— Паршивка бросила нас, — заявил один из них. — Смоталась два дня назад.
— Ей же хуже, — утешил его другой. — Посмотрим, как она будет выступать со своим номером одна.
— Нам-то все равно, понимаешь? — сказали они. — Мы и без нее обойдемся. Публика приходит смотреть на нас. Зло берет только, что она так поступила после всего, что мы для нее сделали.
— Мы ведь подобрали ее, умирающей с голоду, в одном из городов, где однажды выступали, понимаешь? Взяли с собой из жалости.
— Если она теперь сунется к нам, мы ей дадим от ворот поворот.
— Не станем больше с ней выступать.
— Ясное дело, не станем.
— Она была?.. А что, собственно, вас связывает с ней? — спросил я.
— Она должна быть нам благодарна, — ответил один из них.
— Вот именно. А вместо благодарности она наплевала на нас, — заключил другой.
Я не стал больше расспрашивать о цыганке, а поинтересовался, как продвигается работа, не в кабаре, разумеется, а та, которую поручил им Леппринсе.
— Отлично! Мы разыскиваем по списку того, кто нам нужен, и лупим его, пока он не свалится без сил. А потом говорим: «Не суй нос не в свои дела!» И удираем, чтобы нас не накрыла полиция.
— В последний раз мы чуть было не влипли. Ну и дали же мы деру! А когда совсем обессилели, пришлось заскочить в таверну, чтобы слегка очухаться. Да как назло там оказался один из тех, кого мы накануне хорошенько отделали. При виде нас у него от страха отвисла челюсть, а во рту не хватало как раз двух зубов, которые мы ему выбили. Мы крикнули ему: «Не суй нос не в свои дела!» — и он пулей вылетел из таверны. Мы из осторожности тоже поторопились смотать удочки.
Больше я уже не носил конвертов в таверну «Альфонсо».
— Если вдуматься хорошенько, — сказал я, — твоя теория неизбежно ведет к фатализму, а твоя идея свободы есть ни что иное, как совокупность ограничений, обусловленных определенными обстоятельствами, которые в свою очередь вызваны предшествующими обстоятельствами.
— Я вижу, к чему ты клонишь, — возразил мне Пахарито де Сото, — хотя, по-моему, ты ошибаешься. Свобода не существует вне реальной действительности (как свобода летать, которая находится за пределами физических возможностей человека), зато в пределах реальной действительности свобода полная и в зависимости от того, как ею воспользуются, сложатся последующие условия. Взять, к примеру, хотя бы протесты рабочих в наши дни. Разве этот факт не обусловлен определенными обстоятельствами? Обусловлен. Все вполне закономерно: слишком низкая заработная плата, несоответствие между ценами и заработной платой, условия труда не могли вызвать иной реакции. Но вот каков будет результат? Этого мы не знаем. Добьются ли трудящиеся выполнения своих требований? Никто не может предвидеть этого заранее. Почему? Да потому что поражение или победа зависят от выбора средств. Вот почему — таков мой вывод — задача всех и каждого из нас состоит не в том, чтобы бороться за какую-то абстрактную свободу и прогресс — все это пустые слова, — а чтобы способствовать созданию таких условий, которые позволят человечеству жить лучше и откроют перед ним широкие и ясные перспективы.
ПРОДОЛЖЕНИЕ AFFIDAVIT, ПРЕДСТАВЛЕННОГО КОНСУЛУ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ
ЭКС-КОМИССАРОМ ПОЛИЦИИ ДОНОМ АЛЕХАНДРО ВАСКЕСОМ РИОСОМ 21 НОЯБРЯ 1926 ГОДА
Свидетельский документ приложения № 2.
(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).
…Еще до того, как я лично приступил к расследованию дела, ныне именуемого «Делом Савольты», мне стало известно о якобы преднамеренных покушениях на десятерых рабочих с предприятия, носящего то же имя. Существовало мнение, будто вышеупомянутые нападения на рабочих (все они ограничились побоями, без смертельного исхода) были совершены по наущению руководителей предприятия с помощью наемных убийц, чтобы пресечь в корне готовившуюся забастовку. Проведенное расследование (оно проводилось без чьего-либо постороннего вмешательства) показало, что не имелось никаких улик или хотя бы отдаленных намеков на то, что капиталисты причастны к этому делу. Предполагалось, что покушения эти были организованы рабочими того же предприятия вследствие постоянных распрей и борьбы за лидерство между двумя видными бунтовщиками: неким Висенте Пуэнтегарсиа Гарсиа и Х. Монфортом: первый из них — известный андалузский анархист, а второй — опасный каталонский коммунист и друг Хоакина Маурина (смотри прилагаемую карточку). На основе доносов одного из тех, на кого якобы было совершено нападение (насколько мне помнится, речь шла о Симбо), и вследствие проведенных расследований были произведены аресты. Среди арестованных оказались Пуэнтегарсиа Гарсиа, Х. Монфорт, а также Сатурнино Монхе Огаса (коммунист), Хосе Оливерос Кастро (анархо-синдикалист) и Хосе Симо Ровира (социалист). Все они, или почти все, вскоре были выпущены на свободу, и ни один из них не находился под арестом к тому моменту, когда я приступил к расследованию «Дела Савольты».
II
КОПИЯ СТЕНОГРