Листок выпал у него из рук.
То, что было написано на листке, вообще не имело смысла.
49
2 октября 1998 г., 23.37.
Мальвина сидела на прибрежной гальке и не получала от этого никакого удовольствия. Ей было жестко и холодно. В небе висел тусклый серп луны, едва освещавшей пляж. Мальвине не удалось найти себе место для ночлега. Она довольно долго просидела в поезде «Руан-Дьепп», остановившемся на вокзале. Пока не появилась давешняя молоденькая контролерша. Она не бранилась и не негодовала, просто очень вежливо попросила Мальвину освободить вагон. Правда, услышав в ответ: «Пошла ты куда подальше, отвяжись от меня!», она повела себя менее любезно. Вызвала на подмогу двух контролеров-мужчин, и втроем они практически силой выволокли Мальвину из вагона.
Мальвина очутилась на улице. Из-за этого проклятого фестиваля воздушных змеев все гостиницы в городе были переполнены.
Мальвина весь вечер бродила по Дьеппу. Не заглянула ни в одно кафе — есть совсем не хотелось. Да даже если бы хотелось… Она все ходила и ходила, пока ноги не вынесли ее на пляж. Она дождалась, пока разойдутся все эти придурки со своими уродскими воздушными змеями, смолкнет музыка и закроются ларьки с жареной картошкой, вафлями и прочей дрянью, понатыканные по всему пляжу и принадлежащие таким же козлам, как эти Витрали.
Около полуночи все стихло. Только несколько флюоресцирующих геометрических фигур продолжали болтаться в небе, удерживаемые веревками, привязанными к врытым в траву столбикам. Мальвине было на них плевать. Восторгаться листом блестящей бумаги, даже взлетевшим к облакам, — ищите дураков в другом месте. Будь ее воля, она бы перерезала все веревки и стала смотреть, как погасшие светила одно за другим валятся в море и тонут.
Оборвать все нити. Отключить телефон. Будь проклята ее бабка, потребовавшая проведения этого злосчастного теста ДНК, а потом долгие годы лгавшая ей. Перерезать пуповину.
Мальвина вытянулась на камнях. Здесь она и поспит. Прямо на гальке. Ей плевать на все, в том числе на холод и неудобства.
— Эй, цыпа! А тебе домой не пора, к папуле-мамуле?
Мальвина не вскочила, лишь повернула на голос голову. На пляже, в десятке метров от нее, стояли трое парней. Каждый держал в руках бутылку из-под минералки, наполненную оранжевого цвета жидкостью. Двойной обман. Это была не вода и явно не апельсиновый сок.
— Таким красивым девочкам нельзя так поздно гулять по улицам среди ночи…
Это сказал самый здоровый из них. На правом веке у него красовалось серебряное колечко. Второй, поменьше ростом и лысый, с трудом удерживал равновесие на галечном пляже, несмотря на то что был обут в длинные и узкие ковбойские сапоги. Третий, размерами напомнивший Мальвине мишку Банджо, устал бороться с собой и шлепнулся задницей на камни.
Тип с пирсингом подошел поближе. Теперь их разделяло не больше трех метров. Остальные медленно подтянулись. Мальвина посмотрела на них.
— Мать твою, — пробормотал Ковбойские Сапоги. — Да это старуха! А издалека — прямо девочка!
— А может, она и есть девочка, — не согласился Пирсинг.
Плюшевый Мишка и Ковбойские Сапоги дружно заржали. Мальвина подобралась и судорожно зашарила у себя в сумке. Проклятье! Витраль еще в поезде отобрал у нее пистолет.
Пирсинг приблизился еще на метр.
— Ищешь приключений, цыпа? Я таких, как ты, за милю чую. Ну, считай, тебе повезло. Три мужика — и все твои…
— Отвали, козел.
Типы чуть отступили, причем Ковбойские Сапоги поскользнулся и едва удержался на ногах. Пирсинг снова шагнул вперед.
— Ах ты сучка…
Как оказалось, Плюшевый Мишка тоже обладал даром речи. В этой компании он, по всей видимости, играл роль добряка.
— Мы тебя не обидим, не бойся. Позабавимся немножко, и все.
— Ага, — подтвердил Пирсинг. — Ты мне нравишься. И прикид твой нравится. Пятидесятые возвращаются, а? Я балдею! Всегда мечтал, чтобы у меня бабка отсосала!
Он придвинулся еще на метр.
— Только у моей бабки давно зубов нет…
Плюшевый Мишка и Ковбойские Сапоги снова залились смехом. И тоже подошли поближе. Мальвина, как могла, отползла назад и крикнула:
— Только подойдите! Я вас всех урою!
Троица переглянулась. Вид Мальвины, неловко елозящей на камнях, явно доставлял им удовольствие.
— А знаешь, почему у нее больше нет зубов? Потому что она кусалась! Так что я тебе не советую ерепениться…
Пирсинг сделал еще один шаг. И напрасно.
