— Спасибо, старина, — Сажин крикнул: — Зигмунд! Александр! Марш мыться! — затем повернулся к Петеру: — Завтра тренировку проводишь ты. Договорились?

— Хорошо. Спарринги проводить? — спросил Петер.

— В шлемах и без драки. У тебя кто будет работать на первенстве Европы? — Сажин открыл дверь и пропустил Петера в коридор.

— Практически один парень. В легком.

— Я видел. Хорош.

— Приличный, — Петер кивнул на буфет. — Выпьем? Нам уже можно.

— Ваше пиво, — Сажин рассмеялся. — Ваше пиво — моя слабость.

* * *

— В посольстве сказали, что проведение товарищеского матча с американцем — дело спортивное и его решаем мы. Давайте решать, — Сажин взял со стола колоду карт. Зигмунд любил раскладывать пасьянс, а Шурик и Роберт играли между собой в подкидного.

— Что решать, Миша, — Роберт погладил усы и неодобрительно посмотрел на Сажина. — У них сорвался матч профессиональных боксеров, билеты проданы, они горят, — он поднял ладонь к лицу, — пусть горят. Мы не пожарная команда. — Видимо, Роберт устал от такой длинной речи, тяжело вздохнул и отвернулся.

— А ваше мнение, Александр Бодрашев? — спросил Сажин.

Шурик сидел на кровати, по-турецки сложив ноги, и смотрел на выключенный телевизор. По двенадцатому каналу наверняка идет вестерн или детектив. Шурик шмыгнул носом, взъерошил рыжий чуб и не ответил, он не любил играть в демократию. Сажин советуется не для того, чтобы разделить ответственность. Не тот он человек. Решение он уже принял и поступит по-своему, хоть они все трое на голову встанут.

— Шурик, мне действительно важно знать твое мнение, — сказал Сажин и перевернул карту. — Ребята, что означает король треф?

— Король треф — это вы, Михаил Петрович, — сказал Шурик. — И я считаю, что вы решили правильно. Пусть так и будет, я согласен.

— Какой смелый человек. Завидую, — сказал Роберт.

— Некоторым все равно, а я хочу еще раз на соревнования поехать. Такова се ля ви, — ответил Шурик и посмотрел на телевизор.

Зигмунд отложил томик стихов, который он до этого демонстративно читал. Сажин заметил движение боксера и кивнул.

— Ты? Валяй, ты вроде тоже имеешь отношение, — он снова перевернул колоду, опять выпал король треф.

— Мне с американцем драться не хочется…

Шурик присвистнул, а Роберт хлопнул себя по коленям.

— Может, он грязный боксер? Полетит бровь, можно палец повредить, — Зигмунд посмотрел на Сажина и пожал плечами. — А вы не сердитесь, Михаил Петрович. Вы решили, что я буду драться, и я буду.

Сажин взял со стола газету с фотографией Фишбаха и, словно Зигмунд, сделал вид, что читает. Почему он соглашался на бой? Уж очень принижают любительский бокс. Три раунда — вы смельчаки! Попробуйте пятнадцать с профессионалами. Пятнадцать не будет, а с профессионалом можно попробовать. И пусть в XX веке дуэли отменены, но от непринятого вызова остается нехороший осадок.

— Хорошо. — Сажин встал. — Значит, два против одного при одном воздержавшемся решили предложение принять.

— Я не воздержавшийся. Я — примкнувший, — Шурик соскочил с кровати, снял тренировочный костюм и стал быстро одеваться.

— Ты далеко? — Сажин вынул из шкафа плащ.

— Я вас провожу. Можно?

— Можно. Ребята, я вернусь поздно. — Сажин сунул левую руку в карман, а правой ловко застегнулся и подпоясался. — Вы ложитесь. Перед сном погуляйте. Не давайте парню, — он показал на Шурика, — смотреть всю ночь в ящик.

— Ну почему нельзя телевизор? — возмутился Шурик.

— Идем, — Сажин обнял, его за плечи и прошептал в самое ухо: — Боюсь, заразишься западной пропагандой.

— Ты, конечно, умный, но… — Сажин и Шурик вышли в коридор и не слышали, что Роберт втолковывает Зигмунду.

— Сейчас Роберт ему устроит, — Сажин кивнул на дверь.

— Зигмунду устроишь, — Шурик ухмыльнулся. — Он парень простой. С ним не жизнь, а малина.

Они вышли на улицу и зашагали в ногу по мокрому, отражающему рекламы тротуару. Им было удобно вдвоем, одного роста, не то что с Робертом или Зигмундом.

— Иду по загранице. Запросто иду, словно так и положено. Непонятные буквы, огней побольше, лопочут кругом не по-нашему, — рассуждал Шурик, — а так вроде Рига или Таллин.

— Скорее Таллин. Только смотри, здесь весь первый этаж либо магазин, либо кафе, — ответил Сажин, подтолкнул Шурика, и они перепрыгнули через разноцветную лужу. — А тебе не смешно, что ты иностранец?

— А я молчу, и никто не знает. Вчера вот только в магазине… — Шурик запнулся.

— Видел я твои туфли. Зря купил, — Сажин отстранил плечом мальчишку, который протягивал им пачку открыток. — Видишь, знает, что мы иностранцы. Молчи не молчи, а отличают. Иностранец он везде иностранец.

Мимо них прошел высокий блондин, и Сажин вспомнил Зигмунда. Шурик сказал, что Калныньш простой. Шутит, конечно. Шурик вообще редко говорит, что думает. Парнишка хитрит, но с ним легко, весь как на ладошке. Хитрости простые, говорит наоборот, думает, что обманывает. У Зигмунда ничего не поймешь, смотрит в глаза, лицо красивое, открытое, а что за ним, неизвестно. И мягок, и доброжелателен, а ближе рукопожатия не подпускает. На любой вопрос ответит, вроде откровенен. Откровенен. А на глазах шторки. И на ринге такой же. Простой и открытый, на, возьми. Сажин видел, как падали мастера, поверившие этой простоте. Удар всегда не оттуда, откуда ждешь. Даже Сажин не знает, что Зигмунд в какой момент сделает. Надо атаковать, он защищается, вдруг пропустит удар, от которого мог легко уйти. Редко, когда Сажин угадает момент развязки. И излюбленных положений для завершающего удара у Зигмунда нет, все не как у нормальных людей. Сейчас, наверное, слушает Роберта, смотрит внимательно, словно мать на разговорившееся дитя. И откуда такое высокомерие? Роберт — трехкратный чемпион Европы, Калныньш выступает впервые, а держится как бог, спустившийся с Олимпа. Старается выглядеть скромным, в руках всегда книжечка или журнальчик, да не читает, только делает вид, отгораживается, не приставайте, мол, скучно мне с вами, неинтересны ваши детские заботы и развлечения.

— Михаил Петрович, — Шурик дернул Сажина за локоть, — вы говорили, что через два дня у нас встреча с журналистами.

— Ну и что? — Сажин остановился и оглянулся. — А ты дорогу назад найдешь? Не заблудишься?

— Не заблужусь, — Шурик взял Сажина под руку, и они пошли дальше. — Что мне журналистам говорить?

— Что говорить? Будешь отвечать на вопросы.

— Чем я занимаюсь, кроме бокса? — Шурик потупил глаза.

— А чем ты занимаешься?

— Я учусь в техникуме, на заочном. Правда, бываю там редко. Тренировки, сборы…

— Плохо.

— На какие средства я живу? — Шурик взглянул Сажину в лицо.

— А на какие средства ты живешь?

— Я работаю тренером с юношеской группой.

— Видишь, ты работаешь.

