— Она и ушла, и пропала…
— Какъ пропала? Что врешь, дуракъ.
— Ей-Богу, такъ и не нашли потомъ; ушла ему въ нутро.
— Съ ней онъ и остался? воскликнулъ Орликъ.
— Вѣстимо, съ ней.
— И живъ?
— Сказываютъ: ничего, живетъ! недовольнымъ голосомъ проговорилъ Черный.
— Ну, стало такъ и слѣдоваетъ быть. На одинъ золотникъ на землѣ тяжелѣе сталъ! шутилъ Орликъ. Это не бѣда. Отъ грѣха смертнаго на душѣ, сказываютъ, человѣкъ на цѣлый пудъ землѣ тяжелѣе. Не достанешь моей — и такъ прохожу.
— Достану, токмо не дерись, увѣрялъ Черный.
На утро дѣйствительно оказалось, что Ванька знахарь недаромъ хвастался своимъ искусствомъ; онъ положилъ Орлика на мосту бѣляны на спину, руки и ноги ему держали четверо молодцовъ, въ томъ числѣ и Кипрусъ, и самъ Черный маленькимъ ножомъ разрѣзалъ эсаулу плечо и крючкомъ, сдѣланнымъ изъ гвоздя, вытащилъ пулю.
— Тащи, дьяволъ!.. Тащи, дьяволъ!.. кричалъ Орликъ не переставая, и потъ градомъ катилъ у него съ лица.
Когда пуля была вынута, — эсаула выпустили изъ рукъ, и онъ сознался:
— Правда твоя, Черный, будь руки у меня свободны, я бы тебя разнесъ. Когда поранили и свалили съ ногъ, не такъ больно было, какъ когда ты, лѣшій, ковырять началъ.
— Ну, то-то… я ученый; меня эдакъ не разъ хворые бивали… сознался Черный.
XIX
Какъ только Черный освободилъ эсаула отъ пули, началась работа: бѣляну обвязали канатомъ и всей толпой стали тащить съ мели.
Нескоро подалось судно, только въ полдень закачалось оно на Волгѣ и снова пошло по теченію. Скоро бѣляна, управляемая тѣмъ же лоцманомъ, что служилъ купцу, была доставлена гужемъ вверхъ по теченію къ самому поселку и поставлена у берега. Началась разгрузка зерна. Перевозомъ краснаго товара завѣдывалъ Ефремычъ, и всѣ тюки съ добромъ носили молодцы прямо въ домъ атамана.
Дуванъ и дѣлежъ, по обычаю, долженъ былъ произойти послѣ; прежде всего слѣдовало разгрузить бѣляну, чтобы ее самую уничтожить и не оставлять на водѣ, какъ бѣльмо на глазу, и «поличное» произведеннаго грабежа.
— Прежде хорони концы въ воду, а тамъ ужъ дувань, что добылъ! было правиломъ во всѣхъ шайкахъ разбойниковъ. Дуванить, или дѣлить поровну добычу, по суду общему, что кто заслужилъ, было обычаемъ, свято и нерушимо соблюдавшимся испоконъ-вѣка. Атаманъ могъ только половину всего добра оставить у себя, но не иначе, какъ «про запасъ», для дѣлежа впослѣдствіи опять-таки между всѣми поровну.
Въ сумерки, когда Орликъ наблюдалъ за разгрузкой зерна, Устя велѣлъ привести къ себѣ купца Душкина, который, связанный, былъ запертъ въ хатѣ Чернаго, подъ надзоромъ двухъ ребятъ на часахъ. Купецъ, унылый, блѣдный, едва волоча ноги, побрелъ въ домъ атамана, какъ на смерть.
Молодцы обмолвились ему въ бесѣдѣ ночью, что его непремѣнно «распалятъ» изъ ружей или повѣсятъ, или пустятъ въ рѣчку съ камнемъ на шеѣ.
— Такая заведенья на вашего брата, объяснили они купцу. Батраковъ твоихъ или пустятъ на волю, или возьмутъ въ шайку, какъ кто желаетъ, а тебѣ будетъ судъ и херъ.
— Какъ то-ись херъ? переспросилъ Душкинъ.
— Ну, похерятъ… вашего брата не херить нельзя.
Купецъ понялъ и только вздыхалъ потомъ всю ночь и молился послѣ этого объясненія.
Когда Душкина привели къ дому атамана и велѣли ему лѣзть наверхъ, навстрѣчу ему вышла мордовка Ордунья.
— Хозяинъ съ бѣляночки? спросила она ворчливо.
— Да, былъ хозяинъ… глухо отозвался Душкинъ.
— А теперь-то…
— А теперь вотъ…
— Что, вотъ? окрысилась Ордунья, будто обидѣлась.
Но купецъ не отвѣтилъ и вздохнулъ.
— А ты бы не шлялся по Волгѣ-то… Ишь, вѣдь прытокъ! Сидѣлъ бы въ Казани-то своей на печи и не мотался но свѣту. Вонъ я крысъ ловлю въ горшокъ… которая знаетъ свое подполье, та не попадаетъ… А которыя шустры лазать изъ дыръ, да гулять, тѣ, знамо, въ горшокъ и въ рѣчку! Хозяйка, я чай, дома-то осталась… а?
— Да… горемычная…
— И ребята есть, небось! допрашивала Ордунья.
— Пятеро.
— Пятеро? Ишь вѣдь; поплачутъ объ тебѣ, сиротами будутъ.
Купецъ опять вздохнулъ тяжело.
— Ну, иди, атаманъ тутъ небось; нынче еще поживешь: за бѣляной твоей хлопоты; объ тебѣ ужъ послѣ будетъ — твое дѣло терпитъ. Отпуститъ атаманъ, зайди ко мнѣ внизъ. Надо тебѣ тоже ѣсть дать; тоже, поди, голоденъ, небось.
— Нѣтъ, какой голодъ! Не до голоду, пробормоталъ Душкинъ. Да и что-жъ брюхо по пусту, зря начинять, коли помирать велятъ.
Купецъ, дѣйствительно, не ѣлъ ничего второй день, но и на умъ ему не шла пища.
— Помирать-то, думалъ онъ, лучше съ пустымъ животомъ, чѣмъ съ набитымъ; съ пустой утробой на тотъ свѣтъ предстанешь, такъ даже грѣха меньше.
Атаманъ сидѣлъ у своего стола, когда купецъ вошелъ къ нему въ горницу и сталъ у дверей. Устя пристально осмотрѣлъ купца и долго молчалъ. Брови его наморщились и лицо показалось хозяину бѣляны злѣе, чѣмъ у кого-либо изъ разбойниковъ.
— Тощій, плюгавый парень, а куда, поди, злючій и отчаянный, подумалъ онъ. По всему душегубъ нераскаянный. Отъ едакого милости не жди. Звѣрь лютый.
А Устя думалъ, глядя на купца:
— Глупъ знать, а не прытокъ. Жадность на барыши ихъ обуяла; завидки взяли торгаша на рубли астраханскіе — вотъ и попалъ къ намъ.
И, помолчавъ, атаманъ заговорилъ, глядя въ сторону, куда-то на стѣну.
— Откуда плылъ?
— Изъ Казани, государь.
— А родомъ казанецъ же?
— Нѣтъ, изъ Алатыря.
— Въ Казани человѣкъ знаемый?
— Какъ то-съ?
— Знаютъ тебя всѣ въ городѣ и на Верховьяхъ?
— Вѣстимо знаютъ, семь лѣтъ торгую.
Устя помолчалъ и кусалъ верхнюю губу.
— Какъ звать?
— Андронъ Душкинъ.
— Семейный аль холостъ?
— Семья. Жена и дѣтей пятеро; теперь сироты будутъ! вздохнулъ купецъ.
— Да, это ужъ такое дѣло… не при на рожонъ, цѣлъ будешь. Шелъ въ Астрахань аль только въ Камышинъ?
— Въ Астрахань хотѣлось, да вотъ вы тутъ случились; грѣхъ и вышелъ.
— Я, чай, упреждали тебя не ходить въ нашу сторону.
— Да… вѣстимо, да думалъ — авось, Богъ милостивъ — пройду. А теперь вотъ разоренье дому и смерть. Хоть бы душеньку-то вы на покаяніе отпустили, а добро — Богъ съ нимъ; это дѣло нажитое. Ась?
Послѣднія слова купецъ произнесъ робко, будто боялся услышать изъ устъ атамана окончательное подтвержденье того, чего уже ждалъ заранѣе.
— Душу-то отпустить… Вѣстимо, помиловать всякаго можно… пробормоталъ Устя… да не вашего брата купца.
— Что-жь такъ? Чѣмъ купецъ хуже. Тотъ же человѣкъ, душа Божья, христіанинъ, а не жидъ какой или песъ.
— Не жидъ и не песъ, а жалобщикъ. Вотъ что, родимый. Понялъ?
— Нѣтути, не понялъ.
— Жалобщикъ — вашъ братъ купецъ. Молодца какого изъ твоихъ, альбо хоть и всѣхъ — пускай на всѣ четыре вѣтра. Онъ опять пойдетъ въ батраки къ кому-либо, съ перепугу ко двору на деревню вернетъ, а тебя пусти, ты прямо къ воеводѣ, а то и выше, съ жалобой на разбойниковъ, что обидѣли.
Купецъ молчалъ и глядѣлъ во всѣ глаза на атамана, будто удивлялся.
— Тебя вотъ отпусти, ты прямо въ городъ жаловаться на насъ, — правда?
— Оно точно…
— Ну, вотъ…
— А можно и… зачѣмъ! Обѣщаюсь коли, то не пойду! спохватился Душкинъ.
— Обѣщаешься? усмѣхнулся Устя. Всѣ вы обѣщаетесь.
— Вотъ тебѣ… разрази меня Господь… провалиться мнѣ въ преисподнюю.
И купецъ понялъ рѣчь атамана; почуявъ возможность своего спасенія отъ смерти, посыпалъ словами. Онъ клялся и божился, что дѣтямъ роднымъ не разскажетъ о приключеніи своемъ на Волгѣ, не только не дойдетъ жаловаться воеводѣ и выдать мѣстонахожденіе атамана и шайки.
— Ну, ладно, прервалъ Устя горячую рѣчь купца — поди, поѣшь внизу. Я за тобой пришлю, когда нужно будетъ.
— Помилуй, родной. Вѣкъ буду за тебя Богу молить.
И Душкинъ повалился въ ноги атаману.
Устя равнодушно глядѣлъ на лежащую у него въ ногахъ фигуру, плотную и дюжую. Подобныя сцены повторялись въ Ярѣ постоянно, каждый разъ, какъ разбойники приводили плѣнныхъ.
Нъ шайкахъ низовья испоконъ вѣка завелось какъ бы обычаемъ, пріобрѣтеннымъ въ силу опыта, — отпускать на волю, послѣ разгрома какого-либо судна, только батраковъ, черный народъ или темный людъ, бѣдняковъ, глуповатыхъ, очень молодыхъ парней и, конечно, женщинъ съ дѣтьми. Хозяевъ, купцовъ или случайно попавшихъ въ плѣнъ помѣщика отпускать снова на волю опасались и почти всегда убивали или топили.
Причина была простая — не пустить въ городъ очевидца разгрома или разбоя, видѣвшаго мѣстность и знающаго въ лицо атамана и его молодцовъ. Подобный очевидецъ являлся предъ начальствомъ ближайшаго города не только жалобщнкомъ, но и свидѣтелемъ; онъ могъ все и всѣхъ указать и назвать, прося защиты.
Начальство, лѣнивое на подъемъ, въ данномъ случаѣ — поневолѣ должно было заступиться и принять какія-либо мѣры противъ притона душегубцевъ. Большею частью посылалась команда изъ городского гарнизона. Походы эти, впрочемъ, рѣдко достигали цѣли: шайка, которую спугнутъ съ одного мѣста Волги, переходила на другое; случалось, что послѣ горячей битвы команды съ разбойной шайкой — послѣдніе, дравшіеся отчаянно въ виду острога, кнута и Сибири, побѣждали солдатъ, шедшихъ въ походъ и дравшихся неохотно, лѣниво, а подчасъ и трусливо.
Купецъ Душкинъ зналъ эти обычаи и, съ минуты своего плѣна на бѣлянѣ, забылъ и думать о своемъ имуществѣ, а думалъ только о спасеніи жизни. Ласковость атамана его теперь обнадежила. Онъ ушелъ отъ Усти и мысленно молился, обѣщая молебны и свѣчи разнымъ угодникамъ.
XX
Молодцы-устинцы работали безъ устали три дня и четыре ночи, разгружая бѣляну. Всѣ помогали дѣлу, даже бабы и ребятишки; даже злючая Ордунья изрѣдка приходила пособить, не упуская однако случая непремѣнно поругаться съ кѣмъ-нибудь. Одинъ Ванька Лысый, раненый въ грудь, лежалъ въ своемъ углѣ и вздыхалъ:
— Охъ, хоре мое, убили злодѣи…
Лысый, конечно, помнилъ и зналъ, что «злодѣи» настоящіе-то онъ съ товарищами, а что купецъ съ батраками защищалъ отъ разбойниковъ свое имущество и жизнь, но по отношенію къ добросердечному и горемычному Ванькѣ — и батраки съ бѣляны были злодѣи, зацѣпивъ изъ ружья самаго неповиннаго изъ всѣхъ устинцевъ.
Орликъ, у котораго плечо сильно болѣло, никому и виду не показывалъ, что раненъ, а Черному строго приказалъ въ особенности не говорить объ ранѣ ни слова самому атаману.
И только на третій день послѣ того, что Черный съ помощью другихъ молодцовъ вытащилъ пулю у эсаула, Устя узналъ объ ранѣ своего эсаула и друга.
Ефремычъ, или «Князь», знавшій все, что только творилось въ Ярѣ, узналъ и счелъ долгомъ доложить атаману.
— Нашъ вѣдь эсаулъ подшибленъ купецкими то подлецами.
— Раненъ? воскликнулъ Устя. Куда? Какъ?
— Въ плечо. Третевось Черный изъ него пулю на бѣлянѣ вытаскивалъ.
— Ну?
— Вытащилъ благополучно.
— Кто тебѣ сказывалъ? Орликъ? Черный?
— Нѣту-ти, одинъ изъ молодцевъ, что держалъ эсаула за ноги, когда пулю тащилъ Черный.
Устя тотчасъ собрался и отправился въ хату Орлика.
Эсаулъ только-что допросилъ двухъ батраковъ купца о разныхъ подробностяхъ, которыя были ему почему-то нужны, и, отпустивъ ихъ, собирался отдохнуть.
Устя вошелъ съ вопросомъ объ ранѣ.
— Эвося, хватился, родимый, разсмѣялся Орликъ;- ужъ заживать начало.
— Я не зналъ. И какъ же ты самъ мнѣ не сказался. А?.. Не грѣхъ ли, Егоръ Иванычъ? съ укоризной вымолвилъ Устя.
— Зачѣмъ? Что-жъ къ тебѣ лѣзть съ пустяками. Какое тебѣ дѣло, если кого изъ шайки поранятъ?
— Кого другого… Да… А не тебя!.. рѣзко, но съ чувствомъ, которое сказалось въ голосѣ и въ лицѣ, вымолвилъ Устя.
Орликъ замѣтилъ это и зорко глянулъ на атамана. Съ минуту глядѣлъ онъ ему въ глаза и молчалъ. Устя опустилъ глаза. Эсаулъ наконецъ вздохнулъ и понурился.
Наступило молчаніе.
Устя, очевидно, понялъ нѣчто особенное во вздохѣ и въ раздумьи Орлика и, не прерывая молчанія, сидѣлъ не двигаясь и глядя, какъ виновный.
— Да… вотъ жаль!.. Плечо продырявило и тебѣ жаль, заговорилъ Орликъ глуко и печально. А души моей тебѣ не жаль; изныла вся душа — а тебѣ что… и горя мало. Чудно!
— Въ этомъ я тебѣ помочь не могу… едва слышно проговорилъ Устя.
— Не можешь! разсмѣялся Орликъ почти озлобленно. Въ своемъ сердцѣ дѣвка не вольна! Къ кому сердце само ляжетъ! Такъ ли?
— Много разъ я тебѣ все пояснялъ… также тихо сказалъ Устя. Что-жъ, опять за старое. Знаешь вѣдь, что ничего тутъ подѣлать нельзя, лучше и не заговаривать.
— Ну, а если я помирать соберусь? И это тебя не пройметъ? Отвѣтствуй.
— Я не понимаю.
— Если я зарокъ дамъ: быть убиту у тебя на глазахъ, а то и самъ вотъ… Ну, хоть сейчасъ.
— Полно, усмѣхнулся Устя.
— Пугали ужъ знать… другіе. Не вѣришь?
— Не пугалъ никто… а что пустое болтать, вашъ братъ чего не надумаетъ.
— Чей братъ? вдругъ обидчиво произнесъ эсаулъ.
— Я тебя ни съ кѣмъ не равняю! спокойно и вразумительно проговорилъ Устя, какъ бы извиняясь. — Я другое хотѣлъ сказать… Ты изъ дворянъ, а дворяне баловники: влѣзетъ что въ голову съ сыту да съ довольства барскаго… ну и вынь, да положь… Самъ знаешь, что баре — затѣйники и прихотники; все имъ по щучьему велѣнью подавай.
— Такъ я изъ дворянъ? горячо воскликнулъ Орликъ. — Я съ жиру бѣшусь, а? Съ какой это радостной жизни, позволь узнать. Что я здѣсь въ своей усадьбѣ живу съ крѣпостными людьми, а? Съ радости да съ сыту я бѣжалъ на Волгу и въ душегубы да въ воры записался, да купцовъ ограбляю, да эсауломъ въ воровской шайкѣ состою? Все это съ сыту, съ жиру?.. Гдѣ Черный, Малина, Кипрусъ, калмыки и сибирные, тамъ и я… такая же голытьба, негодница.
— Захоти самъ — атаманомъ будешь, пробурчалъ Устя.