Он успел услышать легкий свист. Возможно, даже заметил, как промелькнула какая-то тень. В следующий миг ему пришлось зажмуриться. Серебряное колечко каким-то чудом удержалось на клочке кожи, залитой кровью. Еще секунда — и второй камень угодил ему в переносицу.
— Ах ты…
Еще пара миллиметров — и третий камень влетел бы ему в открытую пасть. Но он лишь врезался ему в челюсть.
Хороший, увесистый камень вполне способен убить, если бросать его с трех-четырех метров. При недостаточной меткости броска он, пожалуй, может лишь изуродовать жертву. Охваченная яростью, Мальвина не вполне сознавала что делает, но трое мужчин быстро догадались, с кем имеют дело. В некоторых обстоятельствах даже самые тупые приобретают поразительную ясность мышления. Вопрос выживания.
Они сбежали.
Им в спины летел град камней. Ковбойские Сапоги еще раз поскользнулся и шлепнулся на гальку. Крупный камень попал ему в лопатку. Плюшевый Мишка получил свою долю ударов по спине и по затылку. Мальвина швыряла камни как одержимая. Ярость удесятерила ее силы.
— Мы тебя еще найдем! — пригрозил Пирсинг, когда они отошли на безопасное расстояние. — Ты еще свое получишь!
— А как же! — отозвалась Мальвина. — А я дам в полиции твое описание. Одноглазые насильники по улицам толпами не расхаживают…
Пошатываясь, троица удалилась.
Часом позже на пляже поднялся ветер. Мальвина продрогла. Она встала, с трудом разминая окоченевшие руки и ноги. Медленно побрела в вымерший город. Дошла до вокзала. Здание, разумеется, было закрыто. Мальвина легла на скамью перед входом и заснула.
50
2 октября 1998 г., 23.51.
В гостиной Витралей настала тишина. Казалось, весь мир замер.
Марк наклонился и дрожащей рукой поднял упавший на пол листок. На вид тот ничем не отличался от того, что он читал в поезде. Тот же бланк криминалистической лаборатории научно-технического отдела полиции города Рони-су-Буа. Похожий машинописный текст. То же заключение внизу листка, уместившееся в три строчки.
УСТАНОВЛЕНИЕ РОДСТВЕННЫХ СВЯЗЕЙ
между Эмили ВИТРАЛЬ (образец № 1, партия 95-233) и Николь ВИТРАЛЬ (образец № 2, партия 95-237)
Результат отрицательный. Полное отсутствие признаков родственной связи. Степень достоверности — 99,94513 %.
Марк бросил листок на стол, словно тот жегся. Николь сделала то же самое и без сил опустилась на диван.
Оба теста оказались отрицательными!
Марк чуть слышно пробормотал:
— Что… Что все это значит?
Николь достала платок, вытерла слезинку и улыбнулась странной улыбкой.
— Кредюль Гран-Дюк — тот еще шутник.
— Скажи, ты… Ты знала?
— Нет, Марк. Поверь мне. Никто не знал. За исключением Кредюля, разумеется. Я три года назад получила это письмо. И все эти три года знала, что Эмили — не моя внучка. Что Эмили погибла при крушении самолета, а я воспитываю Лизу-Розу де Карвиль… Я свыклась с этой мыслью. Не зря же я подарила ей на восемнадцатилетие кольцо с сапфиром. Постепенно я даже научилась этому радоваться…
Николь ненадолго замолчала, стянула на груди концы шерстяной шали, наброшенной поверх блузки, застегнутой на все пуговицы, и посмотрела на Марка с безграничной нежностью.
— Да, радоваться… За ее будущее. За вас обоих. Ведь это все упрощало. Могла бы и раньше догадаться, без всяких там анализов…
Марк ничего не ответил. Он резко поднялся на ноги, схватил оба листка, положил их рядом и принялся изучать. На фальшивку не похоже. Марк преодолел яростное желание порвать листки в мелкие клочки.
— Гран-Дюк облажался, Николь! — почти закричал он. — Он перепутал образцы! И в лаборатории могли допустить ошибку! Наверняка всему есть логичное объяснение!
— Возможно, Кредюль дал нам те результаты, каких мы от него ждали, — тихо произнесла Николь.
Марк чуть не подскочил:
— Как это так?
— Только он один знал, что за образцы отдает на анализ. И поступил по своему разумению. Подтасовал факты к своей выгоде. За пятнадцать лет расследования он не добился ничего. Вот и решил самостоятельно дописать конец в этой истории…
Николь немного помолчала и продолжила:
— Два отрицательных результата — это не так уж глупо, как может показаться на первый взгляд. Смотри сам, его затея прекрасно сработала. Он убедил Матильду де Карвиль, что ее внучка погибла. Окончательно и бесповоротно. И это означало, что ей придется оставить нас в покое. По-моему, Гран-Дюк ее недолюбливал. А я смирилась с горькой истиной. Признала, что Эмили — мне не внучка, а тебе — не сестра. Когда три года назад я узнала, что анализ показал отрицательный результат, я проплакала несколько ночей. Но в то же время испытала облегчение. Думаешь, я не видела, какими глазами вы с Эмили смотрели друг на друга? У меня прямо сердце разрывалось. Каждый день, каждую минуту…
Марк присел на диван рядом с Николь и положил голову ей на плечо. Потом обнял ее за широкую талию. Его пальцы теребили кисти шали. Николь повернулась к внуку.
