До Москвы ей не трудно добраться: ведь и деньги есть (у нее еще сохранилась часть денег, полученных под Смоленском от Ходзевича), и дорогу она знает. Надо только переодеться: мужиком, поляком, кем угодно, только не бабой оставаться. К бабе всякий пристанет. Да, в Москву-то она доберется, а там что? И Пашка задумалась. Москва была совершенно неизвестна ей; в Москве, как в темном лесу, и как искать, и где, и с чего начать? Пашка напрасно ломала себе голову, но наконец махнула рукой:

— Э, будь там что будет, своего-то я добьюсь. Выбраться бы только отсюда!

В это время щелкнул замок, и церковный сторож, войдя в каморку, сказал:

— Ускакал твой Ходзевич чуть ли не утром и боярышню увез с собой.

Пашка вскочила на ноги.

— Слава Тебе, Создатель! Теперь я — вольная птица!

— Подожди только, пока не свечереет.

— И то, дедушка! Да, кроме того, нужно мне по-мужскому одеться, потому к девке, сам знаешь… Так вот тебе деньги, сходи на базар, купи.

— А что купить-то?

— Да что придется. Мне все равно, как ни одеться: жолнером, мужиком, боярином или монахом!

Старик взял деньги и ушел. Спустя часа два он принес костюм послушника: скуфейку на меху, подрясник, а вниз сапоги валеные да теплую телогрейку на войлоке.

— Ах как ладно! — обрадовалась Пашка. — Пойду это я будто от Пафнутьева на Угреш, а там будто из Угреша в Москву к Иверской. Никому и невдомек будет. Выдь-ка, дедушка, я оденусь.

Через несколько минут старик едва узнал ее. Вместо рослой, здоровой девки пред ним стоял отрок-послушник.

— Ну, дедушка, хорошо?

— Да уж так, что диву даешься.

Пашка засмеялась.

— Небось сам Ходзевич не узнал бы. Разве его щенок, Казимирка! Пусти меня, дедушка!

— Иди, иди, касатка! Господь с тобою! Помоги тебе Матерь Заступница! — Старик перекрестил ее, поцеловал в лоб и выпустил из церкви.

Был уже вечер, и серые тени густо покрывали все окружающие предметы, когда Пашка вышла на улицу на новые опасности и приключения. Но ее душа не знала страха. Она широко перекрестилась и бодро пошла по улицам.

До нее доносились крики, смех и песни пьяных жолнеров, где-то ржали кони, кто-то жалобно играл на рожке. Пашка шла торопливо прямо к воротам и остановилась, только когда у заставы ей преградили дорогу польские стражники.

— Куда? — окликнули они.

Пашка притворилась испуганной.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, не обидьте, милостивцы! Иду спешно, по приказу настоятеля, иду, отдыха не зная, от Пафнутьевского монастыря к Угрешу.

— А ты кто? — спросил один жолнер.

— Послушник монастырский, Ивашка, слуга твоей милости. Настоятель послал.

— А для чего ночью шляешься?

Другой жолнер засмеялся.

— Не девка! Страх не велик!

— Ну, проходи, что ли!

Стражники подняли рогатку и пропустили Пашку.

Она пошла широкой дорогой среди снежной равнины, но здесь, ночью, в полном одиночестве ей было менее страшно, чем в городе. К утру она остановилась на постоялом дворе, а в полдень снова тронулась в путь-дорогу, и к вечеру на третий день пред ней сверкнули золотые главы московских церквей и белые стены Москвы.

Возы длинной вереницей тянулись по дороге и въезжали в широкие ворота. Здесь и там попадались польские всадники. Мимо Пашки проехала блестящая кавалькада со сворами собак. Пашка вздрогнула и отвернулась, узнав среди офицеров знакомых сапежинцев.

С замирающим сердцем подошла она к воротам, но ее пропустили без всякой задержки.

Пред нею вытянулась длинная московская улица. Пашка пошла вперед наудачу. Навстречу ей попался степенный купец, она подошла к нему и сказала, поклонясь:

— Будь милостивец! Человек я пришлый… Укажи, где заночевать можно?

Купец указал дорогу на ближний постоялый двор.

Пашка расположилась в нем и с него начала свои исследования. В короткое время она изучила Белый город, а за ним и Китай-город, и Кремль. Ходя по базарам, заходя в кружала, она прислушивалась к речам, и ее сердце радовалось, когда она узнавала, как ненавистны москвичам поляки. Наконец однажды, замешавшись в толпу, она увидела Ходзевича. Его лицо было почти землистого цвета, глаза ввалились и лихорадочно блестели, и видно было, что он сильно страдал.

