарищи, ну пущай он перед смертью покается, как это он, значит, восемьдесят бедных страдальцев солдатиков уложил. А там мы обсудим, как его за это замучим.
Ксения включила мобильный телефон в режиме фонарика, осмотрелась, нашла лестницу, ведущую наверх, в жилую часть дома, поднялась по ней.
Хмурая теплая ночь стояла над городом. Весь город спал, и только эта черная толпа глухо волновалась и, тяжело дыша, наваливаясь друг на друга, стараясь рассмотреть поближе этого замечательного человека, тискала друг друга и жила сладострастным ожиданием страшной пытки и казни.
При этом она ставила ногу на край ступени – так деревянная лестница меньше скрипит.
— Прежде всего скажите мне, кто вы такой? — спросил боцман. Пойманный ответил не сразу. Он задумался, опустив на минуту на грудь свою сухую породистую голову, потом поднял ее и, гордо оглянув толпу, сказал:
Осторожно открыв дверь, выскользнула в коридор первого этажа.
— Я мог бы соврать. Назвать любое имя. Документ у меня чужой, солдатский. Того, первого, которого я зарезал, под чьим именем я живу, но я не хочу этого. Пусть перед смертью солдатчина знает правду.
В темноте дом Розалии Степановны выглядел незнакомым и опасным. Ксения бесшумно, как тень, прошла по коридору, восстановив в голове план дома, подошла к гостиной, осторожно заглянула в нее.
Он сделал паузу. Напряженно пожирая его глазами, тяжело дыша прямо ему в лицо, теснились вокруг матросы и рабочие-красногвардейцы.
Плотные шторы на окнах были отдернуты, и в окна проникал слабый, призрачный свет. В этом свете смутно проступали стол, буфет, несколько стульев и кресел. Над спинкой одного из кресел просматривалась голова человека.
Властным огоньком, привыкшим повелевать и покорять своей доле людей, оглянул пойманный толпу и спокойно и раздельно, громко и отчетливо, выговаривая каждое слово, произнес:
Должно быть, это Степан…
— Я штабс-капитан Константин Петрович Кусков, офицер…
Он все же заснул, сидя в кресле…
Но почему он сидел в полной темноте?
Взрыв негодования не дал ему договорить. Опять заметались в воздухе руки, то сжатые в кулаки, то потрясающие оружием, и опять раздались жесткие выкрики:
Ксения сделала осторожный шаг вперед, еще один…
Степан не шелохнулся.
— Офицер!.. Ах ты… Это, товарищи, расстрелять его мало!.. Надоть убить так, чтобы памятно было… своего брата солдата туда-сюда, еще и помиловать можно, потому мало ли ежели затмение разума, или темнота наша, а то офицер!.. Образованный!..
Еще шаг…
— Нет, товарищи, пусть он раньше докажет, за что он так притеснял… Этакое убийство.
Врожденное чувство опасности говорило ей, что со Степаном что-то не так.
Голоса снова стихли. Жажда услышать что-то страшное, выходящее из ряда вон, заставила людей умолкнуть и слушать этого спокойного человека.
Ксения, может быть, впервые в жизни пожалела, что никогда не носит при себе оружия. У нее был принцип – по возможности обходиться без насилия, но в крайнем случае действовать только голыми руками. Ну, или ногами.
Еще один шаг…
— Рассказывайте, что же заставило вас уничтожить такую массу солдат? — спросил боцман.
Человек в кресле чуть заметно пошевелился и издал какой-то странный, приглушенный, полузадушенный звук.
Это было похоже на…
— Извольте… Три месяца тому назад наш полк сошел самовольно с позиции и был отведен в резерв в город Энск, мой родной город, где у меня жила семья: старуха мать, молодая жена и трое детей. Семью я с начала войны три с лишним года не видал. Мучительно было стыдно возвращаться домой без победы, самовольно, как дезертиры. Мы, офицеры, пробовали уломать солдат, отговорить их делать это, но полком уже правил самозванный комитет и сделать что-либо было невозможно. Офицеров не слушали — их оскорбляли…
Додумать Ксения не успела.
В комнате внезапно вспыхнул свет, после глубокой темноты показавшийся ей ослепительным.
Ксения наполовину опустила веки, чтобы не ослепнуть от этого света, – и сквозь ресницы разглядела, во-первых, человека в кресле – это действительно был Степан, он был не просто связан, а плотно опутан веревкой, как мумия. Во рту у него был кляп, из-за которого он и мычал так в темноте, глаза широко открыты, и смотрели они с ужасом на что-то или на кого-то, кто находился за спиной у Ксении.