— Ты все понимаешь, Марк. Конечно, ты все понимаешь. Это письмо означало, что вы с Эмили не связаны родством. Что вы не брат и сестра. Что вы свободны, Марк, милый мой мальчик. Кредюль по-своему любил вас и наблюдал за вами. Ему вполне хватило бы ума провернуть подобный трюк…
Она перевела взгляд на два лежащих на столе голубых конверта.
— Если бы оба письма не очутились рядом, его план вполне мог бы сработать…
Марк встал и нервно прошелся по комнате. Аргументы Николь его не убедили. Ему не верилось, что Гран-Дюк оказался способен на подобный низкопробный трюк. Тем более что, читая дневник детектива, Марк чувствовал: тот и сам поражен результатами тестов ДНК. Хотя это вовсе не исключало, что он попросту лжет. И в этом, и во всем остальном…
— Николь, — сказал Марк. — Я пойду пройдусь.
Николь ничего не ответила. Она сидела и утирала глаза кончиком носового платка. Марк уже взялся за ручку двери, когда до него донесся дрожащий голос Николь:
— Марк! А почему ты не спрашиваешь, где Эмили?
Марк застыл на месте.
— А разве ты знаешь, где она?
— Точно не знаю. В смысле, не знаю, где именно. Но я догадалась, что она имела в виду, когда говорила, что уезжает надолго. По-моему, я знаю, на какое преступление она намекала. Господи, да разве это преступление?
Сердце у Марка заколотилось так, что, казалось, еще чуть-чуть — и выскочит из груди. Меньше чем за десять минут его жизнь в третий раз совершила крутой вираж. От признаков агорафобии не осталось и следа — так у смертельно напуганного человека сама собой пропадает икота.
Николь все не решалась продолжить.
Марк крепко сжал ручку двери.
— О чем ты догадалась, Николь? — почти выкрикнул он.
Когда Николь наконец заговорила, ее голос звучал чуть слышно — то ли от смущения, то ли из жалости.
— Эмили беременна, Марк. Беременна от тебя.
Рука Марка соскользнула с дверной ручки. Все так же мягко Николь добавила:
— Она решила сделать аборт. Она сейчас в больнице.
Марк остановился возле мусорного контейнера на улице Пошоль. Слабый свет луны едва освещал ряды одинаковых домишек. В конце тупика сидели друг напротив друга две взъерошенные кошки. «Интересно, — подумал он, — не те ли это самые кошки, которых пыталась приручить Лили, когда ей было семь лет. А что, вполне возможно. Те же кошки, только постаревшие на десять лет».
Марк чувствовал невероятное спокойствие, особенно удивительное после нервозности последних минут и часов. В сознании наступила поразительная ясность. Теперь он точно знал, что должен делать в первую очередь. Загадка двух отрицательных тестов ДНК подождет. И история с убийством деда подождет. Сейчас есть дело поважнее. Марк представил себе Лили. Одна-одинешенька, она сидит в палате парижской больницы и готовится к худшему… У нее под сердцем — ребенок.
Их ребенок.
Марк дошел до единственного фонаря, освещавшего тупик. Кошки не сдвинулись ни на сантиметр, словно окаменели. Он раз пять пытался дозвониться Лили. Она не снимала трубку. Обзванивать больницы больше не имело смысла — в подобных случаях по просьбе пациенток сохраняют анонимность.
А Лили наверняка просила никому не сообщать, где она.
Марк еще раз набрал номер Лили, дождался, пока включится автоответчик, и заговорил. Наверное, он сейчас напоминал забулдыгу, который среди ночи стоит, прислонившись к фонарному столбу, и ведет беседу сам с собой.
— Лили! Николь все мне рассказала. Я ни о чем не догадывался. Прости меня. Прости мне мою слепоту. Я должен быть рядом с тобой. Я не собираюсь читать тебе мораль или уговаривать сохранить ребенка. Не бойся, я не стану делать ничего подобного. Честно признаюсь, мне пока ничего не удалось узнать. Полный мрак. Все как в тумане. Еще хуже, чем раньше. Но я все равно уверен, что… Ладно, я понимаю, что моя уверенность ни в чем тебя не убедит. Но я прошу тебя: подожди. Позволь мне к тебе приехать. Я приеду. Умоляю, скажи, где ты. Ты так мне нужна. Марк.
Голосовое сообщение улетело в лунную ночь.
