Объясненіе воспослѣдовало! И тотчасъ это объясненіе пронеслось по казармѣ, какъ громовой ударъ.
— Объясните имъ, Генрихъ, заговорилъ принцъ по-нѣмецки, — что эдакъ продолжаться не можетъ. Бабы, жены, дѣти, скотъ, птица, рухлядь, и все подобное… Все это не атрибутъ воина. Объясните толково!.. Все это будетъ выгнано вонъ, по сосѣдству на квартиры, или продано. Перегородки будутъ уничтожены и солдаты будутъ спать въ общихъ горницахъ…. За порядокъ, чистоту и дисциплинъ будутъ отвѣчать предо мной не одни ротмейстеры, а всѣ господа офицеры.
Фленсбургъ тотчасъ же громкимъ и слегка самодовольнымъ голосомъ передалъ по-русски смыслъ распоряженія принца, но въ болѣе рѣзкихъ выраженіяхъ, обидныхъ и для офицеровъ, и для солдатъ, прислушивавшихся изъ темнаго корридора.
— Такъ не воины живутъ. Эдакъ и свиньи жить не захотятъ!.. прибавилъ Фленсбургъ. — Всѣ эти солдатки — причиной разврата и распутства. Офицеры заняты только картами и билліардами въ трактирахъ и всякимъ скоморошествомъ, доводящимъ ихъ до безстыжихъ поступковъ, въ родѣ послѣдней мерзости арестованныхъ господъ Орловыхъ, за которую они, впрочемъ, и отвѣтъ примѣрный на-дняхъ дадутъ… Всему этому его высочество желаетъ положить предѣлъ. Гвардейцы — не стадо свиней! A если они имъ и уподобились, то его высочество поставитъ себѣ священнымъ долгомъ…. Фленсбургъ запнулся и, глядя прямо на лица всѣхъ, прибавилъ:- напомнить вамъ, что вы — люди, гвардейцы, а не скоты неразумные…
— А-ахъ!.. раздалось въ кучкѣ офицеровъ съ какой-то странной неуловимой интонаціей.
Это опять былъ Квасовъ.
Это восклицаніе прервало тотчасъ потокъ краснорѣчія наперсника принца.
Онъ смолкъ и обернулся къ принцу, какъ бы говоря: я кончилъ!
Покуда Фленсбургъ говорилъ, принцъ глядѣлъ себѣ на кончики сапоговъ и только двигалъ бровями какъ бы въ тактъ мѣрной и звонкой рѣчи своего любимца.
Какъ раздалось среди офицеровъ восклицаніе: А-ахъ! Жоржъ заморгалъ, поднялъ глаза и благодушно подумалъ:
«Какъ говоритъ?! Поетъ! Даже въ этихъ деревяшкахъ, въ дикихъ людяхъ, чувство вызвалъ!»
И принцъ обратился къ адьютанту.
— Сказали все, милый Генрихъ?
— Все-съ. Надо бы еще опредѣлить имъ время, когда ротный дворъ долженъ принять законный видъ. Иначе оно такъ протянется до лѣта. Дать имъ мѣсячный срокъ? Довольно!..
— Wie sagt man: Monat?
— Мѣсяцъ… невольно шепотомъ отвѣтилъ Фленсбургъ изъ чувства приличія.
— Ну… Ну… обратился Жоржъ ко всѣмъ офицерамъ. — Ну! Фотъ… Отинъ міэсясъ! Отинъ міэсясъ и эти на то коніэсъ. Sagen Sie, biette… какъ-то жалостливо прибавилъ онъ Фленсбургу.- Jch komme nickt dazu!
— Его высочество желаетъ сказать, что чрезъ мѣсяцъ всему этому вашему срамному житью долженъ быть конецъ. Чрезъ мѣсяцъ чтобы все было по новому!
Офицеры отвѣчали гробовымъ молчаніемъ: вѣдь не они, а солдаты живутъ въ казармѣ!
При послѣднихъ словахъ адьютанта, принцъ кивнулъ головой и прибавилъ:
— Фотъ! фотъ! Затѣмъ онъ сдѣлалъ какъ-то ручкой, повернувъ ее ладонью вверхъ, и сталъ тихо и осторожно спускаться съ крыльца.
Громадная колымага принца, выписанная изъ Вѣны, осталась и дожидалась его на улицѣ, ибо проѣхать въ ворота на внутренній дворъ не могла. Принцъ, а за нимъ и Фленсбургъ, сопровождаемые всѣми офицерами, прошли дворъ при гробовомъ молчаніи.
Принцъ сѣлъ въ карету одинъ, а любимцу какой-то солдатъ, глуповатый на видъ, подвелъ его коня. Это дѣлалось ради служебнаго этикета, такъ какъ въ гости принцъ и фаворитъ ѣздили вмѣстѣ въ каретѣ. Уже за нѣсколько сажень отъ Преображенскаго двора, Фленсбургъ, галопируя около кареты принца, замѣтилъ что-то торчащее изъ разстегнутой кабуры. Пистолетовъ онъ туда, конечно, никогда не клалъ. Онъ открылъ ее и увидѣлъ… огромную свѣжую колбасу! Онъ вышвырнулъ ее на земь и вспыхнулъ.
Онъ понялъ, что это былъ отвѣтъ офицеровъ на все ими отъ него слышанное.
Оффиціально жаловаться было невозможно, не сдѣлавъ себя въ глазахъ всѣхъ посмѣшищемъ, подобно Котцау. Да и на кого жаловаться? На цѣлый ротный дворъ?!
A матерый лейбъ-компанецъ это все и сообразилъ!!..
Посѣщеніе принца Жоржа потрясло, конечно, весь домъ и дворъ гренадерскихъ ротъ до основанія.
— Да что онъ? Да какъ же? Да нѣшто… Ахъ Царь небесный! воскликнули рядовые.
— Вотъ тебѣ бабушка и Юрьевъ день! говорили, смѣясь злобно и ядовито, всѣ офицеры. Имъ въ сущности было все равно, какъ будутъ жить солдаты, но имъ этотъ приказъ казался смѣшенъ и нелѣпъ. Не все ли равно принцу — съ женами и курами живутъ солдаты преображенцы, или безъ женъ и безъ куръ.
