– Сядьте! – скомандовал фон Линден.

– Как Изольда относится к тому, что вы делаете на войне? – спросила я.

Он приблизился еще на один, последний шаг и теперь возвышался надо мной.

– Я сказал: сядьте.

Вид у него действительно был пугающий, а я жутко устала от наказаний за бесконечные мелкие акты неповиновения, поэтому послушно села, дрожа и ожидая какой-нибудь физической жестокости, хотя сам фон Линден ни разу меня и пальцем не тронул. Пытаясь создать иллюзию защищенности, я намотала на шею пуховое одеяло.

– Изольда не имеет отношения к тому, что я делаю на войне, – сказал фон Линден. И вдруг тихонько пропел: – Isolde noch im Reich der Sonne! Im Tagesschimmer noch Isolde!.. Sie zu sehen, welch Verlangen!

(«Изольда все еще в царстве солнца, в мерцающем свете дня. Изольда – как же давно хочу ее увидеть я!» – это Вагнер, одна из арий умирающего Тристана. Целиком мне ее не вспомнить.)

У него чистый, чуть носовой тенор, очень красивый. Это больнее пощечины – увидеть парадоксы его жизни. И моей, МОЕЙ жизни: Изольда в царстве солнца и свете дня, а меня тем временем душат ночь и туман, и это ужасно несправедливо, все вокруг несправедливо и хаотично: я тут, а Изольда в Швейцарии, Энгель не дали коньяка, а Джейми лишился пальцев на ногах. И Мэдди, ах, милая Мэдди,

МЭДДИ

Я натянула на голову одеяло из гагачьего пуха и разрыдалась у ног фон Линдена.

Он внезапно замолчал. Наклонился и осторожно, не касаясь меня, убрал одеяло с моей головы.

– Ева Зайлер, – выдохнул он. – Вы могли бы избежать множества страданий, если бы назвали свое имя раньше.

– Но тогда я не смогла бы все это записать, – всхлипнула я. – Так что оно того стоило.

– И для меня тоже.

(Должно быть, поймать Еву Зайлер – большая удача! Мой тюремщик думал, будто выудил из речки очередную заурядную форель, но оказалось, что с его крючка пытается сорваться лосось добрых тридцати фунтов весом. Может, фон Линден надеется на повышение.)

– Все это окупится. – Он выпрямился и церемонно склонил голову. Выглядело почти как поклон. А затем вежливо сказал по-французски: – Je vous souhaite une bonne nuit.

И я снова порадовала его своим изумлением, после чего он захлопнул за собой дверь.

Получается, что гауптштурмфюрер прочел Веркора, «Le Silence de la Mer», «Молчание моря», книгу французского Сопротивления, – по моей рекомендации! А как еще прикажете такое объяснить?

Из-за этого у него могут быть неприятности. Он ставит меня в тупик. Но, думаю, это у нас взаимно.

* * *

ПЕРВЫЙ КИНООПЕРАТОР В АФГАНИСТАНЕ

В эти довольно тревожные дни разнеслись слухи, что наместник Мухаммед Сервар-хан будет смещен и на его место назначен министр полиции. Надо сказать, что на Востоке слухи значительно опережают события и, как правило, всегда соответствуют действительности. В последние недели правления Мухаммед Сервар-хана произошел комический эпизод, имеющий отношение к кинематографии или, вернее, к ее истории, поскольку это случилось почти сорок лет назад.

На этот раз я помню, на чем прервалась, помню совершенно точно. Знаю, где оставила нас всех. Где оставила Мэдди.

Дворец «Баги-Шахи», находившийся в нескольких верстах от города, был очень легкой конструкции: резные двери-окна придавали ему вид прозрачного сооружения; с его башен, балконов и крыши открывался незабываемый вид на рисовые поля, вода которых по ночам отражала лунный свет, на длинное шоссе, терявшееся между неясными силуэтами крепостных башен и стен, на дальние горы, где вечно белели снега. Все, что происходило на дороге, было видно издали. Всадник, мчавшийся быстро на арабском коне, человек, медленно подвигавшийся на ленивом осле, прохожий, шагавший в тени деревьев, длинной линией растянувшихся вдоль арыков, — все это, как в перископе, попадало в поле зрения всякого, кто смотрел из окна «Баги-Шахи» на длинную ленту шоссе.

Перед вылетом четыре разных человека в очередной раз проверили наши продуктовые карточки, парашюты и документы. Проинструктировали Мэдди, поставили ее в известность, кого нужно забрать во Франции, проглядели карты и маршруты, дали позывной для радиосвязи (разумеется, «Венди»).

Однажды заметили на дороге странную группу приближавшихся всадников.

Впереди на громадном карабаирском коне ехал очень маленький человек. За ним конвой окружал вьючную лошадь. Из вьюка торчали ножки какого-то аппарата. Человек оказался оператором Госкино товарищем Налетным и приехал делать съемки в Афганистане.

Сержант полиции попытался всучить ей револьвер, который полагался всем отправляющимся во Францию пилотам. Просто на всякий случай, успокоил сержант, но Мэдди отказалась.

Никто никогда до него ничего не снимал в Афганистане. Не существует такой кинохроники, которая отражала бы природу, жизнь и быт тогдашнего Афганистана. Естественно, что там, где обычный карманный кодак вызывал расспросы и общее недоумение, в высшей степени непонятной и даже опасной должна была показаться машина на длинных ножках, у которой вертятся две ручки, издающие при этом странный звук, и не видно, для чего это, собственно, делается.

Товарищ Налетный был типичным боевым советским кинооператором, который привык снимать на фронтах гражданской войны, действуя в самой разнообразной обстановке. И в Афганистане он чувствовал себя так же, как в любом пункте Советской России, где нужно что-то снимать.

– Я ведь не военный летчик, – сказала она, – а гражданский. По международным соглашениям гражданским лицам не полагается иметь при себе оружие.

Его не удивляли ни странности афганского быта, ни тридцать пять дней езды верхом под палящим солнцем.

Ему отвели в саду маленький домик из одной комнаты. Там он и расположился со своим аппаратом, пленкой и маленьким багажом.

Тогда вместо револьвера сержант вдруг дал ей авторучку – совершенно замечательную вещь под названием «этерпен», которая не течет и не требует заправки, а все написанное ею высыхает моментально. Сержант рассказал, что для королевской военной авиации было заказано тридцать тысяч таких ручек, чтобы делать в воздухе навигационные расчеты. Некий летчик, недавно тайно вывезенный из Франции, в знак благодарности отдал одну из них Питеру, тот передал сержанту, а уж сержант – Мэдди. И попросил, когда задание будет выполнено, отдать ручку кому-нибудь еще. Мы очень ему понравились.

Прежде всего было заснято консульство. Затем Налетный отправился на базар. Его сопровождала громадная толпа, с изумлением следившая за этим нервным и крикливым человечком, неутомимо вертевшим две ручки у странного ящика. О таком удивительном явлении немедленно донесли начальнику полиции. А он с величайшим испугом сообщил о происшествии, последствия которого никто не мог предвидеть, Мухаммед Сервар-хану.

Мэдди была до смешного довольна новой ручкой. (Тогда я не понимала, почему ее так радует бесконечный запас мигом сохнущих чернил, а теперь понимаю.) Еще ей понравилась идея передать ручку дальше, когда операция будет благополучно завершена: этакая вариация принципа попутки. Мэдди шепотом призналась своей пассажирке:

Наместник, выслушав подробный доклад «полис-реиси», призвал своего секретаря «мунши», имевшего славу умного и опытного человека, умевшего читать даже куфические надписи, и поручил ему выяснить все дело, узнав, «чего хочет человек с машиной».

Так как даже самые исполнительные чиновники не решались близко подходить к таинственному аппарату, то разговоры велись преимущественно тогда, когда оператор оставлял его в своем домике, превращаясь, таким образом, в простого смертного.