«Выследить бы его», — подумала Пашка и стала осторожно расспрашивать в толпе про Ходзевича, но никто не знал его.

— Мало ли их, псов! — отвечали на ее расспросы. — Все как один… А тебе на что?

— А так спрашиваю. Больно лют этот лях, гуторят, — уклонилась от ответа Пашка.

— Все они, паренек, люты и на нас за грехи посланы!

Каждое утро и каждый вечер выходила Пашка на улицу, следила за приезжавшими и отъезжавшими офицерами и однажды увидела, как Ходзевич сошел с коня у дома Шуйского. На другой день она смело подошла к его воротам и спросила у стоявшего пахолика:

— А что, пан Ходзевич дома?

— Уехал в разъезд, — ответил пахолик.

Пашка отошла, едва скрывая радостную улыбку. Теперь она наверное знала жилище Ходзевича, а значит, и место заточения Ольги. Только как ее достать оттуда?

Пашка вернулась на постоялый двор в глубокой задумчивости.

Все это дело сделать можно, если нарядиться жолнером. Польский язык и манеры польского солдата она знает. В костюме жолнера она проберется на двор Ходзевича и там все узнает. Страшен ей только один Казимир, ну да ему можно и не попадаться на глаза, да и заходить на двор можно только вечером. Но прежде всего надо отсюда вон.

На другое утро Пашка мирно простилась с хозяевами и ушла будто в дальний путь, а на самом деле прошла в Китай-город и прямо направилась к маленькому домику, где расположился неизменный спутник казака и поляка еврей-корчмарь, торговавший к тому же разным платьем. Она выразила желание купить польский костюм, и еврей, увидев в ее руках серебряные злотые, тотчас повел ее в заднюю каморку. Через полчаса из корчмы вместо Пашки, слегка пошатываясь, словно под хмельком, вышел бравый пахолик.

Глава VI

Пробуждение Руси

Между тем Русь пробуждалась; в ней все более и более усиливалось возбуждение против насильников-поляков и изменников-бояр.

Въехав в Рязань, Андреев не узнал своего родного города. В самом воздухе чувствовалось какое-то возбуждение. Народ толпами ходил по улицам, храмы были открыты, и из них то и дело выходили взволнованные люди.

— Что у вас тут такое деется? — спросил Андреев у парня в одежде боярского сына.

— Не знаешь разве? — с просветлевшим лицом ответил тот. — Наш Прокопий Петрович поднимает землю, чтобы наших из-под Смоленска вызволить и Москву от ляхов избавить. Велел ратным силам под Шацком сбираться, туда и сам приедет.

Андреев, радостно взволнованный, отъехал.

«Вот, — думал он, — и без нас Прокопий за ум взялся. Видно, русская душа везде одну думу думает».

Он подъехал к дому Ляпунова, но до крыльца едва мог добраться — целая толпа стояла пред ним. Были тут и знатные люди, и гонцы, и просто зеваки.

Андреев привязал коня и, еле пробравшись сквозь толпу, сказал слуге:

— Скажи Прокопию Петровичу, что Семен Андреев нарочито к нему из Москвы приехал.

— Скажи, добрый человек, худо там нашим? Чай, всякое бесчинство творят поганые ляхи? — обратился к Андрееву степенный боярин.

— Не нам, а им плохо. Чуют они свою беду неминучую! — ответил он.

— Слышали мы, знамение было? — таинственно спросил у Андреева монастырский служка.

— Царь-колокол на Литву качнулся, — ответил Андреев, — люди толкуют, что это к тому, чтобы ляхам домой идти!

— Так, так! А великая их сила в Москве?

Андреев собрался ответить, но в это время вышел слуга и повел его в покои.

Посреди большой горницы, у дубового стола, заваленного свитками, стоял во весь богатырский рост Прокопий Ляпунов, а вокруг него толпились боярские и дворянские дети, служилые и ратные люди, стряпчие и дьяки.

— А, Семен Андреевич! — радостно приветствовал его Ляпунов. — Рад свидеться! Садись — гость будешь!

Они поцеловались, и Андреев опустился в резное кресло.

Дивное дело творилось пред ним — Прокопий давал каждому из присутствующих свиток и говорил наставление:

— Ты в Нижний поедешь, ты — во Псков, а ты — во Владимир, а ты — в Лугу. Помните, всем под Шацком сбираться, а оттуда на Москву пойдем!

