— Половину зарядов ты потратил зря. Ты стрелял секунды три. За это время из автомата вылетает больше двадцати пуль.
«Сергей Борисыч весел, доволен, очевидно, дело совсем наладилось, а между тем он не едет в Гатчину и оттуда нет никакой присылки!»
— Ладно, ладно, профессор. Как-нибудь мы съездим с тобой в «страну борща» и там попрактикуемся, — улыбнулся Макс.
Ему смертельно хотелось узнать, в чем дело, но расспрашивать Сергея Борисыча он не решался и только ждал — авось, сам призовет да скажет. Он знал теперь, что приехал из Гатчины посланец, привез конвертик. Вот и его позвали… наконец-то!
Глава 29
Два дня мы спали, играли в карты, ели, пили, читали газеты и слушали, как Косой играет на гармонике. Это было ленивое, идиллическое существование и хороший отдых для выздоравливающего Гу-Гу.
— Что прикажешь, батюшка? — пропищал он.
Макси заплатил доктору тысячу за работу и за пребывание в его доме. Мы поехали обратно в Нью-Йорк, на Деланси-стрит. Шины ровно шуршали по горячей бетонной автостраде. Жаркий ветер, врывавшийся в открытые окна быстро несшейся машины, и исходившие от мотора потоки горячего воздуха обдували нас сухим пронзительным сирокко.
— Прочти, Степаныч! — тихо сказал Сергей, подавая ему записку Тани.
— Ну и жарища, как в ист-сайдской булочной накануне Пасхи, — заметил Макси.
Мы проделали весь путь меньше чем за два часа. «Кадди» въехал в забитые транспортом улицы, шум, суету и запахи Манхэттена.
Карлик схватил записку, подбежал к столу, вскарабкался на кресло, поближе к лампе, прочел и несколько мгновений остался неподвижен.
— Дом, родимый дом. Наш старый добрый вонючий Ист-Сайд.
Косой в ликующем настроении рассылал домам воздушные поцелуи.
Две тихие, радостные слезинки скатились по сморщенным щекам его.
После пыльной и знойной дороги мы с наслаждением вошли в темную заднюю комнату «Толстяка Мо». Ее прохладная, сырая и заплесневелая атмосфера была пропитана парами пива. Мы скинули пиджаки, отстегнули кобуры и вытянулись в креслах, с облегчением почувствовав, что мы дома.
Вскоре появился сияющий Толстяк Мо. Он весело спросил:
— Слава тебе, Господи! — прошептал он наконец и перекрестился.
— Как дела, ребята? — Он увидел повязку на плече у Гу-Гу и участливо осведомился: — Что случилось?
— О, ничего особенного, — беспечно ответил Гу-Гу. — Меня немного продуло сквозняком.
— Степаныч, понимаешь, что это значит? — спросил Сергей.
— Его продуло куском свинца, — сухо произнес Джейк.
— Понимаю, батюшка, понимаю, золотой мой, дождались… Можно, значит, поздравить твою милость?
Мо отправился в бар и вернулся с обычной порцией освежающих напитков.
Когда мы выпили, Макси сказал Косому:
Он живо соскользнул с кресла и подбежал к Сергею. Сергей наклонился, обнял его. Карлик целовал его руки и радостно всхлипывал.
— Как насчет того, чтобы слетать к Кацу за старой доброй некошерной солониной и горячими пастрами?
— Я не против. Сколько брать? Две дюжины?
— Господи, сколько-то лет дожидался я этого, — пищал он сквозь слезы. — Вот что значит — Бог!.. Уж как же я и молился, кажинный день молился!.. Маменька-то как желала этого, вот бы теперь порадовалась, сердечная!..
— Бери три, и разных видов.
Сандвичи исчезли почти мгновенно. Макс достал свою неисчерпаемую коробку «Короны» и угостил каждого из нас, заметив:
Сергей любовно вслушивался в слова карлика и все крепче обнимал его. Он понимал в эти тихие минуты, более чем когда-либо, как близко ему это крошечное, старое существо; какое преданное, любящее и золотое сердце бьется под галунами этого старомодного кафтанчика.
— Парни, вы набросились на сандвичи, как молодой жених на невесту во время брачной ночи.
— Эй, Макс, — сказал Джейк, — еще по одной, и мы уходим, ладно?
— Спасибо, Степаныч, — проговорил он, — спасибо, что радуешься моему счастью, Бог даст, заживем теперь. Пора, давно пора.
— Ладно, Джейк. Вижу, тебе не терпится убедиться, что ваше заведение еще на месте, а? Боишься, что зять Гу-Гу приделал к нему колеса и укатил в неизвестном направлении?
— С моим зятем в порядке. По крайней мере, я на это надеюсь, — ответил Гу-Гу.
Он крепко поцеловал карлика и выпустил его. Моська мгновенно отер свои слезы. Лицо его вдруг стало серьезно и важно, он уселся на бархатную скамеечку перед креслом и заговорил совсем новым тоном, которого Сергей уж никак не ожидал.
Мы пропустили еще по рюмочке. Потом ребята сказали нам: «Пока» — и ушли.