— Вотъ тебѣ тетенька и Жоржинъ день! шутилъ Квасовъ, встрѣчая перепуганныхъ и вопрошающихъ солдатокъ. — Буде съ мужьями-то, поживите и врозь.
— Да за что же, родимый, за что же? вопили бабы.
— A стало быть прынца зависть беретъ, шутилъ Акимъ Акимычъ. — У него жена-то старая, да еще по-русски ничего не умѣетъ, колбасница. A вы, вишь, русскія бабы, да и раскрасавицы, — что тебѣ вѣдьма! Изъ васъ, поди, самая красивая, и та по мнѣ на чорта смахиваетъ. Ну, а его завидки взяли! Вотъ нѣмчура и подумалъ: дай, молъ, разведу раскрасавицъ съ мужьями. И себѣ, и русскому дьяволу, и нѣмецкому богу — всѣмъ заразъ услужу.
Между тѣмъ, покуда принцъ и Фленсбургъ гуляли по казармѣ, братья Орловы сидѣли въ одной изъ болѣе опрятныхъ горницъ старшаго въ ротѣ флигельмана. Хотя они были подъ арестомъ, но ихъ, конечно, не заперли и всѣ пріятели поперемѣнно сидѣли у нихъ.
Орловы ожидали принца съ адьютантомъ къ себѣ въ горницу, даже толковали о томъ, не попробовать ли просить прощеніе у Жоржа и обѣщать все… Хоть въ голштинцы перейти къ Котцау подъ команду.
— Даромъ осрамимся, говорилъ Григорій. — Нѣтъ, ничего не будетъ. Промахнулся я, что былъ у мерзавца Тюфякина и не побывалъ у этой цыганки Скабронской. Она бы, можетъ, и все сладила.
Алексѣй Орловъ, а равно и друзья были того мнѣнія, что надо просить прощеніе у принца не ради себя, а ради того дѣла, что грезится… Да и не имъ однимъ. A съ каждымъ днемъ все болѣе проступаетъ нѣчто наружу…
— Такое, что духъ захватываетъ! говорилъ Пассекъ.
Григорій Орловъ, а въ особенности старикъ Агаѳонъ, поселившійся добровольно въ сосѣднемъ семейникѣ, чтобы служить своимъ господамъ, оба равно не думали и не тужили ни о чемъ, кромѣ неудачи относительно графини полу-русской, но всесильной…
— Попади вы къ ней — не то бы теперь было! твердилъ упрямо Агаѳонъ. — Хоть бы вы что ли, Петръ Богдановичъ, къ ней съѣздили за моихъ, говорилъ онъ Пассеку.
Когда принцъ не навѣдался къ арестованнымъ и надежда на личную просьбу ихъ о помилованіи разсѣялась, какъ дымъ, еще болѣе затужилъ Агаѳонъ о своей графинѣ.
— Фленсбургъ не допустилъ принца, говорили друзья. — Онъ всему и заводчикъ.
Въ тотъ же вечеръ Пассекъ предложилъ на утро съѣздить къ иноземкѣ, съ которой привязался къ нему Агаѳонъ. Послѣ недолгаго совѣщанія объ этомъ, тому же Агаѳону вдругъ пришла мысль, на которую всѣ закричали:
— Да, конечно! Вотъ ужь на всякаго мудреца довольно простоты на свѣтѣ! Молодецъ Ѳоша!
Агаѳонъ додумался и разсудилъ, отчего бы барину не «мигнуть» тайкомъ изъ-подъ ареста и не съѣздить теперь къ графинѣ. Вѣдь дѣло самое простое, можно такъ поладить, что никто не узнаетъ; часовымъ по косушкѣ вина, а офицеръ по караулу не входитъ въ горницу.
— И какъ это мы раньше не догадались, сидѣли, какъ бабы, да причитали, воскликнулъ Алексѣй Орловъ. — Если потомъ узнается, то, вѣстимо, еще хуже будетъ! Да что ужь тутъ!
Сначала между братьями поднялся споръ, кому съѣздить изъ-подъ караула, въ виду могущаго произойти усугубленія вины и отвѣта. Агаѳонъ считалъ необходимымъ ѣхать Григорью Григорьевичу.
— Онъ и по-нѣмецки ей болтнетъ, и насмѣшитъ, и умаслитъ. Онъ на бабу у меня ходокъ! говорилъ Агаѳонъ.- A этотъ что!.. озорничать только можетъ… Пути не будетъ, если Григорій Григорьичъ самъ не поѣдетъ.
Пассекъ съ вечера взялся за дѣло и на утро, около полудня, онъ самъ замѣстилъ по караулу другого заболѣвшаго будто-бы офицера. Рядовые на часахъ тоже оказались такіе, что и вина не захотѣли.
— Какъ можно, что вы! Петру Богдановичу-то, да и не услужитъ пустяками.
XXXII
Около полудня, собираясь завтракать, графиня Маргарита стояла у окна своей спальни-гостиной и съ маленькимъ зеркальцемъ въ рукахъ, не спѣша, аккуратно налѣпляла на свое хорошенькое личико двѣ черныя мушки. Вдругъ дверь распахнулась и Лотхенъ ворвалась какъ вихрь.
— Господинъ Орловъ! Пріѣхалъ и желаетъ васъ видѣть! воскликнула нѣмочка, торжествуя отъ событія.
— Что? Кто? Орловъ?
— Да, и тотъ самый, что, знаете, сдѣлалъ эту штуку. Буянъ, силачъ! Ну!.. Здѣшній сердцеѣдъ! объяснила Лотхенъ.
— Зачѣмъ? Почему? Я его не знаю. Разъ видѣла мелькомъ, вымолвила Маргарита смутившись.
— Говоритъ, есть до васъ важное дѣло и проситъ принять непремѣнно.
— Да я не хочу!.. Я, наконецъ, боюсь! Фленсбургъ говорилъ, что это злая собака. Онъ бьетъ женщинъ! Онъ меня прибьетъ. — Ни за что!
— Полноте, милая графиня, звонко разсмѣялась Лотхенъ. — Все это выдумки господина Фленсбурга. Я вовсе не нахожу его прелестнымъ, какъ невскія красавицы, потому что онъ… Во-первыхъ ужь очень страшно великъ… Эдакій можетъ такъ обнять и поцѣловать, что раздавитъ! Но бояться, что васъ онъ прибьетъ, потому что когда нибудь прибилъ свою любовницу, бояться побесѣдовать съ нимъ, — извините, глупо.
— Хорошо тебѣ говорить… Это… это ужасно!
Лотхенъ опять разсмѣялась. Маргарита бросила зеркало и, уже безсознательно ощупывая пальцемъ приклеившуяся мушку, стояла, очевидно не зная, что сказать и что сдѣлать.
— Хотите, я останусь при васъ и растворю дверь въ прихожую…
— Развѣ, что эдакъ… И, кромѣ того, лакеямъ вели стоять насторожѣ за дверями пріемной на всякій случай. И если что нибудь, то… Да я, право, Лотхенъ, боюсь… Онъ ненавистникъ нѣмцевъ и вообще иностранцевъ…
Нѣмка громко расхохоталась и, не отвѣчая, выскочила изъ горницы. Чрезъ мгновеніе Маргарита, чутко и смущенно прислушивавшаяся, услыхала мѣрную, тяжелую поступь за дверями сосѣдней небольшой горницы, ея второй гостиной, гдѣ принимала она малознакомыхъ гостей съ тѣхъ поръ, какъ въ угольную большую гостиную перенесли ея кровать. Она вышла и остановилась почти у дверей. Предъ ней на другомъ концѣ горницы появилась высокая и красивая фигура Григорія Орлова, за нимъ тотчасъ же проскользнула маленькая и юркая Лотхенъ, которая теперь казалась совсѣмъ ребенкомъ за широкоплечей фигурой богатыря.
Орловъ поклонился почти въ дверяхъ и сдѣлалъ молча шага три къ хозяйкѣ дома. Графиня едва замѣтно невольно подалась назадъ, хотя была отъ него на огромномъ разстояніи. Отвѣтивъ на поклонъ легкимъ граціознымъ кивкомъ своей красивой головки, она умышленно осталась на ногахъ и, не предлагая сѣсть, выговорила по-русски, немного гордо, но не совсѣмъ спокойнымъ голосомъ:
— Что вамъ отъ меня угодно, государь мой?
— Три просьбы, графиня. Двѣ простыя, одна мудреная.
— Объяснитесь…
— Простить меня… Это прежде всего, первая просьба, — выговорилъ Орловъ, почтительно наклоняясь и добродушно улыбаясь. Отъ этой улыбки и у него, и у брата Алексѣя, лица становились на мгновеніе и вдвое красивѣе и ребячески добродушны.
Пристально глянувъ въ это доброе лицо, замѣтивъ изысканную вѣжливость позы, голоса и взгляда, все, что считала она атрибутомъ свѣтскихъ людей не Петербурга, а Вѣны или Версаля, графиня Маргарита сразу посмѣлѣла и вполнѣ овладѣла собой. Лотхенъ хитро ухмылялась изъ-за спины гостя, будто говоря: Что? собака?
— Простить за что? вымолвила, наконецъ, графиня.
— За мою смѣлость, за рѣшимость явиться въ вашъ домъ, не имѣя чести и счастія быть съ вами знакомымъ… снова тихо заговорилъ Орловъ.
— Затѣмъ… вторая просьба?.. любезнѣе и мягче произнесла Маргарита.
— Но вы, графиня, еще не исполнили первой…
Маргаритѣ показалось, что тонъ голоса силача-буяна сразу измѣнился, сталъ менѣе почтителенъ и уже переходилъ на шутливый ладъ. Этого она допустить не хотѣла и даже боялась.
— Прощаю… снова сухо отозвалась она, — и надѣюсь, что остальныя двѣ просьбы будутъ болѣе дѣльныя… Вторая?
— Вторая просьба, графиня, — позволить поговорить съ вами наединѣ о своемъ тайномъ дѣлѣ, важномъ дѣлѣ, отъ котораго зависитъ моя жизнь, заговорилъ Орловъ серьезно и съ чувствомъ. — Посторонніе слушатели и огласка усугубятъ мое положеніе. A оно, графиня, ей Богу, достаточно ужасно и безнадежно.
Маргарита молчала, смутилась и замялась, не зная, что отвѣчать.
— Лотхенъ мнѣ… скорѣе моя подруга, чѣмъ горничная. У меня нѣтъ отъ нея тайнъ, а совѣтами ея я постоянно люблю пользоваться. Судите сами…
Орловъ быстро глянулъ на Лотхенъ, но успѣлъ смѣрить ее съ головы до пятъ и осудить. Было очевидно, что онъ не остался доволенъ имѣть слушателемъ и свидѣтелемъ смазливую фигурку съ такимъ хотя миленькимъ, но назойливо-веселымъ лицомъ.
— Если вы не можете исполнить этой простой… совершенно вѣдь простой, незначущей просьбы, графиня… тогда я не могу произнести ни слова болѣе и мнѣ остается только откланяться, рѣшился сказать Орловъ — A дѣло, съ которымъ я пріѣхалъ… Моя жизнь и жизнь близкихъ мнѣ лицъ, той же Апраксиной, съ которой вы дружны… Пусть все это пропадаетъ, идетъ прахомъ изъ-за женской прихоти. До свиданія… И извините…
Выговоривъ все это съ волненіемъ, но все-таки не громко, Орловъ наклонился, какъ бы собираясь выдти.
Маргарита уже давно взвѣсила все и не боялась болѣе этого буяна. Вдобавокъ онъ ловко ей напомнилъ въ нужную минуту, что онъ другъ (она знала сама, что онъ даже болѣе чѣмъ другъ) ея собственной пріятельницы, такой же почти львицы и красавицы, какъ и она.
— Лотхенъ!.. Вели готовить завтракъ! вымолвила тихо графиня по-нѣмецки, не желая своей любимицѣ давать простое приказаніе выдти вонъ.
Лотхенъ, все усмѣхаясь, легко повернулась на носкахъ своихъ башмаковъ и охотно выпорхнула вонъ, зная, что черезъ полчаса ей все будетъ извѣстно отъ самой барыни.