Кошки придвинулись друг к другу ближе. Обе издавали воинственное шипение, предвещающее схватку не на жизнь, а насмерть. Марк знал, что все это — не более чем игра. Они повторяли один и тот же ритуал на протяжении вот уже десяти лет.
Марк сел на землю, на тротуар, знакомый до последней плитки. Однажды Лили здесь упала — на этом самом месте. Ничего страшного не произошло — у нее перевернулся трехколесный велосипед. Пара царапин, немного крови. Нормандские дожди давным-давно смыли ее следы с тротуара.
Марк закрыл глаза.
Ребенок. Их ребенок.
У него в душе поднималась волна гнева. Не против Лили, нет. Скорее против порядка вещей. Ему было невыносимо ощущение собственной беспомощности.
В одном из домов открылось окно на втором этаже. Из окна высунулся мужчина — Марк его не знал, наверное, он переехал в их квартал совсем недавно, — и зычным голосом окликнул своего кота. Парочка распалась. Один из котов побежал на зов хозяина. Второй, выждав пару секунд, направился к Марку.
Марк протянул руку, и кот принялся об нее тереться. Шерсть у него на загривке еще топорщилась. Должно быть, один из любимцев Лили.
Разумеется, Марк понимал, почему Лили решилась на аборт. Он достал мобильник и просмотрел последние сообщения. Она пошла на этот шаг не потому, что считала себя недостаточно взрослой для материнства. Не из-за материальных соображений. Не из-за угрозы профессиональной карьере. Лили не хотела производить на свет плод кровосмесительной связи.
Марк сжал в кулаке серую кошачью шерсть. Пока Лили не получит убедительного доказательства того, кто она такая на самом деле, она ни за что не рискнет родить монстра. Иначе и быть не может.
Марк поднял глаза к небу. А если он его раздобудет, это самое убедительное доказательство? Главное, найти ключ к загадке. Кот прыгнул Марку на колени. Тот перевел взгляд на него.
— Ну что, котище? Зачем еще нужны отцы, а? Представляешь, когда моей дочери исполнится пятнадцать… Или даже восемнадцать… Я возьму ее за руку, посмотрю ей в глаза и скажу: «Видишь ли, моя хорошая, ведь все висело на волоске. Если бы я не узнал правду, если бы в последнюю минуту не достал это проклятое доказательство, тебя бы не было. Я тебя не вынашивал, это верно, но все-таки это я спас тебе жизнь. Да, золото мое, это я тебя спас. Потому что очень любил твою мать. Любил и хотел иметь от нее ребенка. Ты родилась от большой любви…»
Кот неожиданно спрыгнул у него с колен.
— Ты прав! — сказал Марк. — Хватит рассиживаться.
Лили стояла на балконе и курила. Она понимала, что ничего хорошего в этом нет, но ей было плевать. Подумаешь, одна сигарета. Ну, три сигареты. Девушка с красными волосами и желтыми зубами — сейчас она спала на соседней кровати — оказалась не жадиной. Она просто отдала ей свою пачку и сказала: «Бери сколько хочешь».
Лили прослушала сообщение от Марка. Нет, Марк ни за что не сможет ее найти. Она приняла решение и не отступится от своего. Она пройдет этот путь одна. До конца.
Сохранить ребенка было бы безумием. Человек не может жить без личности, и Лили сознавала это лучше, чем кто бы то ни было. Наградить невинное и беспомощное существо той же болью, что она несет в себе всю жизнь? Ни за что. Передать своему ребенку собственное проклятие?
В левой руке Лили сжимала подаренный Марком туарегский крест. Пальцы правой руки дрожали. Она держала в них сигарету и одновременно нажимала на кнопки мобильного телефона. Над маленьким экраном, светившимся голубоватым светом, поднималась струйка дыма. Лили пришлось разделить слишком длинную эсэмэску на четыре.
«Марк. Скоро все кончится. Не бери в голову. Это пустяковая операция. Несколько минут — и все.
Завтра меня должны осмотреть врачи. Они говорят, что нужны дополнительные обследования для выбора анестезии. Возможно, это просто уловка. Подозреваю, что психотерапевт надеется, что я еще передумаю.
Операцию скорее всего назначат на послезавтра. Не волнуйся за меня. Я приняла правильное решение. Все устроится.
Береги себя. Лили».
Марк лежал у себя в комнате, на своей детской кровати, и читал сообщение от Лили. Конечно, он попытался сразу же ей перезвонить. Бесполезно — она не отвечала.
Он еще раз промотал все четыре эсэмэски. В мозгу застряла одна-единственная фраза. «Операцию, скорее всего, назначат на послезавтра». Вот оно, главное слово. «Послезавтра».
Значит, у него есть еще целый день, чтобы узнать правду. Марк цеплялся за эту надежду с одержимостью обреченного. Это знак судьбы. Она подарила ему еще один день. Значит, не все потеряно.