— Не лукавь, не гни въ другую сторожу. Знаешь, что мнѣ плевать на атаманство твое; знаешь, зачѣмъ и почему я застрялъ у тебя въ Ярѣ, а не ушелъ дальше, за предѣлы россійскіе, какъ сначала полагалъ. Нѣтъ, вотъ что, Устя… Вотъ что я тебѣ теперь скажу…
Орликъ всталъ и, блѣдный, подойдя къ стѣнѣ, сцѣпилъ съ гвоздя короткій турецкій пистолетъ. Затѣмъ онъ шагнулъ къ Устѣ…
— Полно, Егоръ Иванычъ. Не малодушествуй. Ты не Петрынъ?
— Нѣтъ, я не Петрынь… Тотъ тебя продастъ или уже продалъ въ отместку и будетъ радоваться, если тебя казнить будутъ въ городѣ за атаманство… а самъ себя хочу покончить…
— Что ты, въ своемъ ты разумѣ?..
— Не знаю, можетъ и впрямь голова не на мѣстѣ; но буде… буде собираться; эти сборы меня замучили — я много про это раздумывалъ, сидя здѣсь. Теперь такъ къ случаю, стало-быть, пришлось. Не нынѣ-завтра — все одно. Говори, будетъ какая перемѣна или нѣтъ. Всегда ты меня смѣшками да уговорами будешь водить? Перемѣны не ждать?
— Ахъ, Егоръ Иванычъ…
— Говори! Во вѣки вѣковъ ничего не будетъ? Я не прошу тебя — вотъ тотчасъ все бросай и иди за мной… Ну, годъ, хоть болѣ года — я буду ждать. Но мнѣ надо знать, будетъ-ли конецъ; есть ли у тебя на душѣ хоть малость самая любви ко мнѣ, или можетъ быть, или же нѣту и во вѣки не будетъ; больше я ничего не прошу.
— Кто же впередъ свою жизнь знать можетъ.
— Не лукавь! Отвѣтствуй! Ничего нѣту?
— Теперь… нѣту…
— Нимало.
Устя молча вздохнулъ…
— Ну… что-жь? Палить, что ли? холодно и спокойно выговорилъ Орликъ, но поблѣднѣлъ еще болѣе, и красивые глаза его зажглись ярче.
— Теперь я тебя пуще всего на свѣтѣ люблю. Тебя одного… Но жизнь свою разбойную, вольную — пуще люблю. Промѣнять эту жизнь на другую, простую деревенскую, бабью, — я не могу. А какъ я почувствую чрезъ годъ, кто-жь это можетъ знать. Надоѣстъ эта жизнь — тогда, вѣстимо, кромѣ тебя, мнѣ не съ кѣмъ уйти и зажить по-просту, по-человѣческому и по-деревенскому.
— Да есть ли у тебя на душѣ хоть малость самая ко мнѣ расположенія? Вѣдь ты мнѣ на это ни разу никогда не отвѣтилъ.
— Вѣстимо есть, и много!.. Да не того, чего ты хочешь. Ты мнѣ, говорю, много дорогъ… Пуще, чѣмъ братъ — такъ же родной. Еще малость, и я тебя полюблю такъ же, какъ я покойнаго родителя любилъ!
— Да я не того хочу!!
— Ну обождемъ… Можетъ, придетъ и другое.
— Да придетъ ли? Не лукавь…
— Можетъ все быть.
— Не лукавь, побойся Бога.
— Я прямо сказываю, вотъ какъ предъ Богомъ. Ну обожди, хоть годъ, хоть даже меньше…
— Если я сейчасъ вотъ покончу съ собой, ты пожалѣешь?
— Я объ этомъ и думать не хочу, да и не могу; мнѣ безъ тебя теперь жизнь не въ жизнь будетъ. Ты у меня теперь одинъ, будто родной.
— Устя?! Побожися, что такъ…
— Вотъ тебѣ крестъ! горячо вымолвилъ атаманъ и быстро перекрестился.
— Чуешь ли ты…. сдается ли тебѣ…. что можетъ быть перемѣна — ну, хоть чрезъ два года.
Устя долго молчалъ и наконецъ выговорилъ:
— Сдается, что можетъ…
Орликъ бросилъ пистолетъ и, измѣнившись въ лицѣ, двинулся къ Устѣ.
— Давно бы такъ сказывать! нѣжно произнесъ онъ;- вѣдь я не теперь прошу; хоть знать мнѣ, впредь будетъ!
Орликъ опустился на полъ около атамана и, обхвативъ его, уткнулся горячимъ лицомъ въ его колѣни. Устя тихо положилъ руки ему на голову и сталъ отстранять его отъ себя.
— Полно, пусти, встань, Егоръ Ивановичъ, сдѣлай милость.
— Эхъ, кабы была въ тебѣ сотенная часть того, что во мнѣ кипитъ, то не было бы охоты меня отталкивать, грустно проговорилъ Орликъ.
— Пусти, сдѣлай милость… Срамно и глядѣть…. почти сердито выговорилъ Устя.
Орликъ поднялся и отошелъ.
— Срамно!.. Стало ты и впрямь на свой ладъ все видишь и чувствуешь, вздохнулъ онъ.
— Привычка. Я, вишь, атаманю на Волгѣ. Предо мной на землѣ только и валяются тѣ, что помилованія просятъ! шутливо произнесъ Устя.
— Да вѣдь и я помилованія просилъ! уже веселѣе заговорилъ Орликъ.
— Ну, я тебя и помиловалъ… А теперь поведемъ рѣчь о разбойныхъ дѣлахъ. Я опять къ тебѣ съ тѣмъ же; мнѣ ужь больно хочется купца отпустить на волю.
Орликъ сморщилъ брови.
— Охъ, напрасно… говорю, напрасно.
— Жаль его, ей-Богу жаль; у него жена, пятеро дѣтей — Богъ съ нимъ.
— Онъ всю Казань подыметъ на насъ. Я его батраковъ допросилъ обо всемъ. Его самъ намѣстникъ въ лицо знаетъ, и знаетъ, что онъ поплылъ на Астрахань. Пропадемъ мы изъ-за него.
— Онъ обѣщается не жаловаться.
— И ты вѣришь?