Дети боярские, приказные, дьяки и стряпчие низко кланялись и друг за другом уходили из горницы, чтобы по слову Прокопия скакать во все концы России. Лицо Ляпунова горело огнем вдохновения.

Слуга ввел в горницу польского офицера.

— От ясновельможного пана гетмана Яна Сапеги, — сказал тот, отвешивая церемонный поклон.

— Князь Трубецкой писал мне, — сказал Ляпунов, — о чем ваш воевода хлопочет. Что же, и я согласен. Пусть воевода за нашу православную веру постарается, только пусть идет не с нашими полками, а особо станет в Можайске, чтобы из Смоленска короля не пустить.

— Наш воевода согласен, если… — начал офицер, но Ляпунов перебил его:

— И потом, беспременно чтобы гетман ваш мне заложников оставил. Надобно, чтобы такая великая рать во время похода на Москву не шла у нас за хребтом и не чинила ничего дурного над народом.

— Да ведь гетман сам хотел и стации взять, и заложников в том, что будет ему честно заплачено, — возразил офицер.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Ляпунов. — Нет, пусть уж тогда гетман идет со своими против нас. Мы с ним тогда честно расплатимся!

Офицер поклонился и вышел, гремя саблей.

На смену ему явились представители русских городов, неся Ляпунову согласие вступить с ним в союз против поляков. Долгое время говорил, писал и читал Прокопий, множество людей перебывало у него.

Наконец и он дал себе отдых.

— Пойдем, Семен, теперь потолкуем, — сказал он Андрееву и, взяв его за руку, повел в дальние горницы. В угловой тесной горнице он остановился, велел отроку принести меда и распоясался. — Не обессудь, Андреевич, — сказал он, — ежели я с устатку прилягу! — И он вытянулся на конике, покрытом ковром.

Андреев сел подле и повел беседу. Он рассказал про тайное московское ополчение, про избранного вождя, князя Теряева, про подвиги уже заточенного поляками в темницу патриарха Гермогена, призывавшего народ русский воспрянуть духом и прогнать ляхов, про настроение москвичей и поляков.

Ляпунов, слушая его, приподнялся на локте.

— Так, так, — заговорил он, — пробудилась Русь-матушка, теперь гибель полякам. Вся Русь поднялась. Скачи, Сеня, в Москву и скажи: вся Русь поднялась. Под Шацком я собираю ополчение, в Туле атаман Заруцкий с казаками зовет ратных людей, в Калуге князь Трубецкой. Ко мне пристали темниковцы и астраханцы, да Кернозицкий ведет целую рать мордвы, чувашей и черемисов. Коломна присоединилась к нам, Кашира, Нижний Новгород. Скажи в Москве, что, как соберемся, разом двинемся к Москве и живо поляков высадим!

Андреева охватило священное волнение. Да, воистину пробудилась Русь, и не было уже сомнения, что не справиться с нею ни регулярным войскам поляков, ни буйным шайкам казаков.

Через два дня Андреев возвращался в Москву, и своими глазами видел пробуждение Руси.

Повсюду бегали из города в город гонцы, иногда по два, по три, иногда по нескольку человек; они возили грамоты, через них город извещал другой город, что он со своей землей стоит за православную веру и идет на польских и литовских людей за Московское государство. Из городов бегали посыльщики по селам, сзывали помещиков, собирали даточных людей[29] с монастырских и архиерейских сел; везде по приходе таких посыльщиков звонили в колокола, собирались люди на сходки, делали приговор, вооружались чем попало и спешили в свой город, кто верхом, кто пешком, а в город везли порох, свинец, сухари, толокно и разные сласти. Пред соборным духовенством происходило крестное целование всего уезда. Тут русский человек присягал и обещался пред Богом стоять за православную веру и Московское государство, не отставать от него, не целовать креста польскому королю, не служить ему и не прямить[30] ни в чем, не ссылаться письмом или словом ни с ним, ни с поляками, ни с Литвою, ни с московскими людьми, которые королю прямят, а биться против них за Московское государство и за все российские царствия и очистить Московское государство от польских и литовских людей; вместе с тем обещались заранее служить и прямить тому, кого Бог даст царем на Московское государство и на все государства русского царствия.

Андреев вез в Москву список такой присяги для людей московских и подгонял своего коня, торопясь поделиться с единомышленниками впечатлениями. Но в то же время мысль о Пашке не оставляла его ни на минуту. В каждой одинокой встречной женщине он видел ее и гадал о ее участи.