Он не отрываясь смотрел на нависавшую сверху вторую кровать. Бежали часы — как в детстве, когда Лили допоздна читала в постели, или когда шумели соседи, или когда его просто одолевала бессонница. Марк не спал. Его мозг упорно возвращался к одной и той же мысли — так сорная трава вылезает на чисто выполотой грядке. В этом деле все связано! Убийство его деда и убийство Гран-Дюка. Возможно, были и другие убийства, о которых он просто не знал. И все нити сходятся к одному — личности Лили!
Гран-Дюк нашел ответ на эту загадку. Детектив сумел открыть тайну, но был убит. Он намеревался отправиться в горы Юра, на Мон-Террибль. Что ж, выглядит вполне логично. Там все началось, там должно и закончиться. Решение — если оно существует — поджидает на склонах Мон-Террибль. И больше нигде.
В четыре утра Марк вскочил с постели и торопливо оделся. В конце концов, чем он рискует? Другого следа все равно нет. Разве что сидеть и в который раз перечитывать дневник Кредюля Гран-Дюка. Нет! Это не выход. Во всяком случае, такой выход не для него. Не зажигая света, он тихонько прокрался к бабушкиной спальне.
— Марк? — сквозь сон пробормотала Николь.
— Николь! А грузовик еще на ходу?
— «Ситроен»?
Николь села в постели и протерла глаза. Затем покосилась на стоящий рядом будильник, увидела, который час, но воздержалась от комментариев.
— Вроде как да. Насколько можно судить. Я теперь его редко вывожу. Пару раз в год, не чаще. В последний раз…
— А ключи все там же? Во втором ящике комода? И документы?
— Там же. Но…
Марк поцеловал бабушку в щеку.
— Спасибо. Не беспокойся за меня.
Николь хотела сказать: «Будь осторожен», но приступ кашля не дал ей вымолвить ни слова. Она поднесла к губам платок. Николь понимала, что больше уже не заснет. Ни этой ночью, ни будущей.
50
3 октября 1998 г., 4.12.
Грузовик завелся с пол-оборота. Марку уже приходилось его водить, правда, на короткие расстояния. В последние два года именно он обычно выгонял машину со двора и загонял ее обратно. Николь показала ему пару ориентиров, позволяющих выезжать задним ходом и разворачиваться в нужном месте, — почтовый ящик, левый ставень на окне соседнего дома и так далее. Если строго следовать ее указаниям, грузовик удавалось без проблем протиснуть через узкий проход.
«Ситроен» Витралей, принадлежащий к типу Н, — был одним из последних автомобилей, произведенных во Франции. Пьер Витраль купил его в 1979 году; завод «Ситроен» прекратил выпуск легендарных грузовиков в 1981-м. Пьер отдал предпочтение более длинной модели, немного похожей на фургоны мясников, распространенные в 1970-е годы. Оранжевого цвета, с приплюснутым красным носом, грузовик напоминал большого добродушного пса — с круглыми глазами-фарами и зеркалами заднего вида, прикрепленными по бокам, там, где должны быть уши. Лили так его и звала — «псина». «Псина» в последнее время обленилась и целыми днями спала, заняв своей тушей весь палисадник.
Пьер лично доводил грузовик до ума с помощью родственника, работавшего в автомастерской в Невилле. Тот же родственник в случае надобности производил техосмотр и делал мелкий ремонт. Для своих лет «ситроен» прекрасно сохранился. Все-таки он успел намотать двести восемьдесят три тысячи километров. «Зверюга! — утверждал родственник. — Не задушишь, не убьешь!» Марк был вынужден положиться на его слова — что еще ему оставалось? — не обращая внимания на вмятины на кузове, пятна ржавчины, примотанное изоляционной лентой внутреннее зеркало и неплотно захлопывающийся передний капот…
Марк посмотрел на часы. Четыре с минутами… Дьепп спал. Он двигался через призрачный город, в небе над которым летали носимые ветром разноцветные маски из шелковой бумаги. «Ситроен» хрипел и кашлял, но ехал. Марк опасался ликовать раньше времени — все-таки ему предстояло проделать более шестисот километров. Он успел изучить карту. Решил, что в Париж соваться не будет, а махнет сразу через север, и даже выписал на листочке названия городов: Невшатель-ан-Брэ, Бовэ, Компьень, Суасон, Реймс, Шалон-ан-Шампань, Сен-Дизье, Лангр, Везуль, Монбельяр. Гора Мон-Террибль. По его расчетам, часов через десять он должен быть на месте. Если все пойдет хорошо.
Марк ехал вдоль порта. Вот бульвар Шанзи, за которым Дьепп заканчивается. На улице не было ни души. В самом конце бульвара показалось здание вокзала. Марк машинально посмотрел в его сторону. На скамейке спала девушка.
«Ситроен» резко остановился. «Ну вот, хоть тормоза работают!
Клаксон тоже».