Едва только нѣмка исчезла изъ гостиной, бойко, какъ-то франтовски махнувъ въ дверяхъ своей пестрой юбочкой, Орлобъ сдѣлалъ три шага къ графинѣ, сокративъ огромное разстояніе, раздѣлявшее ихъ до тѣхъ поръ. Взглянувъ на хозяйку дома, онъ однако снова остановился и понялъ, что его не посадятъ. И онъ все-таки еще оставался въ такомъ отдаленіи, при которомъ говорить было почти неудобно.
«Горда, какъ всѣ выскочки!» невольно подумалось ему, когда онъ взглянулъ теперь на красавицу-хозяйку.
Дѣло въ томъ, что Маргарита, оставшись наединѣ съ офицеромъ, почти незамѣтно, едва ощутительнымъ движеніемъ бюста и головы, повернулась къ окну и стала въ полъ-оборота къ гостю. Теперь ни одна черта не двигалась, не жила на ея строго-холодномъ лицѣ, съ опущенными вдобавокъ глазами. Это свѣтленькое лицо, оттѣненное теперь длинными прелестными рѣсницами, стало безжизненно гордо, почти высокомѣрно.
А, между тѣмъ, Орловъ не догадался, что эта поза и это лицо были для свѣтской женщины не высокомѣріемъ, а единственнымъ ея оружіемъ для самозащиты. Могъ ли красавецъ и удалецъ, «бабій угодникъ», по прозвищу брата Алехана, — могъ ли онъ думать, что эта красавица-иностранка, полурусская графиня Скабронская, въ эту минуту все-таки слегка боится его?… Боится, что для него, трактирнаго буяна, равны: и она, и Котцау?! Равны: двадцатилѣтняя красавица-графиня и пузатый, отъ пива и картофеля разбухшій, ротмейстеръ.
— Я васъ слушаю… вымолвила тихо Маргарита, не поднимая глазъ. Попробовавъ мушку на щекѣ, она приблизила къ глазамъ правую руку и стала разглядывать свои тонкіе пальцы, щелкая ноготкомъ объ ноготокъ.,
Орловъ тотчасъ вкратцѣ разсказалъ всю свою исторію, уже давно извѣстную Маргаритѣ, начавъ, конечно, не съ драки въ Красномъ Кабакѣ, а только съ послѣдствій дерзости нѣмца и буйной шутки съ нимъ. Онъ кончилъ просьбой спасти его и брата, избавивъ отъ ареста и ссылки, и обратить гнѣвъ государя на милость.
Маргарита въ то же мгновеніе вдругъ подняла на гостя-просителя такіе искренно удивленные глаза, что Орловъ невольно опѣшилъ и смутился. Явилась мысль:
«Неужели не можетъ? Неужели все враки?»
Нѣсколько мгновеній глядѣла на него красавица и понемногу румянецъ набѣгалъ на ея полныя щеки. И скоро лицо уже горѣло огнемъ.
— Это дерзость! воскликнула она тихо. — вамъ кто нибудь сказалъ… Это… право… на основаніи толковъ, слуховъ, пустыхъ сплетенъ! И вы рѣшились… Это… право!.. не достойно…
Маргарита смутилась и, вся уже пунцовая отъ смущенія и гнѣва, какъ-то выпрямилась и показалась Орлову выросшей вдругъ на полголовы.
Ни разу еще въ жизни не случалось ему видѣть такого мгновеннаго преображенія въ женщинѣ и вдобавокъ въ такой красивой женщинѣ. Онъ невольно любовался на нее и вмѣстѣ съ тѣмъ недоумѣвалъ и ждалъ…
— Кто васъ послалъ? Кто сказалъ идти ко мнѣ, а не… не къ другому кому нибудь?
— Этого я сказать не могу, графиня.
— Почему? изумилась она.
— Не могу. Я обѣщалъ, далъ слово…
— Но вѣдь мнѣ… мнѣ же сами вы скажете, даже должны сказать, отъ кого вы являетесь.
— Не могу. Именно вамъ-то я и обѣщалъ не называть имени того, кто мнѣ васъ указалъ, какъ всевластную при дворѣ женщину.
— При дворѣ?! При дворѣ, говорите вы?
— Ну, да. При Воронцовой или при Гудовичѣ. При этихъ фаворитахъ… Я говорю прямо, безъ всякой опаски, мнѣ не до того!
— Вамъ сказали, что я могу просить ихъ, или даже государя… И все будетъ по моему желанію исполнено. Все!.. Когда никто ничего еще не могъ сдѣлать?!.
— Да… т. е. почти такъ… Если вы захотите, то мы будемъ прощены. Вотъ, что я знаю! A какъ и чрезъ кого — я не знаю.
— Такъ вы не знаете! странно вымолвила Маргарита. — Чрезъ кого я всевластна! расхохоталась красавица нѣсколько досадливо. — Говорите все… все! Иначе я для васъ ничего не сдѣлаю.
Орловъ искренно и подробно передалъ все, что оставалось недосказаннымъ и, наконецъ, признался, что обращается къ ней по совѣту самого наиболѣе пострадавшаго лица.
— Самого глупаго Котцау? радостно воскликнула графиня, приближаясь къ Орлову въ этомъ порывѣ и какъ бы приглашая и его подвинуться.
— Я его не назову… Я обѣщалъ не произносить его имени, сказалъ онъ, приблизясь немного. — Дайте мнѣ съ моей совѣстью хоть немного, графиня, немного… въ ладу остаться. Я и безъ того, вы видите, съ ней мошенничаю и плутую.
— Котцау? Если правда, то молчите.
— Молчу…
— Вы, напротивъ, говорите. Говорите: молчу… невольно разсмѣялась кокетка. — Если Котцау, то молчите, какъ мертвый…
Орловъ сжалъ губы и шутя закрылъ ихъ рукой, только красивые глаза его будто смѣялись, глядя въ лицо графини. Она тоже, молча нѣсколько мгновеній и не шевелясь, смотрѣла уже фамильярно въ эти глаза, потомъ подвинулась къ нему и заразъ оба, и молодой человѣкъ, и женщина, звонко разсмѣялись.
— La glace est rompue! говорятъ французы, — произнесъ Орловъ слегка иронически, мстя за недавній холодный и гордый пріемъ.
— О! Для васъ, жителей сѣвера, ледъ не диковинка и вы должны умѣть съ нимъ обращаться! сказала Маргарита и подала ему кокетливо свою руку.