«Словно колдовство, — думал он в бессонную ночь, — не видел, а томлюсь все время. Хоть повидать бы! Может, и успокоюсь».

Так он миновал Коломну, и вдруг на дороге его остановили шиши.

— Семен Андреевич! — окликнул его знакомый голос.

Он оглянулся и, увидев Лапшу, спросил:

— Откуда?

— А мы везде. Теперь здесь станом раскинулись. Ты куда, скажи на милость?

— В Москву спешу!

— В Москву? — удивился Лапша. — Тогда ворочай коня, да к нам. Теперь птицы поляки не пропускают, не то что ратного человека.

Андреев удивился.

— Да уж так! Встревожены ляхи очень. А ты лучше иди к нам. Здесь князь Теряев своих людишек оставил, так ты возьми над ними начало. Верь на слово, скорее других в Москву попадешь!

Андреев не знал, что делать, но Лапша уже взял его коня под уздцы и повел в чащу леса по глубокому снегу.

— Мы из-под Вереи сюда пришли, — говорил дорогой Лапша, — больно уж за нас принялись. Беспокойно стало.

Они выехали на поляну, и Андреев увидел заброшенную деревушку. В ней и расположились шиши, сторожа на дороге польские обозы и перехватывая их.

Таким образом, возвращение Андреева в столицу задержалось.

Между тем там назревали важные события. Вся Москва кипела, как вода в котле; еще немного — и с шумом все выплеснется через край, и это все яснее и яснее сознавали поляки, а особенно те русские, которые держали их сторону и засели в Кремле, в царском тереме. Бояре Салтыков^{39}, Андронов^{40} и другие, дьяк Грамотин^{41} чувствовали, как должна быть велика к ним ненависть всех русских, и трепетали за свою жизнь, зная, что им первым не будет пощады.

Беда надвигалась. Каждый день польские лазутчики приносили в Кремль новые вести, одну другой тревожнее.

— Движется князь Пожарский с ополчением!

— Идет князь Трубецкой из Калуги!

— Заруцкий двинулся из Тулы!

— Прокопий Ляпунов с несметным ополчением собрался в Шацке.

И поляки знали, что те же известия получают и москвичи; знали уже потому, что москвичи с каждым днем становились все смелее.

Гонсевский ходил мрачный, как туча. Бояре дрожали, когда он их созвал на думу.

— Здесь крамола среди бояр, — сказал Гонсевский. — Не может иное быть! По всей Руси из Москвы идут грамоты. Кто пишет? Откуда?

— Не иначе как патриарх, — ответили трусливые бояре.

И в тот же день к Гермогену была приставлена стража, были отняты у него бумага и чернила и было прервано всякое сообщение с внешним миром.

Отношения обострялись.

— Припасов нет! — говорили поляки.

— Требовать от города! — приказывал Гонсевский.

А москвичи отвечали:

— Ничего вам не будет, кроме пороха и свинца вам в лоб либо в спину!

Приближалось торжественное празднование в Москве Вербного воскресения 1612 года. В былое время через всю Москву ехал патриарх на осляти, которого вел за узду сам царь, и на этот праздник народ стекался в Москву со всех сторон. Это скопление особенно пугало поляков.

— Не делай им праздника, — уговаривали бояре Гонсевского. — Смотри, смута будет. Лучше прицепись к чему-либо и бей их!

Гетман, конечно, был согласен с мнением бояр, но он был прозорливее их и знал, что это легко сделать лишь на словах.

— Слышь, — в тот же день говорил какой-то рыжий детина на площади, — говорят, патриарха на манер колодника держат, из кельи не пущают.

— Верно, — подтвердил какой-то расстрига, — и, слышь, праздника не будет. И чтобы в колокола ни-ни!

— На днях съехались ляхи у Михайлы Никитова и всю живность насилком взяли!

К толпе подошел Силантий.

— Что это, молодцы, с нами делают и сказать нельзя! — заговорил он. — Служить Богу не дают, патриарха поносят, насильничают над нами. Да диво бы полячье поганое! А то нет, наши же бояре! Нешто можно? Да чего нам-то смотреть? Взять колья, да на них!

— Верно! — загудело в толпе.

— Ребята, в Кремль! — закричал Силантий, лихая мечом.

— В Кремль, в Кремль! — гулом пронеслось по площади, и толпа тысячи в три ринулась к кремлевским воротам. — Давайте, бояре, сюда! Отпустите патриарха! Как вы смеете, схизматики проклятые, праздника нас лишать? — кричали с бранью из этой толпы.

Испуганные бояре бросились к Гонсевскому.