Мальвина де Карвиль вздрогнула и резко села на скамейке. И сразу же потянулась рукой к камню, предусмотрительно прихваченному с пляжа. Может, она и сумасшедшая, но не дура. Она поднялась и с изумлением узнала в водителе оранжево-красного фургона Марка. Он опустил стекло водительского окна.
— Что это ты с булыжником в обнимку спишь?
— Верни пистолет!
— Не волнуйся, я за ним приглядываю. Садись!
Мальвина недоверчиво уставилась на него.
— Ты что, на рынок собрался?
— Садись, кому говорю. Я отправляюсь в путешествие. В паломничество. Думаю, ты не откажешься меня сопровождать.
Мальвина подошла поближе, не выпуская из рук камня. Скептически оглядела ржавые потеки на кузове и зияющую щель капота.
— Только не говори, что ты намерен добраться до Мон-Террибль в этом гробу на колесах!
Марк оставил без внимания ее насмешку, сознавая, что в словах Мальвины заключалась немалая доля истины.
— Подозреваю, что ты никогда не бывала в Юра, — сказал он. — И мечтаешь туда попасть.
Мальвины выбросила камень.
— Какой догадливый!
Марк открыл дверцу пассажирского сиденья. Мальвине пришлось встать на цыпочки, чтобы забраться на высокую подножку.
— В этой развалюхе мы и до Парижа не дотянем.
— Жаль тебя разочаровывать, но Парижу придется обойтись без нас. Мы едем через север.
Марк протянул Мальвине листок со списком городов, через которые пролегал его маршрут.
— Ну ни фига себе, — фыркнула Мальвина. — Дыра на дыре… А если по дороге сломаемся? Нет уж, если среди нас двоих есть псих, то это точно ты!
Марк ничего не ответил. Они молча выбрались на шоссе департаментского значения номер один. К главной дороге со всех сторон сбегались дороги поменьше и поуже, ведущие из долины Брэ. Минут через десять Марк нарушил молчание:
— Извини, что вчера не позвал тебя на ужин. В следующий раз, ладно?
— Нашел из-за чего убиваться! За меня не бойся, я нигде не пропаду. Познакомилась тут с симпатичными ребятами из местных…
Еще десять минут протекли в молчании. Они приближались к городу Невшатель-ан-Брэ.
— А за каким чертом мы туда тащимся? — не выдержала Мальвина.
— Я же тебе сказал: это паломничество.
Мальвина окинула Марка заинтересованным взглядом.
— Неужели ты до сих пор не успокоился? Я-то думала, что в деле можно поставить точку. Ты же видел результаты этого треклятого анализа ДНК, на котором настояла моя бабка. Стрекозка — твоя сестра. Записано черным по белому. Ты переживаешь из-за того, что трахался с ней?
Марк резко надавил на тормоза. Мальвину прижало к сиденью. Слишком высоко закрепленный ремень безопасности оказался у нее под горлом.
— Если ты на каждую шутку будешь так реагировать, мы никогда не доедем, — полузадушенно прохрипела она.
Шутка…
«Десять часов терпеть рядом с собой эту чумовую деваху — нет, он с ней точно рехнется».
— Извини, — собрав в кулак выдержку, произнес он. — Забыл отрегулировать высоту ремня для куклы.
— Ха-ха-ха, — отозвалась Мальвина. — Я смотрю, с тобой не соскучишься.
Марк не испытывал ни малейшего желания пикироваться с Мальвиной. После долгого молчания он наконец спросил:
— А ты? Ты веришь в результаты этого треклятого анализа ДНК?
— Да я скорее сдохну, чем поверю этому подонку!
— Вот и хорошо. Значит, мы единомышленники.
Мальвина продолжила, пытаясь выпутаться из ремня безопасности:
— Это все брехня! Я всегда знала, что Гран-Дюк на вашей стороне. Его, видите ли, совесть заела. Ну, и сиськи твоей бабки ему покоя не давали…
На сей раз Марк не стал ударять по тормозам, но серьезно призадумался: не высадить ли ее посреди дороги? Вполне вероятно, он так и поступил бы, но… Но пока Мальвина была ему нужна. Один раз она уже проговорилась, когда мимоходом упомянула, что Гран-Дюка терзали муки совести. Что еще ей известно?..
Почти час, до самого Бовэ, они не перекинулись ни единым словом. Разматывались похожие один на другой километры пустынного шоссе. Мальвина наклонилась вперед. Старый, заскорузлый от въевшейся пыли ремень безопасности врезался ей в ухо.
— Радио у тебя, конечно, не работает?
— Нет, радио давно сломано. Зато магнитола вроде бы работает. И кассеты должны быть там. Мы их в детстве слушали…
Мальвина рассмеялась:
— Ха-ха! Кассеты! Неужели они еще существуют?
— Посмотри в бардачке. Штук десять точно найдется.
Мальвина открыла бардачок.
— На что они хоть похожи?