— Вѣрю. Онъ у меня на образа молился, поклоны клалъ. Родителями и дѣтьми клялся.
— Какъ знаешь. Ты атаманъ и твоя на это водя… Ну, да пущай, ужь такъ и быть на нынѣшній разъ. Я на счастьи и самъ готовъ… Отпускай!.. Можетъ, онъ мнѣ счастье принесетъ, и мой атаманъ скоро ради меня злополучнаго гнѣвъ на милость положитъ. Отпускай. Хочешь, я его самъ проведу, а то вѣдь наши, небось, чуютъ.
— Да. Малина сказывалъ вчера Черному, что надо стеречь его и нагнать.
— Ну, вотъ. Я проведу самъ. Такъ и быть.
— Ну, спасибо. Мнѣ вотъ будто и легче, весело вымолвилъ Устя, вставая.
Орликъ разсмѣялся.
— Ну, гляди вотъ… Ну, какой же ты атаманъ разбойный. А? Нешто они такіе бываютъ? Ты вѣдь пичуги бы не тронулъ. Тебѣ, сказываетъ Ордунья, бываетъ курицу жаль зарѣзать для обѣда.
— Да… кабы атаманить и не убивать никого, было бы лучше.
— Тогда не надо атаманить — а жить такъ, какъ я тебѣ сто разъ предлагалъ.
— Нѣтъ, эдакъ я тоже не хочу, воля моя мнѣ дорога, да и все это мнѣ по сердцу; только бы безвинныхъ не убивать. Въ битвѣ, на разбоѣ другое дѣло… Я самъ, когда въ меня палятъ, валяю тоже въ кого попало; но такъ вотъ, взять связаннаго человѣка и застрѣлить или утопить — мерзость, да и грѣхъ.
Орликъ смѣялся, весело глядя на Устю.
— Чему ты? Вѣдь ты такъ же судишь; самъ говорилъ сколько разъ, что убить не въ битвѣ, а такъ…. вотъ какъ Малина можетъ… ты не можешь. Говорилъ вѣдь?
— Говорилъ и говорю. Да только вѣдь я же и не стою за эту жизнь разбойную, какъ ты. Я здѣсь изъ-за тебя…. а ты изъ за чего? Ты по своей охотѣ?
— Я… знаешь вѣдь, такая судьба привела на Волгу; горе было.
— Было, да. А теперь? Иди за мной и другой жизнью заживемъ.
— Ну, брось… опять за старое… Такъ купца присылать къ тебѣ, или самъ его возьмешь отъ меня?
— Нѣтъ… Пусть сидитъ… Ночью я его уведу изъ Яра и поставлю на камышинскую дорогу.
— На Камышинъ?
— Вѣстимо; они, гляди, молодцы-то наши, каждую ночь стерегутъ саратовскую дорогу, чуя, что ты хочешь его освободить.
— Правда твоя… Ну, прости, пора мнѣ.
— Прости, помни же, Устя, нынѣшній день. Я буду надежду имѣть.
— Ну, прости…
— Слышу… А ты помни.
— Ладно.
— Я вѣдь не баловался. Застрѣлиться мнѣ никогда не долго.
Устя махнулъ рукой и пошелъ вонъ изъ хаты, но взглядъ его, видно, что-то сказалъ Орлику; эсаулъ вздохнулъ бодрѣе, и лицо его просвѣтлѣло.
— Авось, сердце твое не каменное! шепнулъ онъ вслѣдъ атаману.
XXI
Кто таковъ атаманъ Устя и откуда онъ — никто изъ разбойниковъ не зналъ и всякій гадалъ на свой ладъ.
Только эсаулъ Орликъ, дядька Ефремычъ и сынъ прежняго атамана, Петрынь, знали правду, знали, что Устя не парень, а дѣвица!
Да, атаманъ съ красивыми яркими глазами, съ орлинымъ взглядомъ, всякаго поражавшимъ отвагою, но съ женскимъ, даже полудѣтскимъ маленькимъ ртомъ и чудной заячьей губкой, въ которыхъ подчасъ сказывалось лишь одно добродушіе до наивности, этотъ молодецъ атаманъ была двадцатилѣтняя дѣвушка; и если Устя казалась тощимъ и худотѣлымъ парнемъ, то развѣ потому, что для молодца требовалось иныхъ плечей и рукъ, иной дюжей спины. Устя была станомъ такъ же красива, какъ и лицомъ, полна и стройна, но въ мужской одеждѣ она казалась малорослымъ и худымъ парнемъ. Только грудь этого атамана была хотя и годная по виду для парня, для дѣвицы была не особенно высока; но Устѣ это обстоятельство было на-руку, а иначе мудрено бы было и прослыть за молодца въ глазахъ того сброда, которымъ атаманъ командовалъ.
Откуда же взялась и кто такая была молодица и красавица Устинья?
Лѣтъ съ двадцать назадъ въ одной станицѣ войска Донского поселился съ женой новый молодой священникъ. Красноярская станица была большое и богатое поселеніе, въ которомъ насчитывалось болѣе двухсотъ дворовъ. Земли у казаковъ было вволю, никто не зналъ даже, гдѣ кончается земля, которую они считали своей; паши, гдѣ и сколько хочешь; гдѣ ни горка со склономъ на солнце, разводи бахчи, гдѣ ни рѣчка, лови рыбу, гдѣ ни луга заливные, разводи и паси скотину — полное раздолье и приволье.
Кругомъ Красноярской станицы верстъ на двѣсти, иногда и триста, было все то же богатство, все то же раздолье, та же ширь, и та же жизнь, мирная и богатая, какъ у Христа за пазухой. Изрѣдка только тревожила эту жизнь разная татарва — хивинцы, кубанцы — своими набѣгами. Но казаки привыкли возиться съ татарвой испоконъ вѣка; столѣтніе старики помнили, что ихъ столѣтніе дѣды еще разсказывали про татарина и вѣчную вражду съ нимъ, вѣчные набѣги и битвы. Случалось, что татарва одолѣвала, грабила станицы, рѣзала людей, уводила въ полонъ казачекъ и дѣтей и угоняла скотъ; бывало часто, что и сами казаки ходили въ походъ поживиться насчетъ дальняго сосѣда, и тоже ворочались домой не съ пустыми руками. Появлялись иногда и арбы съ товаромъ, и у женъ и дочерей заводились зачастую камни самоцвѣтные, монисто изъ золотыхъ червонцевъ и дорогая шелковая одежда; татарва, видно, жила богаче донцевъ, и имъ грабить ее было выгоднѣе, чѣмъ ей донцевъ. Въ Красноярской станицѣ жилось такъ же, какъ и вездѣ на Дону. Красноярцы тоже отбивались раза два въ десять лѣтъ отъ татарвы и тоже изрѣдка, вмѣстѣ съ другими станичниками, ходили войскомъ въ предѣлы бусурманскіе наживаться, чтобы домой женамъ и дочерямъ гостинцу притащить, а сыну коня лихого туркменскаго пригнать.