— Да ведь опять же на тренерскую работу времени почти не остается, — Шурик снова посмотрел на Сажина.

— Так и скажи, что ты плохо работаешь. Зигмунд, например, хирург, Роберт — ветеринар, он своих жеребят словно детей нянчит. Александр Бодрашев в техникуме показывается нечасто, так же как и на работе… Ну, хватит разговоров. Отправляйся в гостиницу. Знаешь дорогу?

— Найду, — Шурик проводил Сажина взглядом и увидел, как к тренеру подошел его давешний приятель, дядя Карл, взял под руку и пошел рядом. Шурик хотел было догнать и поздороваться, но передумал и побрел обратно.



Лемке разговаривал по телефону.

— Встретился с Петцке? Спасибо, вы свободны, — он повесил трубку, телефон снова зазвонил. — Слушаю.

— Господин Лемке, беспокоит администратор. Как вы и распорядились, мы дали в афишах замену Дерри на русского, билеты все проданы. Поздравляю вас, господин Лемке.

— Спасибо, спокойной ночи, — Лемке положил трубку, щелкнул зажигалкой, посмотрел на пламя и вновь взялся за телефон.

Карл и Сажин раскланялись с хозяйкой маленького кафе и заняли столик в углу.

— Французский коньяк, шотландское виски, русскую водку, — Карл не обращал внимания на удивленную хозяйку, — можете не подавать. — Он подошел к стойке, оглядел блюдо с сандвичами и выстрелил в него пальцем. — Представьте, Матильда, что к вам зашли голодные студенты, которые нашли на улице кошелек. Две яичницы с ветчиной и кофе!

— Кофе по рецепту дядюшки Иоганна? — лукаво улыбаясь, спросила хозяйка.

Карл бросил на хозяйку пронизывающий взгляд, протяжно вздохнул и прижал ладони к груди.

— Прекрати, озорник! — Хозяйка вильнула юбкой и скрылась на кухне.

— Ты опасный парень, Карл. — Сажин отодвинул для товарища стул.

Карл сел и воинственно выдвинул подбородок.

— Знай, презренный гладиатор, что в моем лице криминальная полиция потеряла гениального сыщика.

Из кухни доносился грохот, и в зал вбежала хозяйка.

— Эти горшки прыгают сами! — Она поставила на стол сковородки с шипящей яичницей и две глиняные кружки.

Карл взял кружку и сделал маленький глоток.

— Ну? — Хозяйка грозно нахмурилась.

Карл покосился на Сажина и прошептал:

— Он выдержит, Матильда, я за него ручаюсь.

Хозяйка фыркнула и убежала, а Карл повернулся к Сажину.

— Говорят, в Америке есть собаки, натасканные специально на негров, а я безукоризненно натаскан на фашистов. Узнаю по запаху. Не улыбайся! Я сегодня вновь убедился. Элегантные костюмы, улыбки, бархатные интонации. — Карл сделал небрежный жест. — Я их кожей чувствую. Еще они не знают, куда девать руки, все перекладывают с места на место. И приемчик у меня один имеется, — он посмотрел на часы и обнажил на запястье черные цифры. — Глаза, Миша! Фашиста окончательно выдают глаза! Ты видел клеймо, и хоть бы что. Подумаешь, редкость, и у тебя имеется. А обыкновенный человек внимания не обратит. Фашист же, — Карл зацепил вилкой кусок ветчины и вытаращил на него глаза, — уставится и тут же улыбнется. Мордашка ласковая, мол, ничего не видел, ничего не знаю, не имею никакого отношения. Такая улыбочка — великая вещь, Миша.



Шурик шел по улице и разговаривал сам с собой:

— Перед сном Сажин велел гулять, я гуляю. Могу я чуть-чуть заблудиться и погулять подольше? Могу. Предположим, что я заблудился.

Он свернул в первый же переулок и зашагал не оглядываясь.

Александр Бодрашев за границей. Огни реклам, и он запросто топает по Вене. Здесь происходили исторические события. Какие? Здесь часто проводят конгрессы. Шил Иоганн Штраус. Кажется, впрочем, Штраусов было два. Отец и сын. Может, они тоже ходили по этой улице. Сейчас по ней идет Александр Бодрашев из Марьиной рощи. Иностранец.

Шурик сложил светящиеся неоновые буквы и прочитал: «Максим». (В Париже у «Максима» собирались эмигранты, потом они, кому повезло, работали водителями такси.) Он прошел мимо и продолжал вспоминать, что ему еще известно о парижском «Максиме». Кому не повезло? Княгини выходили на панель. В его представлении панель была узкой полоской тротуара, выложенной кафельными плитками, такими облицовывают уборные. Мужчины? Что было с мужчинами? Ага, гусары и гвардейцы работали наемными танцорами. Танцевали за деньги, что ли? Нет, что-то вроде сутенеров. Развлекали богатых американок. Он остановился, переступил с ноги на ногу и пошел назад. Голубые неоновые буквы были на месте. Шурик засвистел «Варяга» и пошел в нешибко освещенный подъезд. В вестибюле к нему навстречу неторопливо двинулся высокий мужчина во фраке.

— Я не спутаю тебя с графом. Не на такого напал, — пробормотал Шурик и хотел пройти мимо, но фрак наклонился и сказал:

— Добрый вечер. Я правильно говорю по-русски? — Фрак улыбнулся.

— С акцентом, — невозмутимо ответил Шурик, позволил снять с себя плащ, заплатил сорок шиллингов за вход и, словно на ринг, поднялся в зал.

Зал был небольшой и довольно уютный. Напротив, по диагонали, освещенная сцена, опущенный занавес; налево — полукругом стойка с яркой губастой блондинкой; перед сценой — столики, отгороженные друг от друга невысоким барьером.

— Желаете сесть?

Шурик повернулся, он не заметил, что фрак почтительно следует за ним.

— Постою, там посмотрим, — буркнул Шурик и подошел к стойке.

Блондинка тяжеловесно порхнула вдоль стойки и спросила:

— Говорите по-английски?

— Нет, — ответил Шурик.

— По-немецки?

— Немного.

За спиной что-то сказали на незнакомом языке; Шурик понял только одно слово: «русский», и резко повернулся. Фрак улыбнулся, из носа у него торчали волосы.

— Вы меня извините, — он поклонился, — но ухаживать за гостями входит в мои обязанности. Я сделал за вас небольшой заказ. У нас такой порядок — не заказывать нельзя.

— Спасибо, — Шурик с удовольствием врезал бы по печени долговязому фраку, перестали бы быть видны рыжие волосы в носу, фрак бы согнулся пополам и ткнулся бы напомаженным пробором в стойку. — Спасибо, — повторил он, — закажите мне еще бокал минеральной воды. Без льда.

Фрак дал барменше команду и снова повернулся к боксеру.

— Господин поет? — он тронул выпирающий кадык.

— Да. В легком весе, — сказал Шурик басом и отвернулся.

Барменша подвинула ему чашку кофе, плеснула в бокал коньяку, поставила бокал с водой и хотела отойти, но Шурик остановил ее вопросом:

— Сколько? — для наглядности он протянул руку и потер пальцами друг о друга.

Барменша рассмеялась, на щеках у нее появились симпатичные ямочки, взяла бумажную салфетку и написала: сорок.

Он положил на стойку сорок шиллингов, произвел несложное арифметическое действие и расстроился. «Расширение кругозора» обходилось дорого, за восемьдесят монет можно было купить две нейлоновые рубашки или отличный плащ «болонья». Пусть Зигмунд утверждает, что цивилизованные люди нейлон уже не носят. Шурик прикинулся бы нецивилизованным. Но деньги уже пропали, и он взял чашку кофе и незаметно огляделся.

Зал, как Шурик и отметил сразу, небольшой, уютный, чистенький и отделан со вкусом. Народу немного, за столиками в основном сидели мужчины, были и парочки, но не сказать что молодые. Несколько девушек стояли, как и Шурик, у стойки. Симпатичные или нет, он разглядеть не мог, так как сначала они заинтересованно взглянули на Шурика, но барменша им что-то сказала, и девушки отвернулись.

Послышалась тихая камерная музыка, и занавес пополз вверх. Шурик взглянул на часы — десять. Сажина еще нет, но от ребят попадет точно. Поверят, что заблудился? Роберт поверит, а Зигмунд — никогда. Всыплют. Сажину скажут? Только взглянуть на сцену, пять минут — и бегом.

На подмостках появилась не очень молодая и изрядно напудренная женщина в бальном платье. Интерьер — широкая кровать и огромное трюмо — видимо, спальная комната. Женщина устало прошлась, трогая привычные вещи, что-то напевая, прикрыла глаза и сделала несколько танцевальных движений. Шурик понял, что она вернулась домой с бала или вечеринки. Затем она сняла браслет, ожерелье, шиньон, достала из шкафчика бутылку, сделала глоток. После этого села перед трюмо и начала раздеваться, делала все не торопясь, ритмично и небрежно, и Шурик подумал, что она здорово тренированна. Когда осталась достаточно прозрачная рубашка, женщина сделала несколько безуспешных попыток расстегнуть лифчик, но то ли опьянела, то ли ей было просто лень, и она позвонила. На сцену вышел изображающий слугу очень почтительный негр, он дрожащими руками расстегнул лифчик, женщина презрительно посмотрела в трюмо, и негр почтительно исчез. На сцене зазвонил телефон. Женщина встала, потянулась, взяла телефон и пересела на кровать. Разговор велся, видимо, только абонентом, так как женщина отвечала лишь «да» и «нет», снимала чулки и любовалась собой в трюмо.

— Пока она снимет сорочку и покажет нам далеко не совершенную грудь, можно будет подохнуть со скуки, — сказал кто-то по-русски.

Шурик обернулся, рядом стоял сухопарый плечистый мужчина и серьезно смотрел Шурику в лоб.





— Откуда вы знаете, что я русский? — спросил Шурик и поставил чашку с кофе на стойку.

— Я даже знаю, что ты легковес, — ответил мужчина, доставая из нагрудного кармана сигарету.

— У вас профессия такая — все знать? — спросил Шурик, решая, может ли он выпить воды или выдаст свое волнение.

— Примерно, — мужчина подвинул Шурику бокал с водой. — Выпей, Александр, коньяк-то тебе нельзя.

Шурик выпил воду и посмотрел мужчине в лицо, хотел уловить выражение. Но выражение на этом лице отсутствовало. Вообще. Нельзя сказать, чтобы маска, но не поймешь: скучно человеку или весело, злится или радуется. А смотрит в лоб, и ощущение как на ринге, когда невольно открылся и не знаешь, увидел противник или нет. Шурик снова взял бокал, не заметив, как барменша наполнила его, и выпил.

— За вес не боишься? — спросил мужчина и показал барменше на свою рюмку.

— Я всегда в весе, — ответил Шурик, и ему опять захотелось пить.

— Не то что Роберт, — мужчина выпил коньяк, и сунул в рот новую сигарету.

— Роберт тоже в весе, — Шурик увидел тонкий белый шрамик на брови незнакомца, потрогал его бицепс, прикинул рост и спросил: — Вы работали в полутяжелом?

— Давно. Как Москва?

— Хорошо. Спасибо.

В зале захлопали. Шурик невольно обернулся, но незнакомец взял его за руку.

— Пойдем отсюда. Скучища, — он бросил на стойку деньги и подтолкнул Шурика к двери.

Шурик послушно вышел, оделся, но на улице спохватился и решительно сказал:

— До свиданья, мне пора.