Орловъ наклонился очень низко, въ поясъ, и коснулся кончиками губъ этой красивой и душистой ручки.
— Стало быть, я могу надѣяться? вымолвилъ онъ.
— Надѣяться всегда надо, но это ни къ чему не обязываетъ фортуну.
— Вы обѣщаете, однако…
— Сдѣлать все, что я могу, не подвергая себя опасности стать притчей въ городѣ. Поняли? Маргарита произнесла эти слова медленно и вразумительно… Орловъ смотрѣлъ, недоумѣвая.
— Собой для васъ я не пожертвую, т. е. своимъ добрымъ именемъ… Но если можно безъ этой жертвы… Ну, да увидимъ. Я ничего не обѣщаю, но одно скажу… Хуже вамъ не будетъ… Если и поѣдете въ ссылку, то я васъ не забуду и вы скорѣе вернетесь…
— Но высылка, хотя на время… для насъ погибель! горячо воскликнулъ Орловъ.
Графиня развела немного руками и наклонилась. Жестъ говорилъ:
«Что могу! Извините».
Чрезъ минуту Орловъ выходилъ изъ дома Скабронскихъ съ нѣсколько облегченной душой. Дорогой на ротный дворъ онъ размышлялъ отчасти весело.
— Авось сдѣлаетъ! Кажется, добросердая. A вѣдь красива, проклятая! И бой-баба! Нашимъ до нея далече! И подобраться къ ней, поди, мудренѣе, чѣмъ въ нашимъ. Своихъ-то молодухъ смѣшить только умѣй и всякую смѣшками этими скружишь и возьмешь. Не хитрое дѣло! A тутъ не то треба! A что? Да много кой-чего! Сразу и не соображу, только чую… Ледъ прошибъ ужь. Да вѣдь баба не ледъ, а такъ… полынья…
Между тѣмъ, Лотхенъ вернулась и тотчасъ съ любопытствомъ разспросила все и подробно, конечно, все узнала отъ барыни.
— Ну такъ когда же и какъ же вы все это сдѣлаете?
— Да никогда и никакъ, милая Лотхенъ. Очень просто.
— Вы просить не хотите Фленсбурга?
— Не буду, Лотхенъ, просить.
— Отчего?
— Не хочу, чтобы изъ-за Фленсбурга, изъ-за пересудовъ другое что, болѣе дорогое, погибло… Хотя бы дѣдушкино состояніе!..
— Кто же ему все разскажетъ, что вы?!.
— Молва, городскіе языки. Нѣтъ, Лотхенъ, это опасно. Да и что мнѣ господинъ Орловъ? Даже не любовникъ…
XXXIII
На другой же день послѣ свиданія съ Орловымъ, когда Маргарита, сдѣлавшая нѣсколько визитовъ въ городѣ, вернулась домой, Лотхенъ встрѣтила свою барыню чуть не на подъѣздѣ. Лицо горничной было многозначительно, почти торжественно и краснорѣчиво говорило о событіи въ домѣ. Графиня вошла въ прихожую и невольно спросила на всегдашнемъ своемъ языкѣ съ горничной, т. е. по-нѣмецки:
— Что съ тобою?
Лотхенъ отворила дверь въ гостинную. Графиня прошла. Субретка стала передъ ней и выговорила:
— Ну-съ, отгадайте.
— Умеръ?!. воскликнула тихо Маргарита, ожидавшая этого событія всякій день. И лицо ея немного зарумянилось отъ этой мысли.
— Живехонекъ. Даже нѣсколько лучше себя чувствуетъ. Совсѣмъ не то… Ну-съ? Еще что? Что могло бы случиться у насъ невѣроятнаго въ ваше отсутствіе?
— Не знаю. Говори скорѣе.
— Ни за что!! вскрикнула Лотхенъ. — Отгадайте.
— Орловъ былъ опять?
— Да, былъ… Былъ. Сейчасъ тутъ со мной сидѣлъ. Даже больше нѣмъ сидѣлъ… Но не Орловъ, а другой! Поинтереснѣе Орлова. Ну-съ? Кто?!
— Фленсбургь? Но это не….
— Неинтересно! Надѣюсь! вотъ нашли? Да ужь вижу, во сто лѣтъ не догадаетесь. Былъ здѣсь и ждалъ цѣлый часъ, потомъ меня поцѣловалъ, конечно насильно, — прибавила Лотхенъ, — и далъ мнѣ червонецъ, но маленькій голландскій. Ну-съ?
— Ну, это скучно… Говори.
— Графъ дѣдушка!
— Старый графъ? Былъ здѣсь?..
Маргарита остолбенѣла и стояла, какъ пораженная. Іоаннъ Іоанновичъ уже давнымъ давно не заглядывалъ, а только изрѣдка присылалъ узнать о положеніи внука. Тѣмъ труднѣе было для Маргариты завязать снова отношенія, какія бы то ни было, со старымъ брюзгой. И вдругъ старикъ самъ пріѣхалъ и ласково обошелся съ ея любимицей.
— Зачѣмъ? Что онъ говорилъ тебѣ?..
— Говорилъ, что ему хочется васъ повидать. Говорилъ, что я красавица. Затѣмъ онъ мнѣ пребольно ущипнулъ плечо, потомъ поцѣловалъ, конечно, насильно… Прижалъ вотъ въ этотъ уголъ. Потомъ вотъ далъ…
И Лотхенъ, вынувъ изъ кармана, показала на ладони маленькій червонецъ.
— Что же ему надо? выговорила Маргарита нетерпѣливо.
— Ничего. Повидаться хочетъ!
— Вздоръ. Пустое… Не такой человѣкъ. Вздоръ! Что нибудь особенное есть, восклицала Маргарита, ходя въ волненіи по комнатѣ.
— Можетъ быть есть что нибудь. Собирается умирать и въ вашу пользу завѣщаніе дѣлать. Хотя по виду и ухваткамъ мало похожъ на умирающаго. Такъ прижалъ къ углу, что… что даже глупо! Впрочемъ, поѣзжайте, узнаете…
— Какъ же я поѣду… вдругъ…
— Онъ приказалъ именно вамъ это передать, умышленно медленно произнесла Лотхенъ, играя нетерпѣніемъ барыни.