Станичный красноярскій священникъ- жилъ богато, такъ какъ прихожане его любили, дарили, да и народъ все былъ богомольный, который на храмъ и на причтъ не жалѣлъ удѣлять по мѣрѣ силъ.
Священникъ, отецъ Ѳеодоръ, былъ уже давно женатъ на доброй и красивой казачкѣ изъ Цимлянской станицы. Ему было уже за тридцать лѣтъ, женѣ около двадцати пяти; жили они дружно и мирно, но дѣтей у нихъ не было.
Отецъ Ѳеодоръ былъ человѣкъ хилый и болѣзненный, который за недѣлю ужь непремѣнно одинъ разъ свалится съ ногъ и полежитъ недужась зимой у печки, лѣтомъ въ саду, грѣясь на солнышкѣ. Во сколько хилъ былъ тихій и ласковый ко всѣмъ попъ, во столько цвѣла здоровьемъ попадья; на «матушку» многіе молодцы-казаки любовались и заглядывались, а старые люди и жалѣли.
— Эхъ, здорова, а пропадаетъ зря, говорили они. Не по батюшкѣ матушка. Онъ только въ чемъ душа держится, а она кровь съ молокомъ.
Часто грустили мужъ съ женой, что при ихъ достаткѣ и дружномъ житіи Богъ дѣтей не даетъ имъ. Въ особенности горевалъ объ этомъ самъ отецъ Ѳеодоръ.
Онъ будто на зло обожалъ дѣтей до страсти, и что станичные баловники-ребятишки позволяли себѣ съ батюшкой, было даже зазорно людямъ.
— Отхворости ты ихъ! часто говорили попу. — Чего ты имъ волю даешь надъ собой умничать. На этихъ пострѣловъ одна заручка — прутъ. Дерево Господь на топливо человѣкамъ раститъ, а вѣточки на розги растутъ.
— За что ихъ? Пущай. Они на то и малы, чтобы баловать, отвѣчалъ добродушно священникъ.
Разумѣется, ребятишки любили батюшку чуть не больше своихъ родныхъ, и за всякой затѣей, со всякой шалостью лѣзли къ отцу Ѳеодору.
Однажды на станицѣ былъ сполохъ, и старшина объявилъ, что все славное войско донское порѣшило новый походъ за Кубань, проучить поганцевъ сосѣдей, что покоя не даютъ четыре года, все грабятъ православныхъ.
— Да и кости расправить пора. Засидѣлись атаманы казаки. Надо сбѣгать за добычей, за золотомъ, шелками и камнями самоцвѣтными.
Человѣкъ съ полсотни собралось и съ Красноярской станицы, пожилыхъ и молодыхъ, и присоединились къ войску. Чрезъ годъ послѣ лихого дальняго похода донцы вернулись съ богатой добычей. Вернулись домой и красноярцы; у нихъ тоже былъ табунъ коней, арбы съ товаромъ и вьюки со всякой всячиной.
Вмѣстѣ съ добычей пригнали донцы и сотню плѣнныхъ, изъ которой на станицу пришлось по дувану пять человѣкъ; женщина, уже пожилая, двѣ маленькія дѣвочки умершаго въ дорогѣ кубанца, одинъ молодой парень и одинъ уже старикъ, не вѣсть зачѣмъ угнанный казаками съ родины. Сказывали, самъ онъ за кѣмъ то изъ взятыхъ увязался, не хотѣлъ разстаться, кажется, за дочерью. А кому и когда по дувану дочь досталась, теперь никто и не зналъ. Старикъ затосковалъ по дочери и по родинѣ и скоро померъ.
— Двухъ дѣвочекъ-сиротокъ окрестили и отдали тому, кто болѣе всѣхъ любилъ ребятъ, т. е. отцу Ѳеодору. Дѣвочки дикія, злыя, несмотря на ласку и уходъ священника, смотрѣли звѣрками; какъ есть пара волчатъ; только и могъ съ ними ладить молодой парень Темиръ, котораго отдали казаки по сосѣдству въ батраки къ одинокому старику, прежнему старшинѣ станичному.
Кто такіе были плѣнные, сами казаки, ихъ пригнавшіе, не знали. Кто говорилъ хивинцы, кто называлъ грузинцами, а кто постарше, умѣвшій различать татарву, называлъ абхазцами. Они ничего сначала о себѣ сказать не могли.
Пожилая женщина и старикъ были на одно лицо, некрасивы и черны, какъ цыгане; дѣвочки были совсѣмъ на нихъ не похожи, красивѣе и свѣтлѣе лицомъ. Парень Темиръ и вовсе отличался отъ всѣхъ и лицомъ, и нравомъ; онъ былъ замѣчательно красивъ собой, статный, сильный, лицомъ смуглый, съ большими черными глазами и на видъ гораздо старше своихъ лѣтъ. По пальцамъ, на вопросы казаковъ, считалъ онъ 17 лѣтъ себѣ, а по виду, усамъ и бородкѣ казалось ему и всѣ 25.
Темира за его разумъ и добродушіе, лихость и отвагу, да еще вѣчную готовность всякому услужить, полюбили всѣ казаки, а за чудныя очи съ блескомъ, да за брови дугой и усъ курчавый — еще пуще полюбили всѣ казачки.
Чрезъ полгода по прибытіи на станицу Темиръ уже изрядно говорилъ по русски и, будучи уже христіаниномъ съ именемъ Борисъ, сталъ, ни дать ни-взять, природный донецъ-казакъ.