— Довезу, — мужчина открыл дверцу потрепанного «ситроена». — Ладно, только без детективных мыслей. Кому ты нужен, — он втолкнул Шурика в машину, сел сам и включил скорость. — Вернется Сажин из посольства, он тебе устроит.

— Вы из посольства? — испуганно спросил Шурик.

— Примерно, — мужчина положил локти на руль и смотрел прямо перед собой.

— Мне в гостиницу…

— Знаю, — перебил незнакомец, свернул в какой-то переулок и дал газ.

Шурик рванул боковую дверцу, но она не открылась.

— Только без бокса, мы в разных весовых категориях, — мужчина на большой скорости свернул направо и остановился у гостиницы. — Ты дома. Скажешь, что заблудился.

— Скажу, — Шурик дернул дверцу, и она открылась.

— Подожди, — мужчина сидел, навалившись на руль, и смотрел перед собой. — Как там Москва?

— Хорошо, — Шурик вышел из машины.

— Хорошо, говоришь? Я там родился, — мужчина улыбнулся, и лицо его стало вдруг обаятельным и добрым.

— Дай закурить.

Гера протянул ему пачку полупустую. Тот вытащил сигарету, сунул в губы распухшие:

— Огня нет у меня.

Гера зажигалку протянул. Закурил Жека. И сразу по привычке дым в рукав ватника выпустил. Гера курил молча, на Жеку не глядя.

— Давай это… в натуре… — Жека пробормотал.

— Чего?

— Ну, без обид.

Гера хмыкнул. Помолчали.

Снег, начавший падать с неба низкого, серого, густился.

— Ты к железке?

— А куда ещё?

— По их следу вчерашнему?

— Позавчерашнему.

Жека на небо глазом своим здоровым глянул:

— Валит. А коль следы завалит?

— Не завалит. Вон колеи какие.

Жека глянул под ноги:

— Ну да…

Сплюнул кровью на санный след:

— Да, бля…

Они курили молча. Жека рассмеялся устало:

— Бля… это… пиздец!

Молчал Гера, дым пуская.

— В общем, ты это, братан…

— Чего?

— Ну… благодарю.

— За что?

— За то, что меня отпиздил.

Гера смотрел, с сигаретой в зубах.

— Если б не отпиздил, не шли бы мы с тобой здесь.

Гера потянул разбитым носом. И промолчал.

— Так что… вот.

Жека руку Гере протянул. Помедлив, Гера свою протянул. Они рукопожатием обменялись.

И пошли дальше по санному следу, снегом мокрым засыпаемому.



Оле, Аля и инвалид медленно двигались по следам Геры и Жеки. Снег усилился.

Вошли в лес и остановились передохнуть.

— Мне бы эти… мрыжи… лыжи какие-нибудь, — инвалид тяжело дышащий пробормотал. — Тяжко снег месить. Это как свечи чёрныя гасить.

Оле огляделся, хромая, в лес пошёл. Аля стояла с инвалидом, разглядывая его необычное, раскрасневшееся от движения лицо с багрово-фиолетовой опухолью.

— Вы в Хабарск идти?

— Дойдём до поездов, сяду на какой-нибудь. В Хабаровск… нет. Там ничего нет. Ничего.

— А где дом ваше?

— Нету у меня дома. А ваш дом где?

— Сгорело.

— И куда вы двинетесь?

— Не знай. Может, Красноярск. А вы куд?

— Да могу в тот же Хызыл Чар, как и ты. Не смешил ещё… не решил ещё.

Он устало скривил губы мясистые, чтобы рассмеяться, но вдруг заморгал, задёргался лицом и замер.

Аля на него смотрела. Снег падал.

Через время некоторое Оле из леса выволок макушку высохшей берёзы.

— Ад ноупле на неё торфэ, как хрипонь санки корморош.

Инвалид, побыв в неподвижности, глаза открыл.