– Я все равно понятия не имею, как обращаться с револьвером.

Усердно производя съемки, насколько позволяло небольшое количество пленки, которое находилось в распоряжении оператора, он как-то спрятал часть заснятой пленки в круглую металлическую коробку и положил ее между прочими вещами в своей комнате на пол, неподалеку от жестяного бидона с керосином. Дверь оставалась открытой.

Тут она немного лукавила, ведь во время второй или третьей поездки Мэдди в Крейг-Касл Джейми взял ее с собой на охоту, и она подстрелила из винтовки Королевны даже не одного, а двух фазанов. Но Мэдди принадлежит… или принадлежала?.. Ох, конечно же, принадлежала. Мэдди принадлежала к числу скромников.

При «Баги-Шахи» был громадный сад, вернее парк, с многочисленными цветочными полями, бассейнами и аллеями. В нем жили всякие дикие и полудикие твари: змеи, джейраны, очень большой горный орел-кондор с подрезанными крыльями. Он имел скверный, драчливый характер, и особенное бешенство вызывали в нем белые и блестящие цвета. Мы часто садились завтракать в саду. Если на ком-нибудь из нас были надеты белые брюки, то кондор очень ловко и бесшумно подбирался сзади к сидевшему и одним ударом крепкого кривого клюва разрывал брюки сверху донизу. Тогда пускались в ход стулья, палки и всякие другие предметы. Обращенный в бегство кондор удирал, смешно переваливаясь на ходу и взмахивая подрезанными крыльями.

Обычно он бродил весь день по саду и двору, а к ночи взбирался на свою любимую горку, выделяясь зловещим профилем на фоне белой стены.

– Готова к нескольким тренировочным посадкам? – буднично спросила она пассажирку, как будто Ормэ был таким же обычным пунктом назначения, как аэропорт Оуквей. – На учебном летном поле нам зажгут сигнальные огни. Я нечасто садилась ночью по такому ориентиру, так что нужно будет для начала попрактиковаться, а потом уж двигать в рейс.

Когда же случилось ему забрести в домик оператора, он сразу наткнулся на блестящий предмет — бидон с керосином. Усердно продолбив его в нескольких местах и устроив в комнате керосиновый потоп, кондор принялся за жестянку с пленкой и прорезал ее своим клювом, как ножом. Пленка была изорвана и, кроме того, вымочена в керосине.

Горю оператора не было предела: пропали его труд, его удачные снимки и пленка, которой было так мало. Приходилось начинать все снова.

– Хорошо, – согласилась пассажирка. Обе девушки не могли не радоваться, ведь одной из них предстояло отправиться во Францию, а другой – вести самолет. Все необходимое было уже на борту, Королевне оставалось только подняться туда, и сержант предложил ей руку, чтобы помочь залезть в заднюю кабину.

Между тем возникли серьезные осложнения и с Мухаммед Серваром: он никак не хотел поверить, что мертвые, несуществующие люди могут двигаться на экране, как мы ни старались подробнейшим образом объяснить ему суть дела. Лучшим разъяснением послужил бы киносеанс. Но как его устроить? Электричества, конечно, в Герате не было. Доставить из Кушки по вьючным тропам кинопередвижку с мотором было очень нелегко. Однако мы решили сделать именно это.

С величайшими трудностями нам удалось достать и привезти по частям принадлежавшую какому-то политотделу кинопередвижку. С еще большими трудностями мы ее собрали, установили и устроили сеанс — первый в Афганистане. Следует отметить, что произошло это в такой момент, когда советская кинематография собственно еще и не родилась, а существовала лишь революционная кинохроника.

– Погодите, погодите! – И Королевна бросилась к Мэдди.

Вскоре оператор уехал в Кабул, заснял там ряд интереснейших эпизодов из жизни афганской столицы, в частности, торжества по случаю национального освобождения и, наконец, вернулся в Москву.

Ту несколько ошарашил поступок подруги. Некоторое время девушки сжимали друг друга в объятиях, как выжившие жертвы кораблекрушения.

Крайне интересно, сохранились ли эти хроники 1921 года в архивах и демонстрировались ли они у нас?

– Вперед! – воскликнула Мэдди. – Vive la France![43]

КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОЕ ВОССТАНИЕ ЭНВЕР-ПАШИ И ЕГО ГИБЕЛЬ

Вторжение союзников в количестве двух человек.

Новый генерал-губернатор прибыл в сопровождении пышной свиты, состоявшей почти исключительно из молодых офицеров. Это был вполне цивилизованный человек. Но не так-то легко оказалось ему войти в курс дела огромной пограничной провинции, в которой исторически (со времен Эюб-хана) сложилась некоторая оппозиционность к Кабулу и где с давних пор правил по древним обычаям Мухаммед Сервар-хан. Надо сказать: если Мухаммед Сервар-хан и не имел европейского образования, то обладал большим опытом и природным умом.

Одновременно со сменой генерал-губернатора в ноябре 1921 года появились первые сведения о том, что «великий вождь ислама» находится в Восточной Бухаре. Им оказался Энвер-паша. Очень быстро стало известно, что Энвер-паша объявил себя «верховным главнокомандующим всеми войсками Ислама, зятем халифа и наместником Магомета». Этот титул признал за ним в специальном фирмане, разосланном всем курбашам, находившийся в Кабуле эмир бухарский Саид-Алим-Тюря-Джан. В чем заключались планы Энвер-паши? Они были грандиозны и совершенно наивны. Ему казалось, что он сумеет создать султанат, который объединит мусульман Средней Азии и Кавказа в одно самостоятельное государство. Но, во-первых, трудящиеся мусульмане поддерживали Советскую власть, а, во-вторых, на страже их интересов стояла Красная Армия. Только сумасшедший мог поставить перед собой такую задачу.

Мэдди трижды идеально приземлилась на освещенном сигнальными ракетами участке, а потом у нее стало посасывать под ложечкой оттого, что луна уходит. Похожее чувство терзало ее над Пеннинами, когда погода начинала портиться. Но она взяла курс на Францию.

Энвер-пашу, конечно, поддерживали англичане, которые уже испытали на себе силу Красной Армии. Чем же они руководствовались? Их соображения понятны из письма одного английского резидента другому:

Аэростаты заграждения Саутгемптона парили в воздухе, поблескивая в лунном свете и напоминая призраки слонов и гиппопотамов. Мэдди пересекла серебряный пролив Солент, миновала остров Уайт. Потом оказалась над терзаемым войной Ла-Маншем. Гудение двигателя смешивалось с голосом пассажирки, мурлычущим в наушниках песню «Последний раз, когда я видел Париж».


«Восточная Бухара представляет собой географически замкнутую, высокогорную местность, с очень узкими входными воротами, граничащую с Афганистаном, Индией и Кашгаром. Если Энверу удастся закрыть туда вход, объединить всех мусульман и организовать хорошую армию, то его легко будет снабжать извне. Вторым шагом может быть завоевание всей Бухары и Ферганы. Возникновение такого государства весьма повлияет на Афганистан. Турецкие офицеры, ханы и мусульманское духовенство несомненно окажут ему содействие. В Бухаре еще осталось много чиновников бывшего эмира, которые восстановят администрацию…»


И вот была пущена в ход вся английская агентура. Конечно, англичане имели большой опыт в организации междоусобных войн и заговоров на Востоке. Но у Советской власти был не меньший опыт в раскрытии вражеских замыслов и подавлении контрреволюционных мятежей.

– Что-то ты чересчур веселишься, – упрекнула подругу Мэдди. – Будь серьезнее!



Вследствие того, что большая часть населения в пограничных афганских провинциях была неграмотна, бороться с разнузданной пропагандой английских агентов, распространявших самые дикие небылицы о том, что происходит в Бухаре и Советском Туркестане, было трудно. Помимо этого, английская агентура пыталась оказать давление на сотрудников советского генерального консульства, прибегая к довольно разбойничьим приемам.