— Хочешь домой? шутили съ нимъ.
— Ни. Зачѣмъ? Мнѣ здѣсь хорошо, отвѣчалъ онъ весело.
— Темиръ, по войску приказъ вышелъ тебя на родимую твою сторону отправлять и опять въ басурманы крестить! постоянно шутили съ Темиромъ казаки и казачки.
Темиръ отшучивался или говорилъ:
— Отправятъ, я опять сюда самъ приду.
Отецъ Ѳеодоръ, выбившись изъ силъ со своими двумя воспитанницами, часто обращался къ Темиру за помощью. Молодой малый умѣлъ съ ними ладить, хотя онѣ были не изъ одной стороны съ нимъ. Теперь онъ уже могъ объяснить станичникамъ, что всѣ они попали вмѣстѣ изъ совсѣмъ разныхъ мѣстъ. Умершій старикъ былъ осетинъ, женщина, по его словамъ, была татарка-туркменка и говорила для него совсѣмъ непонятнымъ языкомъ, дѣвочки были съ береговъ Чернаго моря, изъ Абхазіи, а онъ самъ былъ кабардинецъ.
— Кабарда! Слыхали! Знаемъ! говорили казаки. Хорошій народъ, хоть и басурманъ! Въ битвѣ страсть лихъ и злючъ, а въ обиходѣ, особливо въ плѣну, повадливый, добрый, совсѣмъ нашъ православный. Вотъ и ты таковъ вышелъ.
Чрезъ годъ старикъ-казакъ, у котораго жилъ молодой кабардинецъ, умеръ, и Борисъ-Темиръ по собственному желанію перешелъ жить и служить къ отцу Ѳеодору. Скоро одна изъ дѣвочекъ, самая злая, упала въ колодезь и утонула, а другую выпросилъ себѣ у попадьи ея родственникъ, богатый казакъ изъ Цымлянской станицы. Священникъ даже радъ былъ отдѣлаться отъ своихъ абхазскихъ волчатъ. Зато парень, красавецъ Темиръ, котораго никто не звалъ христіанскимъ именемъ Бориса, остался у отца Ѳеодора и вскорѣ жилъ на положеніи уже не батрака, а какъ бы родного сына; особенно полюбила его матушка и стала лелѣять пуще родного.
Но тутъ то чрезъ года полтора и приключилось нѣчто… Дѣло темное, но по всему — грѣшное. Однако, такъ какъ казаки были народъ все справедливый, простодушный и честный, то весь міръ порѣшилъ дѣло скоро и прямо.
— Ну, что? Богъ съ ими! Не наше дѣло… Да и кто-жъ тутъ виноватъ. Сего и ждать надо было. Нехай ихъ, не намъ судить.
У матушки попадьи и хилаго отца Ѳеодора явилась на свѣтъ дѣвочка, красавица писаная, но лицомъ вся вылитая — кабардинецъ Темиръ. Должно быть «матушка» ужъ очень полюбила парня, да чрезъ мѣру много и часто заглядывалась на него: даже самъ Темиръ, глядя на дѣвочку, ахнулъ, увидавшись будто въ зеркалѣ. А отецъ Ѳеодоръ вздохнулъ, улыбнулся кротко и ничего не сказалъ; только на другой день онъ, добродушно поглядѣвъ на жену, поцѣловался съ ней и шепнулъ ей на ухо:
— Ты моя, а она твоя, стало-быть, и она моя.
На крестинахъ батюшка былъ всѣхъ бодрѣе, говорливѣе и бережно купалъ въ купели новорожденную, нарекаемую Устиньей.
Подгулявшіе на крестинахъ казаки выпили и за здоровье «кабардинки», но затѣмъ въ трезвомъ видѣ, изъ уваженія къ священнику, называли такъ новорожденную только заглазно…
XXII
Маленькая Устя, должно быть, родилась, какъ говорится, въ сорочкѣ: съ колыбели всѣ наперерывъ любили и баловали дѣвочку — красавицу. Отецъ Ѳеодоръ боготворилъ ее и упорно звалъ, будто съ умысломъ, не иначе, какъ по имени и отчеству; для всѣхъ крошка была Устя и Устюша, а для него всегда Устинья Ѳеодоровна. Мать тоже любила ее, хотя и меньше, чѣмъ священникъ. Темиръ часто ласкалъ и нянчилъ дѣвочку, и по-долгу глядѣлъ на нее, задумываясь глубоко. А о чемъ онъ думалъ, никто не зналъ, и никогда ни единымъ словомъ не проговорился молодецъ. Какая-то злая кручина явилась у него, которую онъ отъ всѣхъ скрывалъ; даже и попадьѣ, которую, конечно, онъ любилъ больше всѣхъ на станицѣ, онъ ни разу не объяснилъ своей тайной тоски.
Съ каждымъ годомъ матушка все болѣе привязывалась къ Темиру, имъ только и жила, и дышала. Когда случалось Темиру отлучиться отъ станицы въ городъ по дѣлу, а такія дѣла отецъ Ѳеодоръ изрѣдка поручалъ ему, матушка въ отсутствіи Темира не дотрогивалась даже до обѣда и, сидя на крылечкѣ, все глядѣла на дорогу, по которой онъ обыкновенно ворочался.
Такъ прошло восемь лѣтъ. Подросла Устя, стала худенькая, длинная, но стройная и живая дѣвочка — умнѣе и быстрѣе и словомъ, и дѣломъ другихъ дѣвочекъ. Она равно любила и отца, и мать, и «братца», какъ звала она Темира.
Жилось бы семьѣ священника мирно и благополучно, но не такъ захотѣла, видно, судьба.
Прошелъ слухъ о войнѣ царицы Анны Ивановны съ басурманомъ-туркой. Донскому казацкому войску повелѣно было тоже выйти походомъ и тревожить турецкую границу съ другой стороны, между морями Каспіемъ и Чернымъ. Собралось войско охотно и было хотѣло дружно ударить на крымскаго хана, заклятаго, вѣкового врага донцевъ, но изъ столицы было оглашено, что съ крымцами сама царица справится. Донцамъ приказано было двигаться за Кубань и итти впередъ, елико возможно дальше:
Услыша объ этомъ походѣ казаковъ, о наборѣ охотниковъ въ войска, взмолился священнику и старшинѣ станичному и молодецъ Темиръ.