— Бей их теперь! — посоветовали они.

Гонсевский пожал плечами и ответил:

— Я не о двух головах! Отогнать — отгоню, а волку в пасть лезть охоты не имею.

Он выслал немецкий отряд, вооруженный мушкетами, и отогнал толпу.

Прежние забияки мирно расходились и говорили:

— Небось не лишит праздника!

И действительно, обычный выход патриарха и шествие на осляти состоялись, но никогда Москва не праздновала так печально этого дня. Накануне разнесся слух, что поляки хотят привлечь этим шествием как можно больше народа и начать избиение. Слух подействовал, и главные московские улицы были почти пусты. Освобожденный на время патриарх ехал на осляти, как пленник, с поникшей головой и безнадежным взором, а вел осла под уздцы всем ненавистный боярин Гундуров.

— Поношение и поругание! — с возмущением говорили москвичи и мстили полякам: везде на окраинах города, где ни показывались поляки, тотчас затевалась свалка, и избитые поляки возвращались в Кремль, горя ненавистью и злобой.

Поздно ночью Салтыков пришел к Гонсевскому.

— Слышь, воевода, — заговорил боярин, — бьют москвичи ваших! Вступись за своих и задай им жару!

— Если я вступлю в бой, они зададут нам жару, а не мы им! — ответил Гонсевский.

Салтыков потряс рукой и злобно сказал:

— Так, так! Ну так смотри, как они сами примутся бить вас во вторник! А я — слуга покорный! Завтра же к королю еду!

— С Богом! — ответил Гонсевский. — А что не выйдем мы отсюда живыми — про то я знаю.

— Тьфу! — крикнул Салтыков и выбежал из горницы.

Гонсевский поднялся и в тяжелой задумчивости прошелся по комнате, потом захлопал в ладоши и приказал пахолику собрать в совет полковников Казановского, Зборовского, Маржерета^{42} и Борчоковского.

По улицам Кремля поскакали гонцы.

Вскоре у Гонсевского собрался совет.

— Панове братья, — сказал он, — нам друг от друга таиться нечего. Мы окружены врагом, враг идет со всех сторон, а помощи нет — разве пан Струсь один. Так надо хоть всем вместе держаться. Поначалу нынче же в ночь пусть все наши соберутся в Кремль и завтра же начнем вооружать его.

— Пан гетман ждет нападения? — спросил Маржерет.

— Не могу сказать. Лазутчики принесли весть, что князь Пожарский почти под Москвой, да вот Салтыков был, так завтрашним днем грозил. А что завтра будет — Бог покажет! — Гонсевский встал. — Ну, панове, для того я вас и звал только. Пусть в ночь все переберутся, а завтра чтобы все в городе были и от своих частей не отлучались.

Поляки разошлись. Спустя час весь Кремль словно ожил. Со всех сторон в него тащились фуры, нагруженные добром поляков. При свете факелов происходило размещение по квартирам. Вдруг страшный взрыв потряс стены. Оказалось, один поручик вошел с факелом в погреб, где прежде хранился порох.

— Ну служба! — ворчал Свежинский. — Я теперь с Сапегой гулял бы по Руси да бражничал бы.

— Постой! Кончится дело, заживем в Минске! — ответил Ходзевич.

В это время к нему подбежал Казимир и, упав на землю, обнял его ноги.

Ходзевич задрожал, как лист.

— Что? Что?

— Пан мой, смилуйся!

— Ольга? — не своим голосом закричал Ходзевич.

— Пропала! — ответил Казимир и тотчас упал от страшного удара в голову рукоятью пистолета, бывшего в руках у Ходзевича.

Ходзевич словно обезумел. Свежинский обхватил его руками и держал, пока он бесновался и плакал.

Действительно, Ходзевич на время словно позабыл об Ольге, но это только казалось. Не такое было время московского сидения, чтобы бабиться и нежиться, когда приходилось по целым дням не слезать с коня, и Ходзевич почти не заглядывал к Ольге; но не проходило часа, чтобы он не думал о ней, не проходило дня, чтобы он не расспрашивал о ней.

Княжна сидела у него под замком, под неусыпным надзором верных пахоликов, окруженная полным вниманием. Ходзевич прислал ей и жемчуга, и камней, и золотых нитей, и разнообразного шелка, чтобы она работала на пяльцах; но никакая работа не шла на ум Ольге. Целые дни она сидела на одном месте недвижно, сложив руки на коленях и устремив взор в одну точку. Думы, чернее ненастных осенних туч, проходили в ее голове. Надежда оставляла ее, и впереди призраком ужаса стоял Ходзевич с протянутыми для ласк руками.