– Нам велели постоянно улыбаться, – парировала Королевна. – Так сказано в руководстве инструктора УСО. Когда люди улыбаются и поют, по ним ни в жизнь не догадаешься, что они планируют диверсию. А если ходить с озабоченным видом, кто-нибудь обязательно задастся вопросом, отчего ты так тревожишься.

Все мы совершали ежедневную прогулку верхом и по городу, и по окрестным дорогам. Иногда жены сотрудников ездили в экипаже. Однажды я и Аркадий Баратов ехали верхом по Кандагарской дороге. Она была довольно оживлена днем и пустела к вечеру. Мы попали на нее уже после заката солнца. Вдоль дороги тянулись сады и огороды, отделенные от нее глиняной стеной в метр или полтора высотой; то и дело встречались мелкие предприятия по окраске шелка — материи разных цветов висели на веревках в несколько рядов.

Мэдди не ответила, и после получаса полета над безмятежной, гладкой, серебристо-черной бесконечностью Ла-Манша Королевна внезапно спросила:

Мы ехали о чем-то разговаривая. Вдруг грянул выстрел, и ухо «кушкинской» лошади окрасилось кровью. Под Баратовым шел великолепный карабаирский конь Ширин. Мы живо повернули лошадей и увидели человека в белой одежде и чалме, державшего в руках еще дымившееся ружье.

– А о чем ты тревожишься сейчас?

Перескочив через стену, мы помчались по довольно длинному огороду. Но на нем были разбросаны шалаши и хибарки. В вечерних сумерках человек с ружьем пропал, точно сквозь землю провалился.

Случаи, подобные этому, имели место и в дальнейшем. Но мы не придавали им никакого значения и никому о них не заявляли.

– Над Каном облачно, – ответила Мэдди, – но среди туч виден свет.

Дипкурьерская связь с Кушкой почти прервалась. Между тем Энвер-паша из афганских перебежчиков создал ударный полк под командованием турецкого офицера Хасан-бея, полностью вооруженный английскими одиннадцатизарядными винтовками.

– Как это – свет среди туч?

В Кара Су он созвал съезд мулл, ишанов и курбашей. Съезд вынес несколько постановлений. Правоверным было запрещено принимать красноармейцев в свои дома, а также продавать им продукты или фураж. В каждый район направлялся главнокомандующий. Все способные носить оружие подлежали включению в басмаческие шайки. Непокорных ожидало наказание смертной казнью. Бывшие хакимы, беки и чиновники эмирата назначались на различные посты.

– Там мелькают вспышки. Розоватые. Может, молнии. Или стреляют. Или эскадрилья подбитых бомбардировщиков. Я немного сменю курс и обойду это место.

Поначалу Энвер-паша всерьез думал, что дело у него идет на лад. В письме, написанном на английском языке, он сообщал одному британскому агенту:

Вот потеха! Свет среди туч, ну и что? Давайте сменим направление, ведь мы же просто туристы. Альтернативный маршрут самолета Мэдди пролегал прямиком над побережьем Нормандии и Мон-Сен-Мишель, островной цитаделью, великолепной в лунном свете, которая отбрасывала длинные тени на бухту, где пролитой ртутью сияли волны прилива. Шарившие по небу прожекторы не заметили «лизандер» с его серым брюхом. Мэдди проложила новый курс на Анже.


«Сражения с русскими войсками продолжаются успешно для нас. Локайские дела к востоку от реки Вахш по справедливости хороши очень. Я прошу вас прислать мне этих 500 человек с некоторым количеством пулеметов… Пришлите мне, пожалуйста, патронов к винтовкам Дисермент (английские одиннадцатизарядные) и для новых русских ружей (трехлинейных). Я думаю, что русские не будут мне скоро помехой. Ваш Энвер».


– С такой скоростью нам лететь меньше часа, – пояснила она своей пассажирке. – Ты все еще улыбаешься?

– Ага, как дурочка.

Английские агенты снабжали Энвера оружием, обмундированием. Сам он располагал большими деньгами в русском золоте, в афганских рупиях и персидских туманах, выплачивая жалованье своим аскерам, подкупая нужных людей и закупая необходимое.

После этого – трудно поверить, но тем не менее, – после этого полет некоторое время был скучным. Сельская Франция в лунном свете значительно проигрывает Ла-Маншу, и, устав вглядываться в непроглядную черноту, Королевна доверчиво уснула, свернувшись калачиком среди картонных коробок и бухт проводов на полу задней кабины, положив под голову свой парашют. Это немного напоминало сон в цеху фабрики Ладдерала среди неправдоподобно громкого и на диво ритмичного шума. Последние несколько недель Королевна все время пребывала в запредельном возбуждении, а время уже изрядно перевалило за полночь.

Английский агент писал ему:

Она проснулась, когда расслабленное тело вместе со всеми окружавшими его одиннадцатью коробками неожиданно налетело на заднюю стенку фюзеляжа. Королевна не поранилась и даже не испугалась, но была совершенно дезориентирована. Подсознание хранило гулкое эхо адского грохота: по сути, именно он и разбудил ее, а вовсе не столкновение со стенкой. Яркий оранжевый свет окаймлял окна задней кабины. Стоило Королевне сообразить, что «лизандер» с пронзительным звуком несется к земле, как возросшая гравитация заставила ее вырубиться. А когда через пару секунд пассажирка пришла в себя, было темно, двигатель самолета по-прежнему работал, а сама она лежала в неудобной позе среди разбросанного груза.

– Ты меня слышишь? Ты цела? – раздался из интеркома отчаянный голос Мэдди. – Вот черт, еще один… – И красивый шар, состоящий из белого огня, грациозно охватил свод плексигласовой кабины. Он не издавал никаких звуков, лишь великолепно подсветил кабину самолета. Ночное зрение Мэдди начисто пропало. – Веди самолет, Мэдди, – пробормотала она сама себе. – Веди самолет.


«Я получил ваше письмо и 30 тысяч рублей для того, чтобы заготовить одежду на 1200 солдат и 50 офицеров, и приложу все усилия для выполнения этого. Сообщите мне положение русских и вас самих».


Вспомните, как она разрыдалась, попав под обстрел три года назад, в какую квашню превратилась. И посмотрите на нее нынешнюю, как она ведет подбитый самолет под огнем через зону военных действий. Ее лучшая подруга пытается выбраться из завала в задней кабине, дрожа от ужаса и любви. Она знает, что Мэдди благополучно посадит крылатую машину или погибнет, пытаясь это сделать.

Для вскрытия нарыва надо, чтобы он созрел.

Летчица сражалась с колонкой штурвала, как с живым противником. В коротких фосфорических вспышках ее запястья были белыми от натуги. Она вздохнула от облегчения, почувствовав, как маленькая рука пассажирки проникла через отверстие в бронированной переборке и сжала ей плечо.

– Что происходит? – спросила Королевна.

В деле с Энвером требовалась некоторая выдержка. Следовало установить местоположение его главных сил, а также и основные направления, по которым они будут двигаться. Необходимо было взять на учет всех людей, от руководителей до рядовых, которые его поддерживали. Лихорадочная деятельность английской агентуры мешала ей соблюдать обычные правила конспирации. Это давало возможность выявить ее лучше.

– Это все треклятые зенитки в Анже. Нам задели хвост. То есть я думаю, что это было зенитное орудие, а не ночной истребитель, иначе бы нам конец. У нас нет шансов против сто десятых «мессершмиттов».

– Мне показалось, мы падаем.

– Это я ушла в пике, чтобы сбить пламя, – мрачно объяснила Мэдди. – Нужно просто нырнуть к земле под как можно более крутым углом, чтобы ветер затушил огонь. Как свечку задуть. Но, похоже, управление хвостового стабилизатора выведено из строя. Это… – Она скрипнула зубами. – Мы не сбились с курса. Самолет не развалился. Пикируя, мы чересчур сильно снизились, но этот проклятый самолет теперь хочет только одного: снова набрать высоту, так что все нормально. Единственная проблема: если мы перестараемся, гансы смогут засечь нас на радарах. Самолет по-прежнему может лететь, и мы так хорошо рассчитали время, что даже не выбились из графика. Вот только, думаю, ты должна знать, что приземлиться будет, гхм, довольно сложно. Так что, может, тебе придется прыгать с парашютом.

– А как же ты?

– Ну, может, мне тоже придется.

Мэдди никогда не училась прыгать с парашютом, зато у нее был большой опыт в том, чтобы сажать поврежденные самолеты. Она даже сосчитать не могла, сколько раз ей приходилось это делать, – много, очень много, и обе подруги знали, что в тысяче случаев из тысячи Мэдди предпочтет умереть, сжимая в руках штурвал, лишь бы не сигать слепо во тьму неба.

Особенно если учесть, что, как и большинство сбитых британских авиаторов, она знала французский лишь на школьном, базовом уровне и не имела хороших липовых французских документов, которыми можно было бы провести нацистские оккупационные власти.

– Можно было бы высадить тебя и попытаться улететь домой. – Эти обнадеживающие слова Мэдди с деланой небрежностью процедила сквозь стиснутые зубы.

– Давай я тебе помогу! Только скажи, что надо делать.

– Ищи место посадки. Осталось меньше получаса. Нам обозначат нужный участок сигнальными ракетами. Это будет сигнал азбуки Морзе, тире-тире-точка-тире: буква «Q».

Маленькая рука не отпускала ее плечо.

– Лучше бы тебе надеть парашют, – напомнила пассажирке Мэдди. – И убедиться, что все твое оборудование при тебе.

Некоторое время в задней кабине грохотало, оттуда неслись проклятия. Через несколько минут Мэдди спросила с задыхающимся нервным смешком:

– Что ты делаешь?

– Привязываю все тут. Я отвечаю за это оборудование, независимо от того, доживу ли до утра. Не хочу, чтобы меня удавил какой-нибудь провод, если нас подбросит. А если придется прыгать с парашютом, пока ты не приземлилась, я уж точно не хочу, чтобы все это барахло посыпалось следом мне на голову.

Мэдди ничего не сказала. Она вглядывалась во тьму и вела самолет. Королевна снова схватила ее за плечо.

– Должно быть, уже близко, – наконец сказала летчица. Ее голос, слегка искаженный потрескиванием переговорного устройства, звучал ровно, в нем не было ни облегчения, ни страха. – Сейчас снизимся до семисот футов, поняла? Высматривай огни.

Последние пятнадцать минут были самыми долгими. Предплечья Мэдди ныли, вцепившиеся в штурвал пальцы занемели. Это было все равно что сдерживать лавину. Уже полчаса Мэдди не смотрела на карту, шла исключительно по памяти, компасу и звездам.

– Ура, мы над нужным местом! – внезапно воскликнула она. – Видишь слияние двух рек? Будем садиться точно посередке между ними. – По телу пробежала дрожь радостного возбуждения. Маленькая рука, успокаивающе сжимавшая ее плечо, вдруг исчезла.

– Вот там. – Королевна показала где. Как она заметила сигнал сквозь сделанное в переборке отверстие с тетрадную страницу размером, казалось загадкой, но он действительно виднелся чуть слева. Четкие яркие вспышки, обозначающие букву «Q», первую букву слова Queen, «королева»: тире-тире-точка-тире.

– Это оно? – возбужденно спросила Королевна.

– Да. Да!

У обеих девушек вырвались непроизвольные восклицания.

– У меня руки заняты, я не могу дать им ответный сигнал! – ахнула Мэдди. – У тебя фонарик есть?

– В аптечке. Только погоди, какой отзыв?

– Буква «L», как в слове «любовь»: точка-тире-точка-точка; короткий сигнал, длинный, короткий, короткий. Только не ошибись, а то нам не зажгут посадочные огни.

– Не ошибусь, глупышка. Морзянкой я даже во сне владею, – ласково напомнила ей Королевна. – Я же радистка, не забыла?

Ормэ, 25.XI.43, Дж. Б.-С.

Гауптштурмфюрер фон Линден утверждает, что никогда не встречал образованного человека, который ругался бы так же грязно, как я. Нет сомнений, с моей стороны было запредельно глупо использовать имя его дочери в грызне, которую мы устроили вчера ночью. Сегодня утром мне должны были вымыть рот карболкой. Не карболовым мылом, как в школе, а чистой карболовой КИСЛОТОЙ – фенолом, тем самым веществом, которым делают смертельные инъекции в концлагере Нацвейлер-Штрутгоф (так говорила Энгель, неиссякаемый источник моей информации о нацистских реалиях). Карболку она разбавила спиртом, действуя в перчатках, потому что смесь выходит ужасно едкая, но ко мне даже не приблизилась: понимала, что я буду сопротивляться и все вокруг забрызгаю этой гадостью. Даже будь у меня руки связаны за спиной (что, разумеется, не соответствует действительности), я бы уж постаралась разлить карболку где только можно. Надеюсь, ситуация рассосется сама собой, если мы достаточно долго не будем ничего предпринимать, и мне кажется, что Энгель стоит на таких же позициях.

Свара началась из-за молодой француженки, от одной мысли о которой сердце рвется на куски. Думаю, кроме нас с ней, других женщин-заключенных тут нет. Эсэсовцы денно и нощно со всевозможным упрямством и целеустремленностью пытали ее целую неделю, а она так же упрямо и целеустремленно отказывалась им отвечать. Прошлой ночью она несколько часов плакала в голос, а в промежутках издавала такие душераздирающие крики боли, что я в прямом смысле рвала на себе волосы (они тут стали ужасно ломкими), не в силах выносить происходящее. И в какой-то момент среди ночи я сломалась – не она, а я.

Я вскочила и тут же начала орать во всю мощь легких (en français pour que la résistante malheureuse puisse me comprendre[44]):

– ЛГИ! Лги им, корова тупая! Скажи хоть что-нибудь! Прекрати строить из себя святую мученицу и начинай ВРАТЬ!

Тут я принялась отчаянно дергать железный пенек, оставшийся от фарфорового навершия дверной ручки (само навершие я в какой-то момент открутила и запустила им в голову Тибо), хотя никакого смысла в этом не было: разумеется, и ручка, и ее фурнитура были чистой воды декорацией, а все засовы и навесные замки находились с другой стороны.

– ВРИ! ВРИ ИМ!

Весной 1922 года командование Туркестанского фронта создало Бухарскую группу войск в составе 5-го Туркестанского стрелкового полка, 1-го Алайского и 2-го Гиссарского краснознаменных кавалерийских полков, 1-й Отдельной Туркестанской кавалерийской бригады, 12-го Туркестанского стрелкового полка, Сводного мусульманского кавалерийского полка. Был усилен гарнизон крепости Кушка, приняты некоторые другие меры вдоль границы, чтобы не допускать перехода крупных банд с территории Афганистана.

Главнокомандующий вооруженными силами Советской республики Сергей Сергеевич Каменев посетил Кушку. После этого он выехал в Бухару для общего руководства военными действиями.

И – ох, я добилась результата, на который вовсе не рассчитывала. Кто-то подошел и отпер дверь так внезапно, что я вылетела наружу. Меня подхватили и держали, пока я, моргая от внезапного яркого света, старалась не смотреть на несчастную пленницу.

Афганское правительство сделало в свою очередь все возможное, чтобы энверовская авантюра не повлияла на его дружеские отношения с Советским государством. В частности, оно направило афганским гражданам, которых обманул и втянул в свои предприятия Энвер, следующее обращение:

В комнате был фон Линден в гражданской одежде, холодный и ровный, как свежезамерзшая гладь пруда. Он сидел в облаке едкого дыма, будто Люцифер собственной персоной (хотя при нем никто не курил; я не знаю, что они там жгли, и знать не хочу). Фон Линден ничего не сказал, только поманил, и меня тут же подтащили ближе и швырнули перед ним на колени.