— Онъ меня звалъ, велѣлъ сказать… зачѣмъ же ты молчишь, Лотхенъ? Я тебя побью!!.
И Маргарита, весело смѣясь, пунцовая отъ радости, бросилась къ любимицѣ. Ухвативъ малосильную нѣмку за рукавъ и за кисейную косынку, она сильно потянула ее, стараясь повалить на диванъ.
— Изорвете — другую купите. Вамъ же хуже!
Маргарита бросила любимицу и воскликнула:
— Сейчасъ поѣду… Начинается! Начинается! Понимаешь ты, неразумный ребенокъ, что это начинается для меня война, борьба на жизнь и на смерть. И кончится все побѣдой! Состояніе будетъ мое. Все будетъ мое. Давай мнѣ лиловое платье! Оно мнѣ счастье приноситъ…
Маргарита была внѣ себя отъ радости и довольства. Планъ, полный, подробный, какъ покорить брюзгу-дѣда, былъ уже давно обдуманъ и казался ей замѣчательно тонко и умно придуманнымъ. Но ѣхать къ дѣду первой, когда онъ, очевидно, не желаетъ подозрѣвать даже объ ея существованіи, было невозможно: никакой предлогъ не скрылъ бы настоящей цѣли, т. е. желанія снова сойтись ближе.
Маргарита начала быстро одѣваться, но, однако, не смотря на поспѣшность свою, все-таки зорко оглядывала себя въ зеркало и старалась принарядиться такъ, чтобы быть красивѣе чѣмъ когда либо.
— Ну, ужъ рѣдко я такъ въ жизни старалась! воскликнула она наконецъ, оглядывая себя съ головы до ногъ. — Да и врядъ ли когда нибудь для такого старика, какъ онъ, такая женщина, какъ я, столько старалась. Подумаешь, на первое свиданіе ѣду къ страстно любимому герою… Ну, говори, хороша ли я?! По совѣсти, Лотхенъ. Дѣло важное…
Лотхенъ отошла, оглядѣла барыню тоже съ головы до пятъ и молча усмѣхнулась…
— Ну, не прибавить ли чего?
— Нѣтъ, liebe Gräfin, убавить бы надо… Убавить то, что наиболѣе въ глаза бросается и, пожалуй, дурно на поганаго старика подѣйствуетъ.
— Что? съ искреннимъ безпокойствомъ спросила Маргарита, тоже снова себя оглядывая.
— Надо убавить въ васъ главное… Выраженіе счастія на лицѣ! У васъ глаза прыгаютъ отъ восторга, что онъ васъ позвалъ. A это…
— Только-то, глупая! Ну, отвернись на минуту. Не гляди на меня.
Горничная, смѣясь, повиновалась и ловко повернулась на каблучкахъ спиной къ барынѣ.
— Ну, теперь смотри! чрезъ мгновеніе выговорила графиня и подступила ближе къ обернувшейся горничной.
— Да! воскликнула Лотхенъ. Если вы такъ съумѣете долго выдержать…
Молодая женщина стояла передъ ней съ строго печальнымъ лицомъ, полуопущенными глазами и какъ-то скромно сложенными на груди руками.
— Государь мой, вамъ угодно было меня пригласить явиться по дѣлу… тихо и грустно выговорила Маргарита по-русски, наклоняясь предъ Лотхенъ.
Нѣмка захлопала въ ладоши и запрыгала на мѣстѣ…
— Диво! Диво! Божественно…
— Я не знаю, государь мой, также продолжала Маргарита, — смѣю ли я васъ называть моимъ дѣдомъ… Вы до сихъ поръ, какъ скверный и скупой старикашка, кромѣ злости ничѣмъ себя…
— Ну, этого говорить не надо!.. наивно воскликнула Лотхенъ.
— Я думаю! воскликнула Маргарита уже своимъ голосомъ. — Это я ему послѣ скажу, когда его состояніе будетъ у меня въ рукахъ. Ну, благословите меня, ваше святѣйшество, папа Лотхенъ! Papa Lotchen Primue, Pontifex maximus! продекламировала Маргарита и прибавила другимъ голосомъ, стараясь хрипѣть: Indulgeutia plenaria!
— Охъ, охъ, грѣшите!.. Богъ накажетъ! испугалась ревностная католичка. — Подумаешь, вы схизматичка, въ ихней, здѣшней ереси. A услышитъ васъ вдругъ врагъ человѣческій… Что тогда!
— Ничего, трусиха… Есть двѣ силы на свѣтѣ, отъ которыхъ все зависитъ… Господь Богъ и господинъ дьяволъ!..
— Охъ, Gräfin, Gräfin! закричала Лотхенъ, затыкая и глаза, и уши, и даже нагибаясь предъ графиней, какъ бы отъ удара по головѣ.
— Ну, вели подавать карету, глупая курляндка, смѣясь, вымолвила Маргарита.
XXXIV
Чрезъ полчаса ѣзды, полуиностранка, графиня Скабронская, была на набережной Васильевскаго острова и выходила изъ кареты, при помощи двухъ лакеевъ, на большой подъѣздъ дома россійскаго вельможи, графа Скабронскаго, — вельможи, котораго даже покойная царица называла Іоанномъ Іоанновичемъ, такъ какъ всякаго назвавшаго графа Иваномъ Ивановичемъ заставляли потомъ поневолѣ объяснять о комъ ведетъ онъ рѣчь. Когда графиня Маргарита поднялась но большой парадной лѣстницѣ и графу побѣжали доложить, то брюзга перемѣнился чуть-чуть въ лицѣ. Пріѣздъ внучки, имъ самимъ вызванной, было не заурядное дѣло, а первостепенной важности.
«Выгоню опять или ползать передъ ней буду на животѣ? вопросительно подумалъ старикъ. — Ну, родимая, поглядимъ — увидимъ». И графъ, умышленно заставивъ внучку прождать полчаса въ гостинной, вышелъ тихо и не спѣша.
— Ну, здравствуй, ужь внучка, коли жена внука. Здравствуй, внучка! Садись, милости прошу!
И слова эти Іоаннъ Іоанновичъ выговорилъ какъ-то особенно и любезно, и ехидно.