Появился Мо, ведя за руку своего нового помощника:
— Да, правда твоя, сударь-батюшка, давно пора. Только вот скажи ты мне от души, как перед Богом, приготовлен ли ты?
— Помните его, ребята?
Это был Филипп, старик с большими способностями в каллиграфии.
Я поинтересовался:
— Как дела, Фил?
— К чему приготовлен? Как? — изумленно спросил Сергей.
— Спасибо, очень хорошо.
Макс спросил:
— А вот приготовился ли, спрашиваю, к новой той жизни, которая, по милости Божьей, тебя ожидает, к супружеской жизни?
— Ты в порядке? Нашел себе комнату? Работа нравится?
— Все отлично. Просто замечательно.
— Что за странный вопрос, Степаныч? — улыбаясь, сказал Сергей.
Он довольно улыбался.
— Я нашел Филу комнату у Фанни, — сообщил Мо.
— Странный! Ничего тут нет странного, — даже обидевшись, пропищал Моська. — Дело первой важности… какая тут странность! Супруга давно тебе была приготовлена такая, что краше, добрее и милее ее на всем свете сыскать нельзя, и давно бы ты мог получить ее, кабы приготовлен был. Ну, а ты не был приготовлен — и час твой отдалился… Вот тогда-то, в Париже, и я, грешный человек, ее упрашивал, чтобы не отъезжала, чтобы не покидала тебя, а повенчалась с тобою… И не понимал я тогда, по глупости своей, что не она тут была причиной, не она тебя простить не хотела… И простила бы, так все же тогда ничего не вышло бы. Господь Бог не мог допустить, ибо ты не был приготовлен в чистоте сердечной вступить в жизнь супружескую. Так вот и спрашиваю, теперь-то приготовлен ли, чисто ли твое сердце, твои помышления? Достоин ли ты повести к венцу княжну нашу непорочную, Богом тебе назначенную?
— У вдовы Бенни? — поднял брови Макс.
Это был совсем новый взгляд на дело, и Сергею хотелось рассмеяться. Но он все же удержался, боясь оскорбить карлика, который говорил таким убежденным, таким серьезным тоном.
Мо с улыбкой кивнул:
— Кажется, приготовлен, Степаныч!
— Она говорит, что Фил — очень приятный мужчина, совсем не такой, как Бенни. Настоящий джентльмен.
— А почему ты так полагаешь?
— Чудесная женщина, хорошо готовит и прекрасная хозяйка. У меня никогда не было… — Фил остановился. Он выглядел немного смущенным. Наконец он закончил: — У меня никогда не было такой уютной жизни. Из нее вышла бы превосходная жена.
— Потому что никаких дурных мыслей во мне нет, и ничего, кроме любви к Тане, я не испытываю…
— Если ты женишься на Фанни, я увеличу твое жалованье до ста долларов в неделю.
— И можешь поручиться, что будешь ей достойным супругом? Ни о ком во всю жизнь не помыслишь, пребудешь ей в неизменной верности до окончания дней своих?
Сергей едва удерживался от радостного смеха.
Пожалуй, Макс был слишком нетерпелив и немного грубоват в роли великодушной свахи. Глядя на него, я не мог удержаться от смеха.
— Должно быть, «пребуду»! — проговорил он. — А поручиться все же не могу — вдруг, не ровен час, дьявол осилит, и такой соблазн выставит, что никак нельзя будет удержаться! Что тогда, Степаныч?
— Вообще-то мы и так уже собирались это сделать. Мы обсуждали вопрос с леди. — В голосе Фила появились нежные нотки. — Не скажу, что я меркантилен, но ваше великодушное предложение делает ситуацию еще более благоприятной. Оно упрощает проблему. — Он благодарно улыбнулся. — Спасибо вам, джентльмены, за вашу доброту по отношению ко мне и к Фанни. — Он добавил, скромно опустив глаза: — Как сказала леди Фанни, когда я попросил ее руки: «Бог дает, и Бог берет».
Карлик вскочил со своей скамеечки, как ужаленный, и замахал руками.
— Пути Господни неисповедимы, — заключил я.
Макси улыбнулся. Он повернулся к Мо:
— Что ты? Что ты! Опомнись, безбожник! Я ему дело, а он шутить вздумал, нашел, чем шутить… нашел время… Смотри ты, Сергей Борисыч, — и он пригрозил ему своей ручонкой, — смотри, не шути так, не то опять накажет Господь!.. Ты думаешь, теперь уже все кончено — ан нет, ведь еще не повенчаны. Ты вот Богу помолись хорошенько, хоть теперь-то вспомни о Боге, а то что же это? Вот и киот с образами, и лампадку я каждый день зажигаю, а ты, я чаю, и не взглянул ни разу на образа, и лоб-то не перекрестил?.. Ты думаешь, я не замечаю? Все, батюшка, вижу, знаю, какой ты безбожник!.. В церкви-то, в церкви когда был? Ну-ка, скажи. А и был, так молился ли? Я вот кажинное утро, кажинный вечер дважды молюсь — за себя и за тебя. Потому — знаю, что ты встал и лег без молитвы. Смотри ты, Сергей Борисыч!.. А тут еще богопротивные шутки вздумал в такое время!..