«Нам стало известно, что вы тайно переправились в некоторых местах через Дарью и присоединились к басмачам… Так как великие государства Россия, Афганистан, Бухара имеют старинную дружбу, то вам настоящим объявляется, что в течение 20 дней все переправившиеся через Дарью должны возвратиться в Афганистан, и тогда они получат прощение, имущество и жизни их будут им оставлены. Если же в течение 20 дней не явятся, то имущество, которое находится здесь, будет отобрано в казну, и жизни их будет грозить опасность, так как они будут судиться, как солдаты, за неисполнение приказа.
Подлинное настоящее объявление украшено благословенной подписью господина военного министра Афганистана».


Он выждал несколько минут, глядя, как я сжалась от страха.

В итоге двухмесячных боев, в которых советские войска проявили удивительное мужество и высокое мастерство, все отряды Энвер-паши были разбиты, а сам он с остатками своих главных сил укрылся восточнее Бальджуана, в долине горной реки между Вахшским и Дарвазским хребтами.

Затем произнес:

Специальная маневренная группа наших войск окружила его в этом районе, и 4 августа Энвер-паша был убит в бою.

– Вы решили дать совет другой узнице? Не уверен, поняла ли она, что вы к ней обращаетесь. Повторите свои слова.

Я мотнула головой, не понимая, что за гнусную игру он затеял на сей раз.

ПРОЩАНИЕ С АФГАНИСТАНОМ

– Подойдите к ней, смотрите ей в лицо и говорите. Только четко, чтобы мы все могли вас слышать.

Я подыграла ему. Я всегда подыгрываю. Это моя слабость, брешь в моих доспехах.

В конце августа 1922 года я в последний раз поднялся по каменным ступеням на крышу дворца «Баги-Шахи». Передо мной, как на ладони, лежал Герат. Восемь минаретов, построенных Тамерланом, выложенных мозаикой, равной которой нет в мире, пятьсот лет отражают солнце на своей эмалевой поверхности. Рядом с ними, посреди зелени кедров, белеет мрамор ограды, окружающей могилу великого поэта Джами. От «Баги-Шахи» длинная дорога, прозванная в шутку «Елисейскими полями», ведет к старинной крепости, заключающей в себе базар, дворцы, канцелярии и казармы. Необозримое пространство вокруг испещрено белыми квадратами плоских крыш, утопающих в садах. На фоне синего неба сверкают вершины далеких снежных гор.

Я подошла к француженке так, что наши лица сблизились, как будто мы собирались пошептаться. Мы были совсем рядом, настолько, что смотреть друг на дружку на самом деле не выходило. Я сглотнула и повторила отчетливо:

Огромное, величественное здание мечети «Джума Масджид», построенное Гиас-уд-Дином, выделяется своими куполами, минаретами и арками. Все ее галереи покрыты изумительными глазированными плитками зеленых и голубых цветов с арабскими надписями. В центральной галерее находится гигантский бронзовый котел, сделанный в эпоху Тимура. Здесь в правление Шахруха (1405—1447) и после него, при султане Байкара (1469—1506), помещалась академия книгоиздания, каллиграфии и искусства миниатюры, руководителем которой был великий художник-миниатюрист Бехзад. Если заглянуть на север, то в роще гигантских сосен, как бы охраняемая ими, находится «Газаргах Шариф» — усыпальница знаменитого богослова и философа Хазрата Ходжи Абдулы Ансари. Гигантское прямоугольное здание с высокой аркой отделано внутри сверху донизу редкими по красоте глазированными плитками с рисунками сложных орнаментов и цветов в стиле «хафтакалям». Эти рисунки создавали китайские, арабские и персидские художники. Наконец, виднеется еще одно куполообразное здание, облицованное снаружи плитками бирюзового цвета и белым мрамором, с высеченными надписями из корана. Это гробница Гохар Шад Аги — легендарной красавицы, жены султана Шахруха.

Самое здание дворца «Баги-Шахи» отделено от окружающего мира высокой крепостной стеной и густой зеленью парка. Когда-то Джами пел здесь свои стихи, восхищая посла Венецианской республики Амвросия Контарини, направлявшегося в Тэбриз к персидскому государю Узун-Гассану Белобаранному…

– Спасай себя. Соври им.

Я сошел вниз. Во дворе я увидел Льва Никулина и других товарищей, тоже собравшихся в путь. Все мы — состав генерального консульства РСФСР — возвращались на родину, где нас ожидали другие назначения. Незадолго до этого отправились в путь и товарищи из полномочного представительства в Кабуле.

Именно эта девушка насвистывала мелодию «Храбрая Шотландия», когда я только тут оказалась. Но вчера она не могла свистеть. Странно, что те, кто вел допрос, считали, будто ей удастся говорить, учитывая, что сделали с ее ртом. Но она все равно попыталась в меня плюнуть.

– Она невысокого мнения о вашем совете, – заметил фон Линден. – Поговорите с ней еще раз.

– Солги! – закричала я на француженку.

Мы работали здесь в то сложное время, когда Советская Россия, где недавно произошла революция, и Афганистан, только что завоевавший себе независимость, установили между собой дипломатические отношения. Эти отношения принимали все более дружеский характер, и теперь они вступили в новую фазу. Договор 1921 года должен был способствовать широкому развитию политических, экономических и культурных связей между двумя народами. И поэтому предстояла работа, несколько отличная от той, которой занимались мы, приехавшие сюда, как говорится, на пустое место. Период становления кончился, возникли новые задачи, и они требовали новых людей, иного опыта.

Мгновение спустя ей удалось мне ответить. Хриплый, сорванный голос полнился болью, и каждый мог слышать ее слова.

Двор, где проходили сборы, был заполнен лошадьми, на которых грузили яхтаны и поклажу. Красноармейцы подтягивали подпруги, выравнивали стремена, проверяли оружие. В последний раз риссальдар Худабаш-хан подал команду. Забил барабан, заиграли трубы, афганские солдаты взяли «на караул».

– Солгать? – выдавила она. – Выходит, ты так и делаешь?

Мы сели на коней и выехали за ворота. Верные наши кони, как мы привыкли к ним за время пребывания в Афганистане! Ведь мы жили отрезанными от всего мира, и лошади были единственным средством связи с Кушкой, Кабулом и Мешедом. На них доставлялась дипломатическая почта, перевозились раненые и больные. Верхом, как того требовал обычай, мы ездили в город, к наместнику в гости и на официальные церемонии.

Я оказалась в ловушке. И возможно, эту ловушку фон Линден подстроил специально. Долгое время стояла тишина (хотя, возможно, мне только показалось, будто молчание затянулось), и наконец фон Линден равнодушно приказал:

Большая гражданская война кончилась, но малая продолжалась у этих границ с неослабевающей силой. В Восточной Бухаре после гибели Энвер-паши англичане нашли ему преемника. Новым «главнокомандующим войсками ислама» объявил себя Селим-паша. Вооруженные джемшиды конными массами пересекали границу. Шайки басмачей бродили по Фергане. В Кабуле жил бывший эмир бухарский Алим-Сеид-Тюря-Джан, мечтавший о возвращении на престол. Из Кашгара английский агент Эссэртон, бывший царский консул Успенский и генерал Муханов переправляли через Памир и другими путями целые транспорты оружия в Бухару, Хиву и Фергану.

– Отвечайте на вопрос.

И наши воинские части, и их противники передвигались только на лошадях. Достоинства лошади — ее характер и ум, выносливость, боевой дух, быстрота — решали судьбу бойца или всадника, который вез секретную почту. Мы давно забыли, что такое автомобиль, поезд, дрезина, электричество, женщины с открытыми лицами, вкус свинины или спиртные напитки, — все это стало для нас отвлеченными понятиями.