Ксения резко развернулась, чтобы увидеть, на кого он смотрит.
— Известно, у них завсегда солдаты виноваты. Их послушать, так и в том, что войну проиграли, солдат виноват один, — раздалось из толпы.
Хотя она уже понимала, что опоздала, что, раз он включил свет в гостиной – значит, держит ситуацию под контролем, а ее – на мушке своего пистолета.
— Постойте, товарищи, дайте слушать.
И снова, второй раз за последнюю минуту, Ксения пожалела, что не носит оружия.
— А вы, товарищ, будьте короче.
Хотя сейчас оно бы ей не помогло.
– Кто же ты такая? – прозвучал холодный, бесстрастный голос.
— Хорошо. Я вас не задержу. В Энске произошли беспорядки. Убили командира полка, почти всех офицеров. Ворвались в мою квартиру Искали пулемета. На моих глазах убили мою мать. Потом меня схватили и держали за руки, а над моей женой надругались до тех пор, пока она не умерла в объятиях злодеев. То же сделали с моею двенадцатилетнею дочерью, а сына восьми лет и дочь четырех убили, разрубили на куски. После этого меня отпустили. Сказали: смотри и помни солдатскую школу… И я запомнил. Наш полк разошелся, и найти злодеев я не мог. И я поклялся отомстить всем тем солдатам, которые смущают душу солдатскую. Я переоделся в солдатскую шинель, купил острый кинжал и пошел странствовать по рынкам, где продавали солдаты казенное обмундирование, по вокзалам, где шатались дезертиры, по притонам. Я толпился с солдатами на митингах и всюду и везде слушал агитаторов. И когда я слышал призывы к бунту к братанию на фронте, к убийству начальников, я не отставал от этого человека. И в эту ли, в другую ночь, на вокзале среди множества спящих людей, в ночлежном доме, на этапе, в притоне я настигал его спящим и неизменно ловким ударом творил свою кровавую месть. Я научился делать это так быстро, так ловко, что иногда проделывал это в большом, плохо освещенном зале железнодорожного вокзала тогда, когда по вокзалу ходили люди. Я ждал только, чтобы ближайшие заснули. Я постановил уничтожить восемьдесят человек, потому что восемьдесят было тех, которые взволновали наш полк, творили убийства и насилия. Я не боялся быть схваченным, потому что, что для меня смерть? Ничто. Что для меня мучения, когда я вспомню муки моей жены и дочери, свои муки? Я жажду мучений тела. Они дадут мне блаженство и искупление… Я хотел только одного, выполнить цифру. Убить восемьдесят. И до сегодняшнего дня я берегся и был осторожен. Сегодня этот был восьмидесятый и я мог позволить себе маленькую роскошь — подойти и убить спящего на глазах у его бодрствующих товарищей… И я мог бы уйти… Меня боялись. Но я бросил нож. И теперь я жду смерти… Жду мучений… Я жажду смерти… Я мечтаю о спасительной боли мучений…
Тот же голос, который раздавался до того из телефонной трубки.
Тяжелое молчание и прерывистое сопение многих ртов и носов встретило его рассказ. И была в этом молчании тупая неповоротливая дума. Была зависть профессионала палача к палачу любителю, перещеголявшему его. Темная мысль говорила, что жизнь для этого человека тяжелее смерти и что если наказать, то наказать оставлением жить будет наиболее мучительною казнью…
За спиной у Ксении, между ней и дверью, стоял высокий худой человек с длинными седыми волосами и глубокими морщинами, изрезавшими лицо. На этом лице горели ярко-голубые глаза.
На многих лицах сквозило уважение к этому человеку, пренебрегшему смертью и убийством. Артисты смотрели на артиста.
В руке у этого человека, как и ожидала Ксения, действительно было оружие – но не банальный пистолет, а что-то вроде маленького, компактного арбалета.
Сырой сумрак висел над грязною площадью. Тускло мигали огоньки улиц предместья, убегавших в черную даль, к площадям и большим улицам спящего теперь города, полного громадных зданий, дворцов, храмов, полного спящих людей.
– Кто ты такая?! – повторил он громче. – Отвечай, когда тебе задает вопросы тот, кто послан свыше! Тот, кто послан вершить суд и воздавать каждому по делам его!