Она повернулась к Марку. На ее губах играла лукавая улыбка.
— Шучу, шучу! Только не тормози, пожалуйста!
Несколько минут она рылась в бардачке и перебирала кассеты, затем, не показав Марку, вставила одну из них в магнитолу. Тесное пространство кабины заполнил громкий гитарный рифф, сопровождаемый звуком полицейской сирены. «Баллада Сержа К.» Ночная прогулка одинокого горожанина.
Марк моментально узнал альбом. «Рок-поэмы».
«Завтра, завтра. Завтра, как вчера», — чуть гнусаво запел Шарлели Кутюр.
— Так я и знал, что ты выберешь именно эту, — сказал Марк.
— Я догадалась. Не хотела тебя огорчать…
Марк в свою очередь улыбнулся. Они въезжали в Бовэ. Даже в пять утра пересечь город оказалось не так просто. Они передвигались медленными скачками от светофора к светофору. Очевидно, какой-то садист из местной администрации специально настроил их так, чтобы водитель, соблюдающий разрешенный лимит скорости, обязательно застревал на каждом перекрестке.
— Ты права, — признал Марк, тормоза перед очередным светофором. — Не стану спорить. «Рок-поэмы» — лучший французский рок-альбом.
— Может быть. Я его никогда не слышала. Знаю у них всего одну песню. Сам понимаешь, какую. Но, поскольку CD-плеера у тебя нет, придется проигрывать все подряд.
— А что ты вообще слушаешь?
— Ничего.
В наступившей затем тишине раздавался только голос Шарлели Кутюра. Грузовик выбрался из Бовэ. Первая стороны кассеты закончилась. Мальвина, ни слова не говоря, поставила ее второй стороной и сделала звук погромче. Пожалуй, слишком громко. От первых же фортепианных аккордов завибрировала крыша.
Как самолет без крыльев…
Пел я ночь напролет
Для той, что не верит были,
Для той, что меня не ждет…
У Марка по спине пробежала дрожь. Мальвина закрыла глаза и принялась, беззвучно открывая рот, подпевать исполнителю.
Пусть больше мне не летать,
Я пройду до конца этот путь.
Я сяду с судьбой играть,
Я дам себя обмануть.
Марк невольно сбросил скорость. Он слушал эту песню сотни раз. Он слушал ее один, когда накатывала тоска и одолевали сомнения. Когда Лили не было рядом. Лили ее не выносила. Песня ввергала ее в ярость. Однажды — ей тогда было восемь лет — она в гостях у подружки разбила транзисторный приемник, бросив его на плиточный кухонный пол, просто потому, что по радио передавали эту песню.
Послушай, как ветер поет
Тоскливую песню свою.
Послушай, мы вместе умчимся в полет
Туда, где никто нас не ждет.
У Мальвины на глазах выступили слезы. Солист умолк, и вступила гитара. Марк смотрел прямо перед собой.
Стрекозка моя!
Твои крылышки хрупки…
А я сижу в разбитой кабине.
Голос Шарлели Кутюра постепенно стихал. Мальвины шмыгнула носом. Марк ничего не сказал. Они продолжали двигаться вперед. По обочинам шоссе национального значения тянулись унылые деревушки. Придорожные щиты сообщали, сколько человек погибло в автокатастрофах, сколько большегрузных автомобилей проезжает здесь ежедневно. Минут через двадцать показался Компьень. Машин стало заметно больше.
На выезде из Компьеня Марк повернулся к Мальвине.
— В следующем городке остановимся. Может, булочные уже откроются. Надо что-нибудь съесть.
Мальвина повела плечом в сторону задней части фургона.
— Да ну? А я надеялась, что ты пустишь меня за руль, а сам займешься стряпней. Блинчики там, вафли… Неужели дед с бабкой тебя не научили?
Марк пропустил колкость мимо ушей. Он уже решил не обращать внимания на ехидные реплики Мальвины и ждал подходящего момента, чтобы задать ей мучивший его вопрос. Впрочем, вышло так, что первой заговорила Мальвина. Они проезжали деревушку под названием Катенуа, центральная часть которой с церковью, школой и мэрией предусмотрительно располагалась в отдалении от дороги. Марк припарковал фургон на пыльной стоянке. Магазинчики и лавки были еще закрыты, равно как и ресторан, зазывавший водителей на комплексный обед за 49 франков. Марк убедился, что маузер по-прежнему лежит у него в кармане, вынул из замка ключи зажигания и выпрыгнул из «ситроена». Вокруг стоянки росло несколько березок с почерневшей от выхлопов листвой. Марк отошел за деревья, помочился и вернулся в грузовик.
Мальвина за время его отсутствия, кажется, ни разу не пошевелилась. Марк приблизился к пассажирской дверце и распахнул ее. Затем достал из кармана пять листков, вырванных из тетради Гран-Дюка, и протянул их Мальвине.
— На, прочти.