Тут-то все мое самообладание как ветром сдуло.

…Мы выехали за ворота. Перед «Баги-Шахи» выстроились оркестр и кавалерийский эскадрон. Пестрый караван вьючных лошадей, на которых были погружены чайхана, кухня, палатки, должен был сопровождать нас до границы. Мы проехали «Елисейские поля». Вот и крепость, с ее древними стенами и рвом. Огромные деревянные, обитые железом ворота, у которых стоят двое часовых в желтой, английского типа, форме и круглых шапках с гербом.

– Лицемер гребаный! – безрассудно рявкнула я на фон Линдена (может, он и не в курсе, что означают эти французские слова, но все равно говорить их было глупостью).

В крепости — дворец наместника. Я вспоминаю, как еще не так давно городом и всей провинцией управлял сердар Мухаммед Сервар-хан. Стопятилетний старик, полный, жизнерадостный, с вечной улыбкой на лице и ямочками на щеках, он всегда смеялся детским, беззаботным смехом. Смеялся, когда приговаривал разбойников к отсечению рук и ног; смеялся, приказывая прибить вороватого купца за ухо к двери лавки; смеялся, глядя на подаренную ему англичанами игрушку-клетку, в которой искусственные заводные канарейки пели, кивая головой, и, говорят, смеялся даже и тогда, когда через несколько лет эмир посадил его за неповиновение в тюрьму.

– Можно подумать, ты никогда не врешь! – продолжала я. – Одну только истину глаголешь! И какую херню в таком случае ты скармливаешь своей доченьке? Когда милая Изольда спрашивает про твою работу, ты ей не иначе как чистую правду рассказываешь!

В его лице абсолютный деспотизм совмещался с исключительной для восточного правителя демократичностью. Судил он преимущественно за обедом или завтраком и, пробуя дыни, придумывал самые утонченные казни… Распоряжения, приказы, законы издавались на ходу — в гареме, за столом, на прогулке.

Он побледнел как полотно. Но сохранил выдержку.

Обычно он сидел у окна на третьем этаже громадного старинного дворца, выкрашенного снаружи темно-коричневой краской, в маленькой комнате, где были только подушки и ковры, и смотрел во двор. Вся его одежда состояла из кальсон и белой афганской рубашки. Упитанное волосатое тело проглядывало из всех прорех. Перед наместником всегда стояли серебряный поднос с плевательницей и наполненный водой сосуд, в котором лежала запасная каучуковая челюсть.

– Карболка.

Отсюда по всему дворцу разносился его веселый смех.

Все с недоумением воззрились на него.

Бывало так, что из какого-нибудь дальнего района придет крестьянин, встанет во дворе под окном и ждет. Когда ему надоедало ждать, он протяжно кричал:

– Во всей Франции ни у одной женщины нет такого грязного языка. Эту грязь нужно выжечь у нее изо рта дочиста.

Я сопротивлялась. Тюремщики держали меня и спорили, какое количество карболки нужно взять, ведь фон Линден не сообщил, входит ли в его планы прикончить меня таким образом. Француженка прикрыла глаза, чтобы передохнуть, воспользовалась паузой, ведь общее внимание переключилось с нее на меня. Откуда-то возникли бутылки и перчатки, и комната внезапно превратилась в подобие клиники. Сильнее всего пугало, что никто из присутствующих, похоже, толком не понимал, как действовать.

— Баба-Саиб!

– Посмотри на меня! – Я сорвалась на визг. – Посмотри на меня, Амадей фор Линден, лицемерный садист, и подумай! Сейчас ты не делаешь свою работу, не допрашиваешь меня, в твоих глазах я не вражеский агент, от которого можно узнать каналы связи! Я просто сквернословящая шотландка, которая оскорбляет твою дочь! Так что смотри и наслаждайся. И думай об Изольде! Думай о ней и смотри!

Мухаммед Сервар немедленно высовывался из окна и звал крестьянина к себе. После весьма разнообразных и отвлеченных разговоров, вроде того, почему карабаирские кони хуже арабских, или воспоминаний, если крестьянин участвовал в войнах, наместник переходил к делу. Решения он выносил немедленно. Если ему почему-либо казалось, что крестьянин виноват или врет, то над ним тут же производилась экзекуция — порка. Если же оказывались виновными чиновники, то такое же наказание постигало и их.

Он остановил подручных.

Принято считать, что все на Востоке медлительны и ленивы. Это совершенно неверно. Именно на Востоке можно увидеть действительно быстрое и точное выполнение распоряжений властей. Все делается тут же, на глазах у приказывающего. Представьте себе, что посылают гонца в город, до которого несколько дней езды. На ваших глазах гонец вскакивает на лошадь и исчезает вдали…

Просто не смог осуществить угрозу.

Чтобы иметь полное представление о Мухаммед Серваре и общем укладе жизни при дворе гератского наместника, нужно упомянуть и о почти сказочной консервативности наместника, — даже для Афганистана, каким он был тридцать восемь лет назад.

Я хватала ртом воздух, задыхаясь от облегчения.

Наместник, например, не признавал артиллерии, считая, что лучше всего воевать палками, пращами и топорами. Он ничего не знал о других странах и городах мира. Один крупный турецкий политический деятель долго рассказывал ему о Константинополе, Берлине, Париже, Лондоне. Выслушав его, Мухаммед Сервар спросил:

– Завтра, – сказал фон Линден, – когда она поест. Фройляйн Энгель знает, как приготовить фенол.

— А Кабул — столицу Афганистана вы видели?.. Нет? Стало быть, вы ничего не видели.

– Трус! Трус!!! – в истерической ярости рыдала я. – Сделай это прямо сейчас! Своими руками!

Он не интересовался системами государственного управления в других странах. Когда один незадачливый переводчик, объясняя ему лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», упомянул о том, что все люди равны, он смеялся от души.

– Уберите ее.

— Разве мог бог сделать всех людей равными?

* * *

Бога он понимал несколько иначе, чем это принято у мусульман. Ему думалось, что он, Мухаммед Сервар, имеет не меньшее право на непосредственное общение с богом, чем муллы, муфтии и другие представители духовенства. Когда однажды один из кади поспорил с ним, сославшись на соответствующие религиозные доктрины, Мухаммед Сервар велел его тут же выпороть. Когда бедного кади подвергали экзекуции, наместник приговаривал:

А утром передо мной, как всегда, лежали карандаш и бумага, и питьевая вода ждала меня вместе с фенолом и спиртом, и фройляйн Энгель нетерпеливо барабанила ногтями по столу – она неизменно так делает, ожидая, пока я передам ей очередной листок с записями. Я знаю, ее распирает от желания узнать, что же я сегодня поведаю, ведь никто не объяснил ей, чем я провинилась прошлой ночью, чем на самом деле заслужила такое жестокое наказание. Фон Линден, должно быть, спит (может, он и бесчеловечен, но уж точно обладает всеми человеческими потребностями). Боже мой, мне не так уж много осталось написать. И на чем, по мнению моего тюремщика, я должна закончить рассказ? Вроде бы финал очевиден. Я хочу завершить повествование, но думать об этом мерзко.

— Я сам знаю, что богу приятнее!..

Мисс Э. сумела раздобыть льда, чтобы добавить его мне в воду. Пока дело дойдет до того, чтобы вычистить самый грязный рот во всей Франции, лед, без сомнения, растает, но сама идея хороша.

Нечего и говорить, что все, связанное с европейской техникой, казалось ему непонятным, таинственным и опасным. Он укоризненно покачивал головой, рассматривая изображения автомобилей, машин, электрических приборов, потом выводил гостя во двор и, усадив его рядом с собой в кресло, приказывал привести своих любимых арабских и карабаирских коней. Глядя на них, Мухаммед Сервар радостно улыбался и говорил:

* * *

И вот мы снова в воздухе над полями и реками севернее Ормэ, под ясной, но пока еще не совсем полной луной, что сияет в серебристой вышине, в самолете, который не может приземлиться. Радистка передает на землю правильный сигнал морзянки, и меньше чем через минуту внизу появляется сигнальная дорожка. До боли знакомая картина: три мерцающие световые точки образуют букву «Г», в точности как на той импровизированной взлетно-посадочной полосе в Англии, где Мэдди так успешно отрабатывала посадку четыре часа назад.