— Какие еще новости? Что здесь было без нас? Кто-нибудь звонил или заходил?
Сергею становилось все веселее и веселее, глядя на карлика.
Фил сказал:
— Я вовсе не шучу, Степаныч, — сказал он, — и ничего богопротивного в словах моих нет. А разбери сам, разве человек может за себя ручаться? Ну, вдруг дьявольское наваждение! Чай, знаешь — и угодники не выдерживали, а я грешный человек! Вдруг возьму, да и пленюсь какой-нибудь златокудрой или черноокой…
— Простите меня, джентльмены. Я должен вернуться к своим обязанностям.
Он вышел из комнаты.
— Тьфу! Тьфу! Тьфу! — с азартом заплевался Моська. — Кабы знать, не пришел бы на зов твой. Этакий день, этакий час вконец испортил. Ну, сударь, не ждал я от тебя такой дурости. Право слово — беду накличешь!
— Давай, Мо, не тяни резину, — сказал Макс.
Сергей совсем превратился в шаловливого ребенка и громко смеялся. Карлик пришел в окончательное негодование.
Мо присел. Он посмеивался себе под нос.
— В такой день, пред таким делом! — повторял он. — Господи, да что же это такое? Уйти поскорее… Прощай, сударь, засни, авось, сном эта дурь пройдет в тебе. Да Богу-то помолись, помолись хоть раз в жизни!..
— Меня смех разбирает, — произнес он извиняющимся тоном. — Вы бы тоже обмочили себе штаны от смеха, если бы увидели, что я проделал с этими Химмельфарбами.
Он снова погрозил Сергею ручонкой и направился к двери.
— А что ты с ними такого сотворил? — спросил я.
— Ну, прощай! — крикнул ему вслед Сергей. — Распорядись, чтобы пораньше карета была готова. Едешь со мною, что ли?
— Я подлил им в виски несколько капель снотворного. Они два дня проспали у нас во дворе.
Карлик остановился у двери и грозно взглянул на Сергея.
— Очень забавно, — произнес я сухо.
— Смотри, сам-то еще поедешь ли! Вот как накажет тебя опять Бог, тогда и увидишь, как грохотать да шутить непотребно… Плохие это шутки!..
Мо сменил тему:
И бормоча что-то себе под нос, он вышел из спальни.
— Этот Фил отличный парень. Быстро работает.
— Особенно со вдовушкой Фанни, — заметил я.
Сергей спал крепко и спокойно, как счастливый человек, уже успевший свыкнуться со своим, долгожданным и, наконец, пришедшим счастьем. Но он все же проснулся очень рано, со свежей головой, с ощущением полного довольства. Он не спешил вставать и одеваться, он знал, что еще может понежиться несколько времени, так как карлик непременно придет вовремя разбудить его. И он лежал, потягиваясь и приятно позевывая, мечтая о том, как в скором времени сложится его жизнь. Конечно, он не станет откладывать свадьбу в долгий ящик. Слава Богу, достаточное время пробыл женихом, больше восьми лет! И, конечно, она сама ничего не будет иметь против того, чтобы немного поторопиться. А если даже и заупрямится, он теперь сумеет уговорить ее…
Мо засмеялся, вытер со стола и вышел.
На следующий день Макс и я отправились в главный офис, чтобы сделать отчет. Денди Фил поздравил нас с «хорошей работой», как он это назвал.
Он не оставлял мысли о том, чтобы поступить на службу к цесаревичу. Он во что бы то ни стало добьется этого; но поселиться окончательно в Гатчине вряд ли будет удобно. Да и, наконец, хотя этот год цесаревич и намерен долго прожить там, но все же зимой переедет в Петербург.
— Вы в деле, ребята, — сказал Фил. — Скоро вы узнаете, что это значит. А пока у меня есть для вас маленькое поручение. Надо выполнить одну просьбу, с которой обратился к нам наш друг из мэрии, разумеется совершенно неофициально. — Он продолжал небрежным тоном: — Думаю, вы знаете, что у мэрии неприятности с забастовкой лифтеров. Никто не может решить эту проблему. Теперь ею займемся мы. Здесь столкнулись большие интересы. Газеты и общественность уже подняли шумиху. Мы просто хотим оказать услугу мэрии, потому что для самою Синдиката это дело не представляет никакого интереса.
«Придется часто ездить в Гатчину, так что же, это не трудно, уж если вот великая княгиня чуть ли не каждый день совершает такие прогулки, так ему о чем же заботиться!.. Итак, значит, он поселится с Таней здесь, в своем доме. Необходимая меблировка нескольких комнат не потребует много времени — недели в две все можно будет сделать».
— Никакого? — переспросил я.
Он забылся на несколько мгновений в дремоте; но внезапно очнулся и опять продолжал мечтать об этой будущей, близкой жизни.