Маргарита, не поднимая глазъ на старика, вымолвила тихо и смущенно:
— Государь мой, вы сдѣлали мнѣ честь, приказали явиться… Я не знаю, позволите ли вы мнѣ называть васъ дѣдомъ, а потому и говорю: государь мой. Что прикажете?
— Ну, ну, это все финты ваши. Коли внучка, такъ и дѣдъ. Не финти!
Маргарита сѣла около старика, лицо ея было серьезно и отчасти какъ бы грустно. Старикъ зорко и пристально присмотрѣлся.
«Печальна, а не блѣдна! Румянецъ во всю щеку, что твоя зоренька ясная», подумалъ онъ и выговорилъ:
— Ну, что мужъ? Все томитъ, не помираетъ… Ждешь, поди, не дождешься…
— Да. Все томитъ и себя и меня. Лучше бы ужь померъ, умышленно рѣзко выговорила Маргарита. — Меня бы развязалъ. Похороню и уѣду…
— Куда? воскликнулъ старикъ.
— Къ себѣ… Домой. Что жъ мнѣ? Не оставаться же на чужой сторонѣ, между чужихъ людей?
— Чужихъ людей? Не все же чужіе. У тебя и я тутъ.
— Вы? Да я отъ васъ, кромѣ самыхъ оскорбительныхъ помысловъ и рѣчей, ничего за цѣлый годъ не видала, — грустно старалась произнести Маргарита. — Да я васъ и не виню. По вашему, на свѣтѣ только и есть, что деньги. Вотъ вы всѣхъ и подозрѣваете.
— Вѣстимо, все деньги!
— И все на нихъ купишь?
— Все, цыганочка, все… подсмѣивался старикъ ядовито.
— Купите молодость…
— Мало что, — нельзя… вдругъ разсмѣялся онъ.
— Купите красоту!
— О — охъ, тоже нельзя.
— Купите меня, мою любовь. Да не внучкину, а мою, женскую любовь.
— Можно!
— Что?
— Можно! Не финти… Говорю, можно.
— Стало-быть вы меня вызвали, чтобы заставить пустяки слушать. Не стоило того… серьезно выговорила Маргарита.
— Ну, слушай дѣло. Я съ тобой не знался, почитай, годъ, потому что ты ко мнѣ была не ласкова. Я все-таки тебѣ дѣдъ. Нужно коли было денегъ, сказала бы. Ну и далъ бы.
— Первое же слово, и о деньгахъ. У васъ, во всѣхъ вашихъ сундукахъ, нѣтъ столько денегъ, сколько я въ мѣсяцъ нашвыряю по городу въ лавкахъ.
— Откуда же это у тебя деньги? У мужа ничего нѣтъ…. Отъ полюбовниковъ?
— Да, только не отъ сотни, а отъ одного! вдругъ вымолвила Маргарита.
— Славно. И сама признается еще. Ай да цыганка! Ну, отъ какого же молодца?
— Онъ можетъ и не молодецъ! Ему можетъ семьдесятъ лѣтъ, да для меня кажетъ онъ краше двадцатилѣтняго.
Выдумка Маргариты былъ вѣрный ударъ противнику. Наступило молчаніе. Графъ вытаращилъ на красавицу глаза. Этого онъ не ожидалъ! И Богъ вѣсть, что шевельнулось у него на душѣ. Онъ самъ еще сразу не могъ себѣ отдать отчета… A она отлично знала впередъ, что именно отъ этой выдумки шевельнется у стараго холостяка на душѣ.
— Скажи на милость! выговорилъ вслухъ, но самъ себѣ, озадаченный старикъ и снова смолкъ.
«Ничему не вѣритъ, а этому повѣрилъ!» внутренно смѣялась Маргарита.
— Какъ же это ты… забормоталъ Іоаннъ Іоанновичъ и страннымъ, будто завистливымъ окомъ окинулъ красивую молодую женщину. — Какъ же? Зачѣмъ же стараго? Мало развѣ въ Питерѣ молодыхъ?
— A развѣ на это законъ у васъ?… разсмѣялась Маргарита.
— Вѣстимо, законъ естества! Природный законъ.
— Истинный природный законъ тотъ, что у всякаго свой вкусъ, да своя воля.
— О, Господи! Вотъ удивила… Да зачѣмъ же ты… Почему? Изъ-за денегъ его…
— Опять… Только у васъ и на умѣ что деньги… Но, бросьте это. Какая вамъ до этого забота? A скажите лучше, по какому дѣлу вы меня вызвали?
— Дѣло?… Дѣло?… Да… Какое бишь дѣло!.. Такъ озадачила меня, что память отшибла! Да. Вотъ дѣло какое. Ты слушай прилежнѣе.
— Слушаю.
— Ты, видишь, въ силѣ нынѣ при новомъ дворѣ. Какъ ужь ты умудрилась, когда сама императрица въ опалѣ… Доносить на меня не пойдешь?! A то я попридержу языкъ!.. Ну вотъ, стало-быть… я къ тебѣ съ поклономъ. Заступись и спаси двухъ молодцовъ.
— Орловыхъ? И вы за нихъ?…
— Вишь, ужь знаетъ. Просили?
— Да, просили… Просили многіе, но я… не знаю, можетъ быть… Надо подумать… Оно можно, но однако…
Маргарита тянула слова, потому что сама въ эту минуту раздумывала и соображала, какъ отнестись къ словамъ дѣда.
Сознаться въ своей силѣ и ее даже преувеличить? Или скрыть все?… Покуда она думала, старикъ высказался весь и она знала, что дѣлать.
— Я, видишь, внучка-цыганочка, — искренно высказывался Скабронскій, былъ, слава Богу, вельможа не послѣдній въ государствѣ со дней Великаго Петра Алексѣевича и даже при Биронѣ не запропалъ… Ну, а вотъ теперь, подъ конецъ дней своихъ, попалъ въ зажору. Не знаю, какъ и примѣриться, какъ и привкинуть себя къ новымъ-то порядкамъ и людямъ. Ничто не беретъ. Того и гляжу, что меня нищимъ сдѣлаютъ и въ ссылку угонятъ, а дома и вотчины отпишутъ, да какому-нибудь хохлу и прощалыгѣ подарятъ… Ну вотъ, узнавъ, что ты въ силѣ нынѣ, я къ тебѣ съ поклономъ… Наперво, ты мнѣ покажи свою востроту на ребятахъ Орловыхъ. Ихъ дѣло пропащее! Если ты ихъ изъ бѣды выручишь, когда и Разумовскіе не могутъ, и Воронцовъ даже не можетъ черезъ дочку свою… то тогда я увѣрую вотъ какъ… Какую ни на есть, хоть бы и Можайскую вотчину мою тебѣ поднесу, по дарственной записи.