Штабс-капитан Кусков опустил голову и ждал, что его схватят, ударят, начнут пытать.
– Ты – Исайя? – догадалась Ксения. – Как ты на меня вышел?
Страшен и мучителен только первый удар, думал он, потом наступает отупение, полусознание, боль теряет свою силу.
Он молчал, изучающе разглядывая ее.
И он ждал этого первого удара.
– Впрочем, можешь не отвечать, – Ксения вздохнула. – Я сама виновата… загрузила программу, где были сведения о тебе, да еще с чужого компьютера… надо же допустить такой прокол! Расслабилась, потеряла бдительность…
Но его не было.
– Ты сказала! – Исайя усмехнулся уголками губ. – Так кто же ты и кто тебя послал?
Он поднял голову. Против того места, куда он смотрел, было пусто. Толпа матросов и красногвардейцев молча, понурившись расходилась по площади.
Он понял. Безмолвный народный суд приговорил его к самой жестокой пытке — жить.
Розалия Степановна в волнении смотрела на темную махину своего дома.
Кусков снова опустил голову на грудь и тихо пошел с площади. Вот он вошел в узкую тесную улицу. Тревожно замаячила по грязи: его тень, отброшенная фонарем, протянулась до стены дома, заколебалась на ней и исчезла. И не стало видно я самого штабс-капитана.
Время тянулось убийственно медленно, и ей казалось, что прошло уже не меньше часа с тех пор, как Ксения исчезла за оградой особняка, но, взглянув на часы, она с удивлением поняла, что миновало только пятнадцать минут.
Ночные сумерки поглотили его.
Вдруг в окнах гостиной вспыхнул свет.
Розалия не видела, что там происходит, но ощутила нарастающее беспокойство.
Станица Константиновская,
В это время Елена проснулась и подняла голову. Должно быть, ей передалось беспокойство матери.
март 1918 года
– Артем… – проговорила она невнятным, хриплым голосом, – где Артем? Я должна поговорить с ним… немедленно поговорить… я узнала такое… я не могу поверить…
Розалия Степановна почувствовала, что от тела дочери идет влажный жар, лицо ее горело. Немудрено – в ледяной осенней воде она наверняка простудилась, и у нее поднялась температура.
– Девочка, ты больна… – проговорила Розалия и заботливо погладила дочь по волосам.
– Артем! – повторила Елена и вдруг уставилась на светящиеся окна дома. – Он там! Я должна спросить его…
Она оттолкнула мать, порывисто поднялась, открыла дверцу и выскочила из машины, завернувшись в плед, как в купальную простыню.
Розалия Степановна не успела ее остановить, она кинулась следом за дочерью, схватив первое, что попалось ей под руку, – куртку Ксении, которая осталась на сиденье.
– Леночка, постой! – окликнула она дочь. – Подожди… ты больна… надень хотя бы это…
Но Лена не слушала ее. Она распахнула калитку, которая оказалась не заперта, и бросилась к дому.
– Стой! – Розалия Степановна бежала за дочерью, но не могла ее догнать.
Вдруг вокруг вспыхнули фонари над крыльцом и по сторонам дорожки – это сработало реле освещения. В этом ярком свете Елена взбежала на крыльцо и исчезла в доме.
Розалия Степановна последовала за ней.
В доме было темно, только в гостиной горел свет – и оттуда доносились приглушенные голоса.
Розалия Степановна пересекла коридор, вбежала в ярко освещенную гостиную – и увидела высокого человека с длинными седыми волосами, который одной рукой держал Елену за шею, как кошка держит за шкирку котенка. В другой его руке была какая-то штука, похожая на маленький арбалет, направленный на стоящую чуть в стороне Ксению.
– Вернулась! – проговорил седовласый человек, встряхнув Елену, как тряпичную куклу. – Ты снова в моих руках, и мне надлежит решить судьбу твою! Душа твоя будет взвешена на весах правосудия, и определена будет судьба твоя…
Елена не слушала его, она тянулась к креслу, в котором кто-то сидел, и повторяла на одной ноте:
– Артем… Артем… Артем… как ты мог…
Ксения в это время тихонько, крошечными шажками продвигалась к седоволосому, пока Елена ныла на одной ноте.
Вдруг она вздрогнула, как от удара, и вскрикнула:
– Это не Артем! Кто это? Куда вы дели Артема? Я должна немедленно увидеть его!
– Да замолчи уже! – выкрикнул седой человек, и тут он услышал шаги Розалии Степановны и повернулся к ней.