Фил усмехнулся:
«Мы не станем жить открыто. Таня привыкла к уединению, она скучать не будет. Мы ограничимся небольшим кружком близких родных и знакомых, на расположение которых я могу еще кое-как положиться… Вот нужно будет завести знакомство с Державиным, он заинтересовал меня. Он умен и оригинален… Он чуть ли не единственный живой человек, которого я заметил в здешнем обществе…»
— Ладно, ладно. Я забыл, что говорю с Лапшой. Ничего нельзя скрыть от этого парня. Хорошо, выложим карты на стол. Мы собираемся заняться профсоюзом лифтеров по тем же причинам, что и всегда.
«Как хорошо жить! — кончил Сергей своей любимой теперь фразой, которую мысленно повторял по многу раз в эти дни. — Что же, однако, не идет Моська?»
Но Моська был легок на помине. Только он вошел в комнату не на цыпочках, не осторожно, как всегда это делал, а вкатился кубарем. Подбежал прямо к кровати Сергея, быстро отдернул полог и завизжал, что было в нем голосу:
Он улыбнулся и кивнул мне. Мы с Максом хорошо знали, какие это причины — деньги, добыча и власть для Синдиката.
— Сергей Борисыч, вставай… беда приключилась. Беда, слышь ты… вставай, ради Бога!..
Фил продолжал:
Испуг и тоска были в его голосе. Сергей вскочил и сам испуганный.
— Как я уже сказал, мы получили благословение мэрии.
— Что такое? Пожар, что ли?.. Горим мы?
Я перебил:
— Какой пожар, хуже… Одевайся-ка!
— Мы не видели на улицах никаких пикетов. Давно продолжается забастовка?
Зубы карлика стучали, и руки так и тряслись, когда он подавал Сергею одеваться.
Она началась вчера и захватила пока только Бродвей и несколько улиц в Вест-Сайде. Надо остановить ее прежде, чем она успеет распространиться дальше.
— Ведь говорил я тебе: не искушай ты Господа Бога!.. Говорил, покарает Он тебя за твое богохульство!.. Так оно и случилось… как по-писаному… Говорил: неведомо еще — поедем ли мы в Гатчину?.. Ну, и что, батюшка… ну, и не поедем!..
Макс спросил:
«Что это за горе такое? Никак бедный Степаныч рехнулся?» — подумал Сергей, внимательно вглядываясь в перепуганную и дрожащую фигуру Моськи.
— Они организованы? Кто за ними стоит?
— Степаныч, голубчик, да приди ты в себя, опомнись!.. Что за вздор ты болтаешь? Или ты не выспался, наяву грезишь?
— Кое-что нам удалось выяснить. В основном это неорганизованная стихийная толпа. У некоторых есть профсоюзные билеты. Мы собрали много информации. — Не прерывая разговора, он начал рыться в карманах. — Профсоюз — это внешний фасад забастовки. За ним скрывается много людей, которые хотят урвать свою часть добычи: уличные банды, горстка профсоюзных боссов, возможно, некоторые представители владельцев недвижимости. Они все участвуют в деле, пытаясь заграбастать себе то, что смогут. У меня есть достоверные сведения, что сегодня эти люди собираются встретиться в… — Фил продолжал рыться в карманах, пока не нашел листок бумаги. Он прочитал: — «В „Райском саду“ между Коламбас-авеню и Шестидесятой улицей сегодня, в два часа дня».
— Ах, кабы вздор-то был, сударь-батюшка! Ах, кабы грезил я али спьяна болтал!.. Да нет, правду говорю, не едем мы в Гатчину, а что дальше будет — ума не приложу!.. Творится такое, что никак понять невозможно… разум отшибло. Одевайся вот поскорее. Дай я тебе подам умыться… Вот сам посмотри, что у нас такое деется!..
Сергей рассердился.
— Мы знаем это место, — сказал я.
— Да будешь ты наконец говорить по-человечески? — крикнул он, топнув ногой.
— Там обычно ошивается Сальви со своими «грязнулями», — добавил Макс. — Он тоже участвует в деле?
— Да, он тоже участвует, наш знаменитый Сальви. И мы хотим его из дела вывести. — Фил взглянул на Макса и меня. — Только без резких движений, просто объясните, что ему будет лучше остаться в стороне.
— Батюшка, как же мне говорить еще, тут и говорить-то нечего… Проснулся это я, оделся, умылся. Богу помолился… закладывать велел карету… Хотел на крыльцо выйти, посмотреть, какова погода — тепло али холодно… какой плащ велеть подать тебе… Схожу с лестницы… глядь… а в больших-то сенях у нас два солдата на карауле поставлены… Иваныча, швейцара, спрашиваю: что такое?.. А он с испуга и говорить не может… от лакеев уже добился: постучались… вошли солдаты с ружьями… во всей амуниции и встали на караул… С ними офицер… а то чуть ли не генерал… в приемной дожидается… и распоряжение отдал никого не выпускать из дома…
— Он настоящая знаменитость, этот Сальви. Из тех парней, которых газеты называют «заговоренными», — сказал я. — Мы никогда с ним не встречались, но, если верить тому, что мы слышали, однажды в него попало пять или шесть пуль и убийцы его бросили, решив, что он уже мертв.
Сергей не мог прийти в себя от изумления. Он ничего не понимал.