«Самую маленькую!» подумала и усмѣхнулась Маргарита.
— Почему смѣешься? Ей-Богу поднесу…
— Все сказали, дѣдушка?
— Все. A что?
— Завтра узнаете отвѣтъ, коли заѣдете ввечеру.
— И дарственную, стало-быть, захватить?
— Захватите! вымолвила Маргарита, подумавъ.
— Стало-быть, вѣрно? Выручишь ребятъ?
— Не знаю. Постараюсь.
— Дѣло, внучка, не въ ребятахъ. A важно мнѣ тебя испытать. Не враки ли, толки да слухи. Коли выручишь, то, ей-ей, бери палку да и бей меня; или на цѣпи съ музыкой води, какъ медвѣдя. да заставляй и горохъ воровать, и солдата съ ружьемъ показывать, и всякое колѣно продѣлывать. Поняла?
— Поняла, дѣдушка. Поняла! усмѣхалась красавица, дерзко и насмѣшливо заглядывая теперь въ глаза старика.
— Стоитъ постараться? А?
— Вѣстимо, стоитъ…
— Озолочу, цыганочка… Мой разсчетъ простъ. Все одно, не ровенъ часъ, опишутъ да отымутъ все беззаконно. Такъ, пущай, лучше тебѣ перепадетъ малая толика… Такъ вѣдь?.. Ты видишь, я на чистоту сказываю, не хитрю… Ну и ты не финти… Уговоръ… Идетъ?.. А?
— Идетъ, дѣдушка! рѣшительно, какъ вызовъ, произнесла Маргарита и протянула руку старику.
— Ну? поцѣлуемся.
Маргарита, смѣясь, встала, пододвинулась къ старику, и наклонившись, подставила свою свѣженькую щеку съ черной мушкой…
Іоаннъ Іоанновичъ, не спѣша, три раза поцѣловалъ красавицу и выговорилъ:
— Варенье!.. И чего бы тебѣ раньше такъ-то. A то букой глядѣла. Годъ цѣлый, почитай, не знались…
— Кто-жъ букой-то глядѣлъ? Вы же. Да и теперь вы стали ласковѣе изъ-за своихъ выгодъ, — не ради меня, а ради моихъ пріятелей придворныхъ. Я вѣдь не дура, дѣдушка.
— Какая ты дура? Ты бѣсъ, внучка… но, вишь ты… Это само собой. Ну, а рѣчь ты со мною теперь тоже другую повела. Это тоже само собой. — И, помолчавъ мгновеніе, Скабронскій подмигнулъ и ухмыльнулся со словами:- Я вѣдь не могъ знать, что ты, вишь, старыхъ любишь…
Маргарита разсмѣялась звонко и, простившись съ дѣдомъ, веселая и довольная поѣхала домой.
«Ну, надо Орловыхъ спасать, ради вотчинъ дѣдушкиныхъ. Дорого, пожалуй, обойдутся онѣ мнѣ, страшно дорого».
И красавица вдругъ глубоко и тяжело задумалась. Лицо ея стало не только серьезно, но уныло и темная тѣнь набѣжала на черные великолѣпные глаза, всегда полные веселаго блеска.
«Нѣтъ, не сдаваться!.. думала она. Оттянуть… Наконецъ, обмануть! Не сошлетъ же онъ меня. Да и дѣйствовать! Ахъ, кабы состояніе дѣда. Деньги! Средства! Самъ не знаетъ, старый волкъ, чѣмъ бы я теперь могла сдѣлаться, имѣя деньги для начала. И только для начала. Даже на его судьбу повліять бы могла тогда. И ему бы лучше было тогда. Лучше, чѣмъ при Елизаветѣ».
И Маргарита такъ глубоко задумалась, что не замѣтила, какъ и гдѣ ѣхала по городу. Ея затаенная отъ всѣхъ, но взлелѣянная мечта, почти нелѣпая и невоплотимая фантазія, всегда овладѣвала ею на столько сильно, что она порою не сознавала окружающаго и, на нѣкоторое время, какъ бы теряла разсудокъ. Лотхенъ, которая воображала, что у барыни нѣтъ отъ нея ни одной тайны, не понимала этихъ минутъ и приписывала ихъ болѣзни или же употребленію того пахучаго питья, что готовила графинѣ всякій вечеръ. Сама она только разъ отвѣдала его, давно тому назадъ, и, пролежавъ безъ чувствъ сряду нѣсколько часовъ, простонала въ самыхъ ужасныхъ сновидѣніяхъ.
Что за мечта владѣла Маргаритой и въ особенности подчинила себѣ ея разумъ за послѣднее время — никто, кромѣ ея собственной совѣсти, не зналъ и не догадывался. Для этого ей нужна была смерть больного мужа и состояніе дѣда. Впрочемъ, мужъ въ кровати, безъ движенія, безъ воли, ей не перечащій, почти не существующій по отношенію къ ней, былъ только небольшой помѣхой. Въ случаѣ мира съ дѣдомъ, въ случаѣ дружбы съ нимъ, смерть Кирилла Петровича нужна была, чтобы молодой вдовѣ переѣхать ради приличія въ домъ старика на жительство. Будучи у него въ домѣ, Маргарита надѣялась, конечно, овладѣть старикомъ быстрѣе и вполнѣ… Но деньги старика, состояніе его, были не цѣлью, а средствомъ для болѣе дальней и высшей цѣли, явившейся недавно у честолюбивой, самонадѣянно-смѣлой и замѣчательно красивой иноземки.
Маргарита еще не совсѣмъ пришла въ себя, когда у подъѣзда ея дома лакеи отворили дверцу кареты. Она разсѣянно оглядѣла ихъ и вдругъ выговорила, какъ бы очнувшись:.