Близнецы помогли ему залезть на сушняк, он в ветви вцепился. Оле и Аля схватились за ствол и поволокли инвалида по снегу. Он стал помогать им, отталкиваясь руками.



Пристрелив оставшуюся обслугу и забрав из укрывища побеждённых всё, что хотелось, заёбанцы сели на стальных лошадей своих и поехали от замёрзшей реки по своим следам, ведущим к Мухену.

Их походная песня наполнила редколесье, по которому двигались они.

Снег падал хлопьями крупными.

Пройдя мелколесье, в лес вошли. Когда песни походные пропеты были, запевала затянул частушки, и все подхватили:



Разнесу всю избу хуем
До последнего венца!
Ты не пой военных песен,
Не расстраивай отца!


Под горой лежит больной —
Сам стеклянный, хуй стальной.
Захотела ему дать,
Да не хочет он ебать!



Небо тёмно-серое нависло, снег гуще повалил. Но частушки петь не перестали — звучали они одна за другой в лесу хвойном между стволов тёмных.

Стало смеркаться.

Едущие попарно заёбанцы всё пели и пели частушки похабные, словно снегу и сумеркам наперекор. Когда сумерки февральские опустились на лес бесповоротно, в шею ехавшего в последней паре Артёма Браза впилась стрела со стальным наконечником. Не допев слово, он с коня свалился. Едущий рядом и успевший подремать в седле Ясык Хамаж повернулся сонно, глянуть на соседа, но такая же стрела пронзила его шею. Он повалился с лошади. И сразу же в освободившиеся сёдла лошадей железных вскочили ловкие Хррато и Плабюх. Леопардовые шкуры плотно обтягивали быстрые тела их. Из трпу заспинных выхватили они оружие — серпообразные стальные ножи, наточенные о камни речные. Острее бритвы кривые ножи Хррато и Плабюх. Со своих сёдел с ножами в руках прыгнули они на спины двух последних всадников. Два движения молниеносных — и полетели головы с плеч всадников. Удар, другой — и вывалились трупы безголовые из сёдел. А Хррато и Плабюх — дальше, к другой паре — прыг! И снова — молниеносная работа ножей — головы вниз катятся, трупы — из сёдел вон.

А отряд всё своё поёт:



Из-за леса, из-за гор
Показал мужик топор,
Но не просто показал —
Его к хую привязал!


Приглашаем мы людей —
Офицеров и блядей.
Бляди станут воевать,
Офицеров — нам ебать!



Песня, сумерки и снег густой — быстрым белым близнецам помощники. Мелькают руки их, леопардовой шерстью обтянутые, свистят ножи беспощадные. Летят головы с плеч заёбанских.



Не за дело парни любят,
Не за белое лицо —
А за длинный хуй горбатый
И за левое яйцо!


Слышишь, вся изба трещит
С черепичной кровлею?
Это милый мой стучит
Хуем, как оглоблею!



Легко, ловко и бесшумно Хррато и Плабюх делают своё дело смертельное. Режут головы ножи их, словно коса — одуванчики. Прыгают близнецы из очередного седла опустевшего на спину впереди едущего партизана. Кони стальные, потерявши всадника, через несколько шагов останавливаются. Движется отряд поющий в сумеречном лесу, оставляя после себя на снегу головы, трупы и лошадей обездвиженных.

Командир Хван, едущий впереди отряда в паре с начальником контрразведки Лю Цзе Хьяном, щурясь от снега густого, стал замечать, что пение отряда как-то ослабевает, силу свою теряет.

«Подустали герои…» — ему подумалось.

— Наеблись парни, а? — с усмешкой глянул он на Лю.

Тот дремал, бросив поводья на луку седла живородящего и голову на грудь свесив.