— Отпустите въ походъ съ казачествомъ!
Матушка отъ этой просьбы молодца обомлѣла, заболѣла и, оправившись, всячески молила его образумиться.
Сначала показалось всѣмъ казакамъ дѣло это не подходящимъ.
Въ войскѣ служили одни природные казаки и посторонніе не допускались.
— Чѣмъ я не казакъ! Будьте милостивы, заслужу! молилъ Темиръ.
Стали казаки почесывать за ухомъ и чубъ теребить,
— Чѣмъ Татаръ не казакъ! Православный, парень отважный, на конѣ скачетъ почитай удалѣе казака, копьемъ и шашкой орудуетъ тоже не хуже любого донца. Чѣмъ онъ не казакъ! А по-ихнему, басурманскому, онъ не забылъ — будетъ проводникомъ и языкомъ. Гляди, заслужитъ больше другого и въ иной бѣдѣ окажется полезнѣе иного природнаго казака.
— Снарядить Темира на войсковой счетъ, атаманы-молодцы! рѣшила громада на майданѣ.
И чрезъ недѣлю у Темира былъ конь, одежа новая, шапка донская, шашка, пика и кинжалъ еще въ придачу, къ которому у него всегда страсть была и которымъ онъ орудовалъ ловчѣе шашки. Казалось, на медвѣдя и на всякаго звѣря его пусти съ этимъ кинжаломъ, и онъ маху не дастъ.
Собрался Темиръ охотникомъ и выѣхалъ вмѣстѣ съ красноярской полсотней въ ближайшій городъ, чтобы оттуда соединиться со всѣмъ войскомъ донскимъ.
Отецъ Ѳеодоръ грустилъ, отпуская Темира, и жалѣлъ, хотя увѣренъ былъ, что парень вернется изъ похода, заслуживъ войску и себя прославивъ на весь Донъ. Маленькая Устя смѣялась, провожая братца, и прыгала козой, но вечеромъ стала звать и требовать братца… Напрасно отецъ объяснялъ дѣвочкѣ, что Темиръ въ походъ ушелъ и ранѣе девяти мѣсяцевъ не вернется. Дѣвочка все требовала любимца, плакала и такъ всю ночь не уснула, все звала его.
Матушка лежала на кровати, у себя въ горницѣ, сама не своя, лицомъ такая, что краше мертвецовъ въ гробъ кладутъ; глаза странные, будто у человѣка, ума рѣшившагося, а дыханье ровное, рѣчь спокойная; только изрѣдка глубоко и протяжно вздохнетъ она. Совсѣмъ будто вотъ послѣдній вздохъ умирающей, будто съ нимъ вмѣстѣ и душа съ тѣломъ разстанется.
— Полно, жена, рѣшился, наконецъ, на другой день вымолвить отецъ Ѳеодоръ, — себя пожалѣй. Гляди, восемь либо девять мѣсяцевъ живо пройдутъ. Съ дочкой займись; видишь, скучаетъ бѣдняга. Богъ милостивъ, вернется нашъ Борисъ на весь Донъ славный казакъ.
— Онъ не вернется! проговорила тихо матушка.
— Всѣ бабы такъ сказываютъ, сыновей да мужей собирая на войну, а восемь изъ десятка назадъ всегда приходятъ; иначе и воевать бы нельзя людямъ, кабы всѣ гибли до единаго, а Борисъ вернется скорѣе, чѣмъ иной какой трусливый да мѣшковатый — такіе скорѣе головы оставляютъ у басурмана.
Матушка на все молчала, трясла головой и отвѣчала одно и то же:
— Не вернуться ему назадъ!
Наконецъ однажды сказала мужу съ гнѣвомъ:
— Не вернется Темиръ. Не за тѣмъ онъ собрался, чтобы воевать, а за тѣмъ, чтобы родную сторону увидѣть, отца и мать обнять, сестеръ да братьевъ… Десять лѣтъ не видалъ онъ ихъ… десять лѣтъ мучился, притворствовалъ съ нами и добился своего… ушелъ.
— Полно на малаго клеветать, жена! кротко, но укоризненно усовѣщевалъ женщину священникъ.
Мѣсяцъ за мѣсяцемъ прошло около года. Стали ходить слухи на Дону, что походъ вышелъ неудаченъ, что много казаковъ оставили свои головы за Кубанью, а кто и назадъ идетъ, то безъ добычи и безъ чести воинской. Скоро слухи оправдались. Вернулось войско донское, вернулись и красноярцы домой; пошли ихъ четыре дюжины слишкомъ, а вернулось человѣкъ тридцать, да и тѣ наполовину раненые и изувѣченные.
А Темиръ?
О молодцѣ, перекрестѣ изъ басурманъ въ православные, казаки принесли лихую вѣсть и худую славу.
Не только бросилъ Темиръ своихъ и перешелъ на сторону басурмана, но чрезъ три мѣсяца послѣ его исчезновенія, когда напало на полки донскіе басурманское войско, то впередъ всѣхъ, якобы въ числѣ командировъ, въ богатомъ нарядѣ, увидѣли и признали красноярцы измѣнника Темира. Много въ этой битвѣ порубили басурмане казацкихъ головъ. Видно, измѣнникъ Темиръ своимъ счастье принесъ, а казачеству незадачу и несчастіе. И весь походъ, будто не съ того конца начатый, прахомъ пошелъ.
Отецъ Ѳеодоръ былъ пораженъ извѣстіемъ. Казаки говорили, что этого и ожидать слѣдовало, что какъ волка ни корми, онъ въ лѣсъ смотритъ. Отецъ Ѳеодоръ ничего не говорилъ, а думалъ про себя:
— А если тамъ отецъ, мать, братья родные. Да всѣхъ чрезъ десять лѣтъ онъ увидѣлъ. Охъ, одинъ Господь это дѣло видитъ и разсудить праведно можетъ, а не мы, люди грѣшные и разумомъ слѣпые.