И вдруг однажды пахолик, принесший ей вечером ужин, тихо сказал ей:

— Не бойся, Ольга, и не печалуйся!

Она вздрогнула и с изумлением подняла на него взор.

Молодой пахолик широко улыбнулся и спросил:

— Али не узнаешь?

— Паша! — воскликнула Ольга, горячо обнимая мнимого пахолика.

— Тсс… — остановила ее Пашка, — за дверями в сенях трое стражников. Не дай Бог, услышат!

— Паша, выручи меня, как раньше выручала. В неволю к татарам лучше! — взмолилась Ольга.

— Тебя не обидел он? — быстро спросила Пашка.

Ольга покачала головой.

— Ну, — встряхнула головой Пашка, — тогда все пустое! Теперь ему не до тебя, каждый день воевать приходится, а мы той порой и убежим отсюда.

Ольга слушала ее и подчинялась ее голосу. Удивление, граничившее с восторгом, охватывало ее при мысли о подвигах Пашки. Ведь она отлично знала, что ждет ее здесь в случае изобличения.

— Паша, — с удивлением сказала она, — да как же ты попала сюда? Тебе не страшно?

— Их-то, дурней этих? Нашла кого! А что до того, как попала, так долго рассказывать. Того и гляди, те заприметят. Я еще приду к тебе. Не горюй и не бойся, я всегда тут в поблизости. А теперь прощай. — Она обняла Ольгу и скользнула в двери. — Ну и кралю же подцепил ваш пан поручик, — сказала она, выходя из горницы в сенцы, где трое пахоликов играли в кости.

— Говорил же тебе, а ты не верил, — сказал один из играющих. — Княжна!

— Княжна-то княжна, — отозвался другой, — да хлопот с нею не оберешься: волокита одна.

— Я бы всех баб за ворота, — сказал третий.

— Ну, панове, я пойду, — сказала Пашка, — а то мой задается. А в другой раз пустите посмотреть на красотку?

— Да ходи хоть каждый день, — ответил старший пахолик.

— Нам что, — подхватил другой, — только в кости поигрывай! — И все трое засмеялись.

Пашка кивнула им и вышла.

С того времени она почти каждый день навещала Ольгу, но все еще не могла придумать способ увести ее, потому что сторожили Ольгу хотя и вечно полупьяные, но добросовестные пахолики под контролем хитрого Казимира.

Пашка слонялась по городу, думая свою думу и составляя план за планом. Ночуя то на одном, то на другом постоялом дворе, обедая в Охотном ряду, бродя по улицам Москвы, она часто думала встретить хоть земляка и с ним отвести свою душу. Эти путешествия были теперь небезопасны: москвичи, видя ее в костюме пахолика, принимали ее за поляка, и она не раз подвергалась опасности быть убитой. Не надо было много думать, чтобы понять настроение Москвы против поляков, и Пашка прежде всего решила запастись русской одеждой. Тот же корчмарь продал ей два полных костюма стрельца.

«Про всякий случай», — подумала Пашка, приобретая второй костюм, и вдруг тут же, в лавке корчмаря, ей мелькнула мысль.

— Давай, жид, еще костюм для меня! — сказала она.

— Ну, и какой пану потшибуе? — спросил жид.

— Известно какой! Давай жупан желтый, венгерку да шаровары, сапоги сафьяновые.

— Ну, это можно! Только жупан зеленый будет. Для тебя словно по мерке будет.

— Ну и давай его! — сказала Пашка.

В тот же день она была у Ольги.

— Вот тебе сафьяновые сапоги, — сказала она, — спрячь их хорошенько. Завтра шаровары принесу, а там жупан. Все понемножку, чтобы те собаки не пронюхали. А как весь костюм соберем, так и айда! Я уж угощу тех псов. Авось вылезем.

— Я ничего не побоюсь, Паша, лишь бы уйти отсюда.

— И выйдем, и выйдем, ты не плачь только! — сказала, усмехаясь, Пашка, хотя и сама хорошо не знала, как ей удастся выбраться с Ольгой из этой берлоги.

Мало-помалу она перетащила весь костюм.

— Я уйду, а ты останешься, — сказала она Ольге, — как я зайду снова, ты уж готова будь!

Она оставила Ольгу и присоединилась к пахоликам.

— Ну, панове, и что за мед я достал! — сказала она, доставая из угла сеней кувшин. — У одного боярина скрал.