— А помнишь ту историю, как Сальви попал под колеса и его переехала машина? — усмехнулся Макс. — Но он и тогда ухитрился выжить. Говорят, что Сальви полз, как змея, до самой больницы.
— Что же ты, морочишь меня, что ли? Карлик всплеснул руками.
— Да, — сказал я. — А за рулем был не кто иной, как наш душка Винсент.
— Пойди, батюшка, посмотри, морочу ли я тебя!.. Этот самый офицер, не то генерал, разбудить тебя велел… Я с ним уже заговаривал… подошел и говорю: Сергей Борисыч, мол, почивают, а как встанут — тотчас же из дому выедут, и карету, мол, уже велело закладывать… Так что же он мне на это: «Ну, — говорит, — карету-то отложить придется, никуда твой барин не поедет, чучело ты гороховое!..» Обругал ни за что, ни про что чучелой гороховым!..
— Речь идет именно о Сальви, — продолжал Фил. — Наши осведомители говорят, что он вытеснил из дела небольшую банду, связанную с профсоюзом. Потом история пошла дальше, и та шайка, на которую наехал Сальви, в свою очередь наехала на кого-то еще.
Сомневаться в правдивости рассказа карлика не было более возможности. Сергей был вне себя от негодования.
«Что же это, арестовать его пришли, что ли? Конечно, в этом не может быть сомнения… И ведь он должен был давно уж приготовиться к этому. Государыня была с ним милостива, но Зубов не дремал. Цесаревич предупреждал его, чтоб он ожидал всяких неприятностей… Однако ведь есть же всему предел и мера! Должен быть предел и власти этого бессовестного человека. Он мог на него клеветать; но ведь для такого образа действия, для такого оскорбления, для ареста в его собственном доме нужно же иметь что-нибудь в руках, какие-нибудь доказательства. Какие же доказательства могут быть? Он вел себя осторожно, он ничем себя не скомпрометировал. Он во все это время не позволил себе лишнего слова, говорил откровенно и по душе только в первые два-три дня по своем приезде, когда еще не огляделся. Да и с кем говорил? С Нарышкиным. Ведь не станет же дядя выдавать его, не такой человек!..»
Как бы то ни было, он поспешно оделся и вышел к дожидавшемуся его офицеру.
Глава 30
Ему навстречу поднялась толстая, высокая фигура. Лицо было ему незнакомо; но он сразу понял, что имеет дело с одним из высших представителей петербургской полиции.
— Кажется, намечаются крупные дела, — сказал в такси Макс.
— Что вам угодно? — спросил Сергей.
Мы возвращались назад к Толстяку Мо.
— Милостивый государь мой, — с легким поклоном отвечал незваный гость, — прежде всего я должен объявить вам, что вы арестованы и впредь до дальнейшего распоряжения обязаны не выходить и не выезжать из дома, никого не принимать, ни с кем не сноситься и не переписываться.
— Да, похоже на то. — Я начал думать о забастовке лифтеров и о той небрежной манере, с которой Фил дал нам это поручение. Но суть дела от того не менялась. — Мне кажется, для начала нам надо заглянуть в «Райский сад» и надавить на Сальви.
— Что такое? На каком основании? По чьему приказанию?
— По высочайшему повелению! — был ответ.
— Да, это первым делом.
— Но в таком случае потрудитесь объявить мне мою вину.
Я смотрел в окно. Мы проезжали по Двадцать третьей улице. Я услышал, как пробили часы на башне «Метрополитен». Было одиннадцать утра.
— На это я не уполномочен. Я прошу вас провести меня в ваш кабинет и передать мне ваши бумаги.
Сергей побледнел от подступившей к его сердцу злобы. Все это было так дико, возмутительно и нежданно. Но несмотря на волновавшие его чувства, он все же нашел в себе силы остаться спокойным. Он сообразил, что рассуждать с этим господином ему не приходится, что для него даже унизительно вступать в какие бы то ни было объяснения. Следует подчиниться всему этому безобразию. Ну, что же, пускай роется в бумагах! Что же он найдет?
Он припоминал, что именно могло находиться в его бюро и письменном столе…
— Думаю, надо нагрянуть туда раньше двух часов, еще до встречи, взять Сальви и его людей, кто бы они ни были, и хорошенько объяснить им, что к чему.
«Копии интересных дипломатических бумаг; но как чиновник иностранной коллегии я имею право держать их у себя. Затем что же?»
— Хорошая идея, Лапша. Всегда лучше оказаться на месте первыми.
Он вспомнил вдруг, что между бумагами находится и его дневник, который по старой, с детства приобретенной стараниями Рено привычке он вел до сих пор, хотя и с большими перерывами.
— Верно, — улыбнулся я.
«Что же, пусть читают, пусть читает негодяй Зубов!..»
Машин на улицах стало меньше. Водитель быстро проехал остаток пути.
Затем переписка: старые и милые письма Тани, два-три письма цесаревича, несколько писем Нарышкина, Рено.