Мальвина удивленно уставилась на него.
— Это несколько страниц из дневника Гран-Дюка. Результаты его расследования. Прочти, это поучительно. А потом я покажу тебе кое-что еще.
52
3 октября 1998 г., 6.13.
Матильда де Карвиль чиркнула спичкой и подошла к газовой плите. Под кастрюлей с водой заплясали голубоватые огоньки. Она обернулась, в последний раз посмотрела на номер «Эст репюбликен» от 23 декабря 1980 года и оторвала от газеты первую страницу. Свернула ее жгутом и поднесла к пламени горелки. Бумага вспыхнула мгновенно. Матильда де Карвиль держала импровизированный факел до тех пор, пока огонь не подобрался к ее пальцам, и лишь затем выбросила обгорелый клочок в раковину.
Эта газета уже не могла ничего изменить. Конверт она обнаружила еще днем — на столе в холле. Внутри находилась сложенная газета. Секретарша, к которой она обратилась с просьбой, оказалась шустрой девицей. Матильда прочитала первую страницу. И все поняла. Не могла не понять.
Гран-Дюк не блефовал. Он был прав на все сто. Истина лежала на поверхности. Но чтобы узнать ее, требовалось выполнить одно необходимое условие. Открыть этот номер газеты восемнадцать лет спустя.
Горькая ирония судьбы!
Значит, все они с самого начала избрали неверный путь.
Хуже того. Ее муж опустился до гнусного преступления. Он совершил убийство. Бессмысленное убийство. Да и она повела себя немногим лучше. Предпочла на все закрыть глаза. Ради Лизы-Розы. Она все знала, но промолчала. Они наказали невинных людей. Таких же жертв обстоятельств, какими были сами. Но рано или поздно правда выплывет наружу. И Матильде не хватит мужества вынести людское осуждение. Что же до Божьего суда…
Матильда де Карвиль попробовала пальцем воду. Теплая. Линда спала наверху, в гостевой комнате. Обнаружив мертвого Леонса, она упала в обморок. Прошла шагов десять и рухнула на пол. Матильда дала ей успокоительное, затем таблетку снотворного и уложила в постель. Потом позвонила мужу Линды и предупредила, что его жена сегодня заночует в «Розарии» — такое и раньше случалось, когда Леонс плохо себя чувствовал. Он не задавал вопросов. Матильда хорошо платила сиделке — более чем достаточно, чтобы хватало на услуги приходящей няни.
Матильда открыла шкаф и достала стеклянный флакон, обернутый в газетную бумагу. Должно быть, Линда скоро проснется. И первое, что она сделает, это помчится в полицию. Матильда не собиралась ей мешать. Зачем? Убивать эту дуреху она тоже не станет. Вообще-то говоря, вчера ей надо было выждать несколько часов, убедиться, что Линда ушла домой… Она, как и каждый вечер, осталась бы в доме одна с Леонсом. Это многое бы упростило. Но она была не в силах ждать! После того как она получила газету и поняла, что произошло на самом деле, ожидание сделалось невозможным. За все эти годы она тысячи раз повторяла себе, что вершит правосудие собственными руками. Вершит правосудие… Какие громкие слова… Все, что ей удалось, это прекратить страдания калеки. А праведный суд уже свершился Божьим промыслом.
Теперь настал ее черед. Пора и ей предстать перед высшим судом, который взвесит ее добродетели и прегрешения.
Полиция, скандал…
Пустое.
Когда поднимется вся эта суматоха, ее здесь уже не будет.
Матильда де Карвиль снова опустила палец в воду. Горячо! Она испустила вздох облегчения. Скоро, скоро конец! Она выключила газ, наполнила кипятком большую керамическую плошку и поставила ее на серебряный поднос. Туда же поместила флакон, положила чайную ложку и вышла из кухни.
Матильда медленно поднялась по лестнице и открыла первую дверь справа. Это была детская Лизы-Розы. Матильда обвела взглядом огромную комнату, заваленную игрушками и нераспакованными подарочными пакетами. Они стоили кучи денег, но какое значение имели деньги! Она покупала их на каждый день рождения, на каждое Рождество потому, что они дарили ей надежду. Лиза-Роза не забыта! Каждая тоненькая свечка на именинном торте словно говорила, что ее девочка еще жива. Эта слабая искорка помогала ей жить. Но вчера искорка погасла. Навсегда.
Леонс убил человека ни за что.
Матильда поставила поднос на тумбочку. Чтобы добраться до кровати, ей пришлось отодвинуть украшенную кружевами светло-голубую коляску и аккуратно перешагнула через китайский набор кукольной посуды. Она осторожно сдвинула с подушки плюшевого медведя, которого Мальвина называла Банджо, и прилегла на постель. Здесь должна была спать Лиза-Роза. Она уже никогда в нее не ляжет. Матильда отвинтила крышку флакона и вылила желтоватую жидкость в плошку с горячей водой.