— Ха-ха-ха! — засмеялись пахолики. — Давай попробуем!

— А смотрите, братику, вдруг Казимир придет, а то и сам пан? — опасливо сказал один из них.

— Вот трус! Что Казимир? Казимир теперь где-нибудь баб ищет, а пан на разъезды послан.

— И то, братику! Ну, давай твой мед!

И пахолики жадно начали опоражнивать кувшин крепкого меда.

— Песьи дети эти москали! — сказал один, хмелея. — И нас не уважают, и никакой вежливости не имеют, а мед умеют варить!

— Вот приедет Владислав, мы вволю потешимся!

— Жди! — перебил мрачно третий. — И Владислав не приедет, и нам влетит. Был я в Кремле.

Пахолики перестали пить и приготовились слушать. Пашке это было не с руки, и она весело перебила:

— Ну а пока ты там будешь, я весь мед выцежу, ничего не оставлю.

— А пусть его был в Кремле, братику, что нам пугать друг друга! — подхватил один из пахоликов. — Давай лучше пить, пока глотку не перерезали! Антусь, давай кости!

— Вот это я люблю! — ответила Пашка. — Десять злотых на чет бросай!

Пахолики увлеклись игрой и тянули крепкий мед. Мало-помалу хмель брал свое, и они махали руками все медлительней, а их языки уже еле ворочались.

Пашка осторожно встала и скользнула в комнату Ольги.

— Выходи, идем, идем! — сказала она.

Ольга смело вышла за Пашкой.

— Ха-ха-ха! — засмеялся вдруг один из пахоликов. — Вот мед! Был один Антусь, теперь два стало. Кидай на чет!

Пашка ничего не ответила и быстро тащила за руку Ольгу.

Вдруг при самом выходе на нее наскочил Казимир. Он словно слетел с коня, которого с маху осадил во дворе. Его лицо было встревоженно.

— Бегите на конюшню и сбирайте лошадей, — торопливо сказал он Пашке, — двух в телеги запрягите. Да живо! Сейчас в Кремль едем!

— Сейчас, пан! — бойко ответила Пашка.

Казимир махнул рукой и побежал в дом, а Пашка, схватив Ольгу, стремглав кинулась из ворот.

Было уже темно. Несколькими поворотами по извилистым улицам они совершенно запутали свой след, и Пашка остановилась перевести дух.

Ольга бросилась ей на шею и зарыдала.

— Спасена, спасена! — говорила она сквозь слезы.

— Ну, ну, — останавливала ее Пашка, — дай Бог, чтобы больше уже ничего не стряслось с нами. Пойдем теперь!

Она повела ее сперва далеко на пустырь, где под камнем догадалась спрятать стрелецкие костюмы, и сказала Ольге:

— Ну, снова переодевайся!

Та послушно стала переодеваться. Пашка сделала то же.

— Ну, а теперь пойдем на постоялый!

Она привела ее на один из дворов и, к удивлению, увидела там целое сборище. Мужики, мещане, несколько стрельцов сидели и жарко беседовали.

— А, еще пришли, — приветствовал их приход здоровенный детина. — Ну что, молодчики, будем завтра поляков бить? А?

— Будем! — весело ответила Пашка.

— И уж зададим мы им гону! — потрясая бердышем, сказал бородатый стрелец.

Глава VII

29 марта 1612 года^{43}

В ночь с понедельника на вторник 29 марта 1612 года в домике Стрижова собралась та же компания, с которой свел Теряева, Терехова и Андреева Силантий; только теперь председательствовал не Стрижов с Кузьмичом, а князь Теряев-Распояхин. Дело родины всецело овладело им; он сознавал, какую большую заботу взял на себя, согласившись стать во главе московского ополчения, и его лицо дышало решимостью, когда он говорил или отдавал приказания. Рядом с ним сидел Терехов, склонив голову на руку. И он горел не менее других патриотическим чувством, но мысль об Ольге томила его душу.

Силантий, московские купцы, а также все знавшие теперь их приложили все старания к отысканию Пашки, но никто не видел подходившей к описанию ее женщины. Терехов всем поведал свое горе, но никто не мог выказать ему никакого содействия.

— Горько мне, Терентий Петрович, — воскликнул однажды Терехов, — сил моих нет!.. Чувствую, что надо послужить родине, порадеть общему делу, а как подумаю о своей Ольге — все из рук падает. Господи, и за что на нас такая кара!