Косой сидел, придвинув кресло к стене, и играл «Что я буду делать». Это была приятная, немного навязчивая мелодия. Патси стоял в другом конце комнаты. Он снял с себя почти всю одежду и колотил боксерскую грушу. Они оба взглянули на нас, когда мы вошли, но не стали прерывать своих занятий. На столе стояла бутылка «Маунт-Вернон». Макс налил два бокала. Мы сели в кресла и некоторое время молчали, прихлебывая виски. Макс поймал мой взгляд. Он громко сказал:
«Пусть все читают, увидят, какой я вольтерьянец, быть может найдут многое для моего обвинения… в какие руки попадет все это!..»
— Сделайте милость! — проговорил он, приглашая толстяка следовать за собою.
— Слушай, Патси, у нас есть контракт.
Войдя в кабинет, он отпер бюро, письменный стол, книжные шкафы.
Тот подошел к нам:
— Распоряжайтесь! — сказал он.
— Что нужно делать?
И присев к камину, он стал тоскливо следить за тем, как этот неизвестный ему человек перебирает то, до чего еще не касалась посторонняя рука, все эти тетради и листочки, в которых хранились следы его протекшей внутренней жизни.
— Фил поручил нам забастовку лифтеров, — ответил Макс.
«Таня, — думал он, — вот как я к ней еду. Эх, кабы он убрался поскорее!.. Напишу ей, пошлю со Степанычем. Наверно, цесаревич поможет мне в беде этой!..»
Пат сразу отошел. Он начал одеваться.
Он совсем позабыл, что ему только что было объявлено о запрещении с кем бы то ни было пересылаться или переписываться.
Косой перестал играть. Он спросил:
Между тем посетитель выбрал из всех ящиков все письма, все рукописи и обратился к Сергею:
— Где забастовка? В складах на Третьей авеню?
— Нет ли у вас такого портфеля или шкатулки, чтобы уложить все это?
— Нет. В офисах и коммерческих зданиях, — сказал Макс.
— Вы так все и возьмете с собой?
Пат надевал подмышечную кобуру.
— Конечно!
— Кто за этим стоит? — спросил он.
— Послушайте, ведь тут есть многое такое, например, некоторые письма… их отбирать у меня нет никакого основания, и мне очень бы хотелось, чтобы они были оставлены!
— Сальви, — ответил Макс.
— Это невозможно, я должен взять все.
— Этот ублюдок? — презрительно произнес Патси. — Я его знаю. Сальви Змея, так его зовут. Та еще сволочь. Он владеет «Райским садом» на Шестидесятой улице. Его партнер Вилли Обезьяна.
— В таком случае вот шкатулка, вот портфель, там вот еще другой — выбирайте что угодно.
— Я был там у одной девочки пару недель назад, — сказал Косой. — Большой Майк и Фэйри выкупили это место у Вилли Обезьяны за пятьдесят штук.
Толстяк живо распорядился.
— Обезьяна его продал? — спросил Пат.
— Теперь я удаляюсь, — сказал он. — Так помните же, государь мой, все, что я объяснил вам. Я надеюсь, что вы не вздумаете нарушить предписание?
— Так мне сказали, — ответил Косой.
Мы сели в «кадди» и поехали через город в сторону Вест-стрит. Косой мчался по забитым машинами улицам с бешеной скоростью, не обращая внимания на правила, пока мы не оказались на перекрестке Коламбас-авеню и Шестидесятой улицы.
— Не тревожьтесь, пожалуйста, я никуда не тронусь до тех пор, пока это странное недоразумение не выяснится.
— Господи, вот это езда, — сказал Пат.
Толстяк как-то повел плечами и вышел из кабинета. По его уходе Сергей тотчас же присел к столу и написал записку Тане. Он обернулся, возле него уже стоял Моська.
— Как, мы уже приехали? — удивленно спросил Макс. — Знаешь, Косой, это была поездка вроде тех, что в былые времена устраивала нам Пегги, — засмеялся он.
— Вот, Степаныч, отвези княжне, да скорей!
— Что ты имеешь в виду, Макс? Такая же приятная?
— Мигом, золотой мой, ни минутки медлить не стану.
— Нет, я имел в виду большую качку.
Он тяжело вздохнул, сложив записку, сунул ее в кармашек камзола и вышел.
Минут через пять он, уже совсем одетый, спускался с лестницы во двор. Он хотел исчезнуть незаметно, не хотел, чтобы его видели солдаты, караулившие в парадных сенях. Он поедет на почтовых. Он уже спустился с лестницы и хотел отворить дверь, как вдруг чья-то крепкая рука схватила его.
Мы вошли в подъезд с ярко размалеванным навесом и спустились по лестнице вниз. Я толкнул дверь. Господи, как же мы удивились! Мы думали, что в это время дня здесь будет совсем пусто. Но все заведение оказалось битком набитым девушками. Они были повсюду. Зал буквально кишел ими.
Он поднял голову — перед ним рослая фигура солдата.