— Машину можно купить, а где вы достанете таких лошадей?

Мэдди снова сделала круг над полем. Она не знала, сколько времени будут гореть огни, и не хотела, чтобы их свет пропал зря, поэтому пошла на снижение по той же схеме, которую использовала раньше. Сквозь отверстие в переборке Королевна наблюдала через плечо подруги за показаниями приборов и видела, что самолет не слишком-то теряет высоту.

А потом он сидел в саду, слушал певцов, которые под звуки тары напевали отрывки из «Шах-Намэ» Фирдоуси или из «Бехиристана», и вздыхал.

– Не получается, – выдохнула Мэдди, и «лизандер», будто наполненный гелием воздушный шарик, тут же взмыл вверх. Даже газу добавлять не пришлось. – Просто не могу заставить его снизиться, и все! Помнишь, я тебе рассказывала про свой первый «лизандер», у которого было сломано управление хвостовым стабилизатором, и механики думали, что у меня не хватит сил справиться со штурвальной колонкой? Тогда я смогла изначально перевести ее в нейтральное положение. Так вот сейчас оно не нейтральное, штурвал застрял в позиции для набора высоты, и я уже час трачу все силы на то, чтобы мы не поднимались все выше. У меня кишка тонка удерживать его в такой позиции, которая нужна для приземления. Я сбрасываю тягу, но это ничего не меняет. И даже если выключить двигатель, думаю, самолет все равно будет пытаться набрать высоту. А потом его закружит, и мы убьемся. Если бы я могла перейти в режим замедленного полета, глядишь, и сработало бы. Но с «лиззи» такое не проходит.

Королевна не ответила.

— Нет, никогда уже не будет таких поэтов!

– Сделаю еще кружок, – буркнула Мэдди. – Я все равно собираюсь попробовать еще разок, вдруг удастся спуститься пониже. У нас еще много топлива, не хотелось бы врезаться в землю и полыхнуть.

Пока Мэдди все это объясняла, они поднялись на высоту двух с половиной тысяч футов. Потом летчица напрягла запястья и снова толкнула штурвал от себя.

Из его канцелярии на имя генерального консула приходили письма, начинавшиеся с обращения: «Нежному, изящному, грациозному, величественному (такому-то), да будет неизменной его великая слава!..»

– Беда. Гадство! Дважды гадство! («Дважды гадство» – самое грубое ругательство, которое когда-либо позволяла себе Мэдди.)

Секретарь наместника, знаток арабского и персидского языков, внимательно следил, чтобы в дипломатической переписке не только тщательно соблюдалось титулование соответствующих лиц, но и полностью сохранялся стиль, унаследованный от времен газнийского султаната. Поэтому иногда вслед за высокопарными вступительными словами следовал такой текст:

Она уставала все сильнее. Ей не удалось спуститься так же низко, как в первый раз, и она проскочила поле. Круто развернулась, не теряя высоты, и снова ругнулась, когда корпус воздушной машины тряхнуло, а закрылки тревожно захлопали, пока самолет пытался определиться, с какой скоростью он летит.


«Нашему высочеству, из донесения подчиненного нам командующего пограничными войсками, полковника Абдул Раим-хана, стало известно, что с территории вашего государства на территорию Высокого Независимого Афганистана проникли джемшиды в количестве около пятидесяти всадников и в районе Чильдухтарана похитили шесть баранов, две лошади и одну женщину, имеющую данного ей богом мужа. Таким образом, муж погружен в печаль, бараны и лошади исчезли. Дабы не омрачалась дружба между двумя Высокими государствами, наше высочество надеется, что вы, ваше превосходительство, отдадите приказание вашим храбрым и славным войскам изловить и наказать виновных, а женщину, лошадей и баранов вернуть нашему пограничному начальнику.
Поручаю вас богу…»


– А может, и получится перейти в режим сваливания! – выдохнула Мэдди. – Только не на высоте пятьсот футов, а то нам конец. Дай подумать…

Теперь Мухаммед Сервар-хана сменил новый наместник, молодой генерал, получивший европейское образование и призванный осуществить реформы в провинции.

Королевна не мешала подруге думать. Она не отрывала взгляда от альтиметра. Самолет снова набирал высоту.

Для всех знатных путешественников, въезжавших в Герат или выезжавших из него, считалось обязательным сделать остановку в парке, у могилы Джами. Местные афганские власти здесь же устраивали официальные встречи и проводы.

– Сейчас я иду вверх специально, – мрачно объяснила Мэдди. – Нужно поднять тебя на три тысячи футов. Выше забираться не хочется, иначе мне потом никогда не спуститься. Но тебе не опасно будет прыгать с парашютом.

Огромная надгробная мраморная плита лежит на возвышении и окружена ажурной оградой, которая издали кажется почти прозрачной. Поднявшись по ступеням, посетитель через маленькую дверь в стене проходит в аллею старинных кедров. Эта аллея, или, вернее, целый парк, закрытый со всех сторон, располагает к сосредоточенному уединению. И действительно, здесь повсюду видны фигуры людей, задумчиво сидящих под тенью огромных старых деревьев. Можно легко представить себе, что когда-то это место было убежищем философов и ареной поэтических соревнований.

* * *

Многочисленная персидская колония очень заботливо относится к этому парку. Пожалуй, ни у одного народа нет такой склонности к поэтическому творчеству, как у персов, и трудно сказать, кто еще так хорошо знает и так горячо любит своих поэтов, как они.

Это ужасное трио охранников только что явилось, чтобы куда-то меня отвести; Энгель разговаривает с ними раздраженным тоном с другой стороны двери, но слов не разобрать. Перчаток на них вроде бы нет, так что, возможно, они пока не собираются вливать в меня фенол. Господи, прошу, пусть так и будет! Почему, ну почему я такая острая на язык и безрассудная?! Что бы сейчас ни произошло, я боюсь не успеть закончить чуть ли не сильнее, чем

Поэтому мы не удивлялись, когда часто заставали здесь персидского консула Мухаммуль-Мулька, окруженного толпой местной шиитской интеллигенции, за чтением вслух стихов Джами, Саади, Гафиза и Омара Хайяма.

* * *

У меня пятнадцать минут.

Мы спешились. У входа в парк нас встретил новый генерал-губернатор, красивый, полный, выхоленный мужчина. Генеральский мундир сидел на нем отлично. Я вспомнил старика Мухаммед Сервара в парадном красном мундире времен королевы Виктории, с огромной звездой, напоминавшей серебряную тарелку, в белых штанах, которые висели складками, и в большой каске с перьями. Опираясь на золотую саблю, старик тоскливо оглядывался вокруг, мечтая о том часе, когда он сможет снова надеть простую рубаху, штаны, туфли на босу ногу и улечься на свои подушки и ковры.

Нас с избитой француженкой провели через подвалы в маленький мощеный дворик, где, наверное, раньше была прачечная отеля. Француженка шла гордо, хоть и хромала, ее миниатюрные красивые босые ноги были изранены, белое распухшее лицо покрывали синяки, и она не обращала на меня никакого внимания. Нас привязали друг к другу, запястье к запястью. Под открытым небом посреди крошечного каменного пятачка стояла гильотина. Так обычно казнят шпионок в Берлине.

Новый наместник на отличном английском языке сказал нам несколько напутственных фраз, мы выпили по чашке зеленого чая и тронулись дальше. И вот мы уже среди гор, снежные вершины которых окутаны туманом, а подножия скрываются в буйной зелени цветущих деревьев.