— Не робей, Петр! — горячо сказал ему Теряев. — Верь, не пропала Ольга и в полной целости находится! Надейся на Бога, а чтобы забыть свою печаль, думай об обидчике и наполни свое сердце местью.

Эти слова словно зажгли Терехова. Он бешено сжал кулаки и, забываясь, произнес:

— Ты только укажи мне когда-либо на этого Ходзевича. Ты ведь помнишь его?

— Как же забыть, когда он у меня с вертела соскочил? Небось и он меня не запамятует. Ах, встретиться бы мне с ним в ратном деле!

— Мне, мне уступи его, — ответил Терехов, — иначе не друг ты мне.

— А рви его кто хочет! Я за него десяток ляхов зарублю.

Терехов особенно сошелся с Маремьянихой. Она полюбила его тоже и, когда приходил Терехов, целыми часами не уставала говорить ему об Ольге. Но все же думы об Ольге не мешали Терехову принимать участие в заговоре москвичей против поляков, и теперь он сидел подле Теряева и внимательно слушал речи.

Тут же сидел Силантий, неразлучный со своим огромным мечом.

— Батюшка князь им поганых ляхов сек, ну я за упокой души его дам мечу поработать, — говорил он, когда речь заходила о его мече.

В горнице, кроме того, за столом сидели и Кузьмич, и Стрижов, и немало иного купечества, а в конце стола виднелись коренастый Рыжичек и Карп, знакомец Маремьянихи и Силантия, шиш от Лапши.

— Ну, что же скажешь нам, Терентий Петрович, князь? — заговорил Кузьмич. — Чем порадуешь?

Теряев встряхнул головой, откинув назад нависшие волосы.

— Много что сказать есть! — заговорил он. — Прежде всего Семен Андреевич, что нами к Прокопию Петровичу был послан, сюда не вошел, потому что ляхи его не пустили, а остался за Москвой. Встретил он там моих людишек и над ними головой стал. Он с Григорием Лапшой тревожить ляха будет, а теперь вот с этим человеком, — он указал на Карпа, — мне отписку прислал и говорит, что Ляпунов против поляков встал.

— Знаем, знаем! Помоги Бог!

— Ну, это-то мы действительно знаем. А теперь этот самый человек пришел сказать нам, что князь Дмитрий Михайлович Пожарский идет к нам и завтра уже к Сретенским воротам подойдет. Так и нам робеть не надо. Вот что!

Глаза Теряева вспыхнули. Слушатели его в волнении вскочили с мест.

— Князь у ворот! Смерть ляху поганому! Ударим сейчас на него! — раздались голоса.

— Стойте! — остановил всех Теряев. — От крика дело не сделается. Сговориться надо!

В это время кто-то сильно постучал в ставни. Все вздрогнули и схватились за поясные ножи.

— Ляхи! — прошептал Карп.

Испуганные поляки действительно нередко врывались в дома, где замечали что-либо подозрительное.

— Отворяй! — приказал Теряев, беря в руки короткий меч.

Рыжичек подошел к двери и отодвинул засов. В горницу поспешно вошел Митька, запыхавшийся от скорого бега. Увидев его, все засмеялись, но Теряев махнул рукой, укрощая веселость, и спросил:

— С чем пришел?

— Ох, батюшка-князь! — запыхавшись, ответил Митька. — Поляки словно что прочуяли. Все вдруг поднялись и из Белого города в Кремль переселяются, да спешно так! А в Кремле работа и-и какая!.. Сам гетман их на коне разъезжает, а ему факелом светят… Беда!..

— Значит, и до них слух о князе Пожарском дошел, — сказал Теряев, а затем стал излагать план действий. — Прежде всего полякам и виду не показывать, что мы это затеваем. Пусть все будет, как всегда, а только оружие перенести беспременно по лавкам и всех молодцов наготове держать. Ты, Силантий, сейчас к извозчикам пойдешь. Пусть они завтра весь Кремль загородят и первыми свалку начнут. Вы, Кузьмин и Стрижов, возьмите начало в Белом городе, Терехов на Никитской станет и там острожек установит, ну, а я, я… я везде поспею. И потом помнить: как поднимется звон — так, значит, и начинать бить ляха, да не жалеть его, поганого. А теперь помоги правому делу, Царица Небесная! — И Теряев набожно перекрестился.

— Помоги, Господи! — повторили за ним остальные.

Теряев обратился ко всем:

— А теперь, родные, как знать: может, завтра к ночи кого из нас и не будет. Так обнимем друг друга по-братски и поцелуемся на прощанье!

Все, уходя, стали крепко целовать друг друга и кланяться в пояс.