Девицы были одеты во все мыслимые костюмы, начиная от шорт и свитеров и кончая вечерними платьями. Нас окружил вихрь разноцветных тканей, звонких девичьих голосов, симпатичных мордашек и горячих тел, благоухающих духами. Мы пожирали их глазами. В своем воображении мы сжимали их груди и ласкали голые нежные тела. Какое-то время мы просто не могли сдвинуться с места. Наше мужское естество было возбуждено. Мы стояли, как раззадоренные жеребцы, не спускающие глаз с большого табуна молодых кобыл.
— Куда, обезьяна? Назад, никого выпускать не приказано.
Я взглянул на своих товарищей. Готов поклясться чем угодно, они находились в том же состоянии, что и я. Мы застыли на месте, впав в оцепенение, глядя во все глаза и встречая ответные взгляды.
Карлик взвизгнул от такой неожиданности. «И здесь поставлены! Весь дом оцеплен!»
— Пропусти, голубчик! Как это меня не выпускать приказано? Кто же такой приказ дал? Я, батюшка, по своему делу… я-то что же?
Первым очнулся Патси. Он издал долгий глубокий звук, исполненный страстного желания и смахивавший на первобытный волчий вой: «Ву-у-у-у».
Он не знал, что и говорить, он совсем спутался.
Девушки подхватили этот звук. Они хором повторили «Ву-у-у-у», дополнив его веселым смехом, визгом и свистом.
— Назад, слышь ты, назад! Нечего тут болтать попусту. Не приказано никого выпускать, да и полно! Ну, направо кругом — марш!.. Поворачивайся!..
— Да, это настоящий рай, — заметил Макси.
Карлик понял, что все пропало и что рассуждать с этим солдатом ему действительно нечего. Он побрел назад, тяжело подымаясь по ступеням и в отчаянии думая:
Высокий гибкий мужчина средних лет торопливо направился к нам с дальнего конца комнаты. У него была изящная, скользящая, женственная походка.
— Эй, девочки, девочки! — крикнул он резким голосом, громко хлопая в ладоши. — Что за тарарам вы тут устроили?
«Так вот оно как! Вот какие порядки заведены! Чтобы такого большого боярина, да в собственном доме оцепить, как медведя в берлоге! Где же такое видано?.. У нехристей, у басурман поганых, в дьявольском ихнем Париже, всяких ужасов пришлось навидаться, так это им, окаянным, впору!.. Вот думал: „Когда бы домой? Когда бы домой добраться, у нас не то, у нас народ христианский“, — а тут это что же такое? А Танечка! Танечка ждет, сердечная! Господи, вот так подлинно наказал Ты! И чего же ждать теперь? Что делать, ничего не придумаешь… Одно и осталось, ложиться да и помирать… Одно и осталось!..»
Мужчина бесцеремонно расталкивал по дороге девушек. Он остановился перед нами. Руки он держал на бедрах.
— Чем могу помочь, джентльмены? — спросил мужчина, манерно подчеркивая слова и отчеканивая каждый слог.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Он не узнал Косого, пока тот не рассмеялся и не сказал:
— Привет, Фэйри.
— А, привет, — ответил Фэйри, холодно улыбнувшись. — Прошу, не надо меня так называть. Обращайтесь ко мне по имени, моему настоящему имени — Теодор.
I. ОПЯТЬ ВИНОВАТА
Косой нас представил:
— Это Макси, Патси и Лапша. Познакомься с моими друзьями. Фэйри.
Прошло около недели с тех пор, как Таня послала Сергею свою лаконическую и красноречивую записку.
— Меня зовут Теодор, — повторил он, церемонно пожимая нам руки.
Весь первый день она с трепетом ждала его, но он не приехал. Значит, приедет завтра… значит, задержало его что-нибудь неотложное, что-нибудь важное. Но прошел и следующий день, а Сергея нет, и нет от него никакой вести.
Взяв его за руку, я почувствовал легкое отвращение. Ладонь у него была холодная, влажная и маленькая, как у ребенка.
Таня стала тревожиться, не знала, как объяснить такой поступок с его стороны. Час проходил за часом, еще день кончился, прошел и другой. Таня не спала ночей, бродила как тень, побледнела, похудела. Теперь одна тяжелая мысль не давала ей покоя: она решила, что случилось то, чего она вдруг испугалась в ту ночь, когда, после последнего свидания с ним решила внезапно восставшие перед нею вопросы.
Во время рукопожатия он подмигнул и зазывным жестом погладил меня по руке.
«Да, так и есть — это наказание. Он вернулся только затем, чтобы обвинить ее, чтобы доказать ей, что она сама — единственная причина своего несчастья… Он вернулся, чтобы отомстить ей… он ее не любит… Теперь она навсегда уже его потеряла!»
— Ах, вы слишком смелы, Теодора, — насмешливо прошепелявил я в ответ сюсюкающим тоном.
Этот ублюдок остался очень доволен.
Она так боялась возможности этого, что вдруг совершенно поверила в такую несообразность. Она как будто сразу потеряла свой рассудок, она забыла, что не имеет никакого права считать Сергея способным на такой поступок, что она оскорбляет его этим подозрением. Если бы кто из посторонних ей находился в подобных обстоятельствах, она, конечно, рассудила бы все как следует, она бы просто посмеялась над таким нелепым предположением, но в своем собственном деле она запуталась. В ней поднялись все муки внезапно вспыхнувшей и всю ее охватившей страсти, вся тоска разлуки. Таня негодовала на подобный поступок с его стороны, чувствуя оскорбление и в то же время, безнадежно опустив голову, она шептала:
— О, я о вас слышал, я о вас слышал, — пропел Фэйри жеманно и игриво, погрозив мне пальцем. — Вы знаменитые гангстеры.
— Я заслужила это. Так мне и следует… так и следует!
— Нет, что вы, не говорите так, — возразил я с усмешкой. — Мы оставим вас на минутку, девочки, — обратился я к окружавшей нас очаровательной толпе.
— Кыш, кыш, — зашипел на них Теодор, размахивая руками, будто перед ним был выводок цыплят.
Прошел еще день, но она уже перестала ждать Сергея. Она знала, что все кончено, ей даже не пришло на ум, как это ни странным может показаться с первого раза, что с Сергеем случилось какое-нибудь несчастье, что он, может быть, серьезно болен, что, одним словом, у него нет физической возможности приехать к ней, известить ее. Она упорно оставалась со своим объяснением: все теперь было ясно, все кончено! Она жила как в тумане и заботилась только об одном, чтобы никто не замечал ее мучительного состояния. Она ни с кем не намерена делиться своим горем. Она выдержит его одна.
И они действительно разбежались врассыпную, хихикая и что-то щебеча, как настоящие цыплята.
Между тем, она так истомилась за это время, что ее измученный, больной вид должен был обратить, наконец, на себя внимание. Как-то утром великая княгиня сама была измучена не менее ее. Она только что вернулась из Петербурга, она оставила императрицу мрачной и больной, оставила свою дочь, хотя на ногах, по-видимому, успокоившеюся, но такой бледной, такой грустной. Она была погружена в свои мысли, в свои собственные тревоги и страдания, но все же, взглянув на Таню, тотчас же заметила происшедшую в ней перемену.
— Глупые сучки, вы что, мужчин никогда не видели? — крикнул им вслед Теодор.
— Милое дитя мое, что с вами? — сказала она своим тихим, ласковым голосом. — Посмотрите на меня… да вы больны! Что у вас болит? Отчего вы не скажете? Нужно поговорить с доктором… нельзя медлить… Разве возможно так пренебрегать своим здоровьем?
— Ладно, к делу, красавчик, — сказал Макси. — Когда здесь появится Сальви?
— Я вовсе не больна… я совсем здорова, ваше высочество, — ответила Таня.
— А, значит, вы к нему? К этому головорезу, к шипящей в траве змее? — с отвращением произнес Теодор.
— Как не больны, вы решительно больны! Дайте вашу руку.
— Да, в какое время он обычно приезжает? — спросил я.
Она взяла руку Тани, рука была холодна. На лице Тани выражалось такое утомление, даже ясные великолепные глаза ее как-то потухли!
Он улыбнулся мне, потом вытянул вперед губы, облизал их и призывно подвигал языком.
— Сядьте сюда! — указала великая княгиня на место рядом с собою на маленьком диванчике. — Смотрите прямо на меня, и если вы не больны, то скажите, что такое случилось с вами? Какое несчастье? Ведь есть же что-нибудь, ведь не могло же у вас сделаться такое лицо без всякой причины. Я просто не узнаю вас. Все это время мы редко виделись, я почти здесь не бывала, я вся была в своих заботах, но не думайте, моя милая, что я к вам равнодушна, вы знаете, что я люблю вас. Будьте откровенны со мною, говорите.
— Не знаю, право, часа в два или около этого.
Она наклонила к себе голову Тани и нежно ее поцеловала.
— Хорошо, мы пока здесь посидим, — сказал Макс.
— Говорите, — еще тише, еще ласковее прошептала она.
— Не очень-то вежливо напрашиваться в гости без приглашения, как вы думаете? — Он дерзко и нахально посмотрел на Макси.
Прежде чем тому пришло в голову приложиться кулаком к его вздернутому подбородку, после чего Фэйри поднялся бы в воздух и перелетел в другой конец комнаты, я спросил:
Таня не была приучена к подобным ласкам — она видела их очень редко, и потому они не могли на нее не действовать, а теперь, когда ее нервы были так натянуты, когда она чувствовала себя такой несчастной, измученной, нежный поцелуй великой княгини, пожатие ее руки, ее тихий голос, произвели на нее почти потрясающее действие. Она хотела что-то сказать, но не могла произнести ни звука и вдруг громко, истерически зарыдала. Великая княгиня перепугалась, стала ее успокаивать, и когда, наконец, Таня совладела с собою и перестала рыдать, она сказала ей:
— Ты не возражаешь, если мы здесь немного подождем, Теодор?
— Послушайте, друг мой, я вижу, что вы очень страдаете, но поэтому-то и прошу вас быть откровенной. Дайте мне узнать, в чем дело и решить самой: быть может, все совсем не так важно, как вам кажется. Я начинаю догадываться, но все же ничего не знаю. Я не знаю, что тут было во время моего отсутствия? Чем так огорчил вас ваш жених?