Нам пришлось ждать, пока шли какие-то приготовления – вот открыли выходящие в переулок ворота, чтобы шокировать и развлечь прохожих, потом установили и закрепили лезвие и тросы, ну и так далее. Не знаю, как работает механизм гильотины. Ее явно недавно использовали по назначению, на лезвии все еще виднелась кровь. Мы с француженкой будто онемели, стояли, связанные между собой, и я думала: «Меня заставят смотреть на казнь. Убьют эту девушку первой и заставят меня наблюдать за происходящим. А потом убьют и меня».

Дорога становится все у́же, круто спускаясь к ложбине бурной реки. Лошадь подо мной осторожно перебирает ногами и вздрагивает, когда мелкие камни катятся вниз.

Я знала, ей тоже это ясно, но, конечно, она не смотрела на меня и не заговаривала со мной, хотя тыльные стороны наших ладоней соприкасались.

Караван вытянулся в длинную цепочку. Теперь он двигается по узкому берегу реки, которая с грохотом, в пене летит вперед, как будто перескакивая через камни. Высокие горы поднимаются над нами. На противоположном берегу среди скал показались три всадника в чалмах и темно-синих куртках, перекрещенных пулеметными лентами, с карабинами за спиной. Позади виден четвертый, с трехугольным значком племени на древке. Всадники медленно снимают карабины. Слышится гортанная команда — солдаты все, как один, берут винтовки на руку и щелкают затворами. Погонщики соскакивают и хватают вьючных лошадей за узду. Но никто ни в кого не стреляет. Передовые лошади вырываются из ущелья на широкую дорогу, а вслед за ними спешат остальные.

Пять минут.

Я сказала ей свое имя. Она не ответила.

К вечеру мы прибыли в Чильдухтаран. Открылись ворота рабата, окруженного высокой глинобитной стеной, появился афганский караул, заиграла труба, рассыпалась барабанная дробь. Во дворе вокруг костров сидели люди, стояли вьючные лошади, верблюды. Под навесами работали кухня и чайхана. По всему двору бегали слуги в белых штанах, туфлях с загнутыми носами и чалмах, концы которых развевались по воздуху. Приезжим разносили шашлык, плов и пиалы с чаем.

Веревку, которой мы были связаны между собой, перерезали. Француженку потащили вперед, и я смотрела – не отводила взгляд от ее лица. Это все, что я могла сделать.

После ужина мы вышли во двор. Среди большой толпы паломников, направлявшихся в Мекку, играл оркестр бродячих музыкантов и танцевал «бача» — мальчик с завитыми волосами, подкрашенными глазами, одетый в женское платье.

Она окликнула меня как раз перед тем, как ее поставили на колени.

Комары тучами вились вокруг костров, осаждая людей. Накомарники и перчатки не спасали — комары пробирались за ворот, влезали в рукава, жалили сквозь тонкую материю, из которой была сшита одежда.

– Меня зовут Мари.

В Герате, в генеральном консульстве, принимались строгие меры по борьбе с малярией. Все спали под специальными сетками, которые натягивались на рамы, прикрепленные к кроватям. Как только жара спадала, закрывали окна и двери. Прислуга должна была следить, чтобы комары не проникали в здание. Для сотрудников в профилактических целях был установлен режим приема хинина, акрихина и плазмоцида. Наши врачи очень хорошо изучили «плазмодия фальципарум» — свирепого комара, распространителя тропической малярии. Эта болезнь с ее тифозной, дизентерийной, легочной и коматозной формами часто протекала так бурно, что больной умирал в первые же сутки.

* * *

Но в тот вечер в Чильдухтаране, несмотря на обилие комаров, мы не думали обо всех этих неприятных вещах.

Не верю, что все еще жива; меня приволокли обратно за тот же самый стол и заставили снова взяться за карандаш. Только теперь напротив меня сидит сам фон Линден, а не Э. или Т. Он смотрит на меня, как я его не так давно просила.

Удивительны афганские ночи! Темное небо кажется особенно низким, огромные звезды сияют на нем ярко, воздух свеж и легок, а запах цветов и растений пьянит, как вино. Далеко в ночной тишине раздаются нежные звуки тары и одинокий голос певца…

Когда я тру глаза, на костяшках пальцев остается кровь Мари, она все еще красная и свежая.

Я прислушиваюсь к словам. Почти тысячу лет назад Омар Хайям написал эти строки:

Я спросила у ф. Л., можно ли мне это записать перед тем, как я продолжу обычную дневную работу. Он ответил, что я слишком вдаюсь в детали происходящего со мной здесь и все это очень интересно, но не по теме. Поэтому на рассказ о случившемся он дал мне всего пятнадцать минут. И ведет отсчет.

Осталась минута. Мне хотелось бы поведать о Мари больше, отдать ей должное, сделать для нее нечто более существенное, но я смогла всего лишь сказать ей свое бесполезное имя.



Мой друг, о завтрашнем заботиться не след:
Будь рад, что нынче нам сияет солнца свет.
Ведь завтра мы навек уйдем и вмиг нагоним тех,
Которые до нас ушли за восемь тысяч лет.



После своего вчерашнего фиаско я думаю, что Мари убили именно для того, чтобы запугать меня и выбить признание во лжи. Это я виновата в ее смерти – сбылся один из моих худших страхов.

Но я им не лгала.

Много веков фаталистическая покорность судьбе воспевалась поэтами и проповедовалась муллами. Она помогла колонизаторам овладеть Востоком. Теперь от нее не осталось и следа, разве что только в песнях…

Фон Линден говорит мне:

– Стоп.

* * *

На другой день мы приехали в Кушку. Странно было видеть на улицах молодых женщин в коротких платьях и с открытыми лицами, усаживаться в настоящий автомобиль, слышать паровозные свистки и отдаленный грохот уходившего на север поезда. Живые поросята — совершенно невиданные в Афганистане животные, — весело хрюкая, бежали за свиньей в подворотню. Но еще более удивительной казалась окружающая жизнь. Приближаясь к Ташкенту, мы все больше погружались в обстановку нэпа, который в Туркестане, если можно так выразиться, расцвел в самых экзотических формах. Торговали все — русские, узбеки, таджики, туркмены, бухарцы, торговали чем попало и где попало. В поездах и на станциях, в степи и в маленьких городах на каждом углу торчали шашлычные, чайханы, закусочные, увеселительные заведения. Двери их были открыты, и оттуда доносились звуки музыки и пряные запахи восточных блюд.

Он откидывается на спинку стула и спокойно смотрит на меня. Фенол по-прежнему стоит там, где Энгель его оставила, но я сомневаюсь, что его пустят в дело. Я велела фон Линдену смотреть на меня, и он смотрит.

В Ташкент мы прибыли вечером и остановились в гостинице «Регина». В соседнем ресторане пели скрипки, на улице весело звенели голоса прохожих, рысаки, храпя и роняя пену, с громом катили извозчичьи коляски.

– Пишите, маленькая Шахерезада, – произносит он. Это приказ. – Расскажите о ваших последних минутах в воздухе. Закончите историю.

Я чувствовал себя физически плохо, и на душе было невесело. Я лег. Утром мне стало совсем скверно, и я уже не мог подняться с постели. То, чего в течение почти двух лет мне удавалось избежать в Афганистане, случилось при выезде из страны — в Чильдухтаране мы заразились тропической малярией.

Кровь Мари у меня на руках, в прямом и в переносном смысле. Пора заканчивать.

Трудно описать, что испытывает человек, когда ему вливают хинный раствор в вену. Сначала нарастает шум в ушах, похожий на звон колокольчиков, потом какой-то молот начинает ударять в виски, в глазах мелькают искры, все кружится. Наконец, появляется ощущение, будто кровь закипает, как расплавленный металл. И так до тех пор, пока не теряешь сознание… Прошло тридцать восемь лет, а я еще не забыл этих мучений.