«Заебли мы всё-таки этих выскочек уссурийских. — приятно и устало Хвану думалось. — Два года нам кровь портили, метались по сопкам, как лисы бешеные, норовили кусок урвать у нас из-под носа. И урывали, паскуды. В Синде полдеревни заебли, потом — Литовко. Ограбили. Кто-то стукнул им, так и не нашли кто. Экспресс заебли и ограбили. А ведь мы тоже его хотели, планировали, вешали сопли. А они опередили, суки рваные. Путались, барсуки вонючие, под ногами. Путали, лисы драные, планы наши. Но теперь — нет их больше. Нет!»

Он рассмеялся, вперёд глядя, где в лучах голубоватых, изливающихся из глаз его лошади и лошади Лю, клубились крупные, мягкие снежинки.

«Скоро до берлоги доедем, а там — тепло, парни тайваньские ласковые, заботливые. И еды приготовили, и баню истопили. А лисиц уёбанских больше нет!»

— Нет! — довольный Хван произнёс.

И прищурился, вслушиваясь: частушки подтягивал всего десяток голосов.



У папаши хуй мохнатый,
А у брата — хуй стальной.
Снова буду я брюхатой,
Не рыдайте надо мной!


Как у Ваньки-гармониста
Из села Мезинова
Раньше хуй стоял железно,
А теперь — резиново!



— Бойцы, подтяги-вай! — Хван прикрикнул.

Лю, в седле дремлющий, встрепенулся, поднял голову.

Но бойцы на призыв командира не отозвались — всё так же тянули частушку голоса отдельные. И голоса эти прорежаться стали.

«Спят они все, что ли?»

Командир оглянулся. И различил в полумраке позади себя… только шесть всадников!

И позади двух последних мелькнули… лапы звериные, пятнистые с кривыми страшными когтями.

— Дзяолю!![24] — Хван закричал, из кобуры пистолет рвя.

И жуткое узрел он: лапы пятнистые когтями этими отсекли головы бойцов так легко и страшно, словно это кочаны капусты были, а не головы героев ЗАЁ. И полетели эти головы геройские вниз, вниз, вниз.

Бойцы от крика командира опомнились, за оружие хватаясь.

Но — поздно.

Звериные тела, проворные.

Прыгали и резали, прыгали и резали.

Полетели пули по ним — да где уж! От пуль увернулись черти пятнистые. И вот уже двое ближайших — есаулы Джан и Храмцов — головы свои теряют. Хван с Ли, отстреливаясь наугад, — лошадям шпоры. Прянули кони стальные — в лес, в лес. Рванули по снегу плотному, настовому.

Но —

Ромм!

Стрела Лю меж лопаток вошла, наконечником вышла. Полетел Лю из седла с криком смертельным. Хван за деревья коня направил, зигзагом, зигзагом, зигзагом.

Ромм!

В плечо левое вошла стрела. Конь вправо рванул. И не удержался Хван в седле — слетел в снег, ледяную корку наста проламывая.

Сел, пистолет в правой руке сжимая. А конь стальной после прыжка, седока потеряв, встал покорно среди елей вековых, глазами-фарами их осветив: словно луч лунный сквозь небо мутное пробился. Отполз Хван к ели, оперся спиной, стал во тьму страшную, смерть несущую, вглядываться.

Мелькнуло.

Выстрелил.

Снова мелькнуло.

Выстрелил.

Снова мелькнуло пёстрое, жуткое.

Но не успел на спусковой крючок нажать.

Ромм!

Впилась стрела проклятая в правое плечо — больно, сильно, к ели пригвождая. Разжались пальцы, вывалился пистолет в снег.

И вышли из темноты двое двуногих. С лицами человечьими. Все обтянутые мехом леопардовым, кровью парной забрызганным. С ножами страшными в руках.

— Жив? — спросил один по-китайски.

— Жив, — Хван ответил.

— Он твой, Плабюх, — сказал Хррато на родном языке.

Сестра приблизилась к Хвану, присела на корточки. Заглянула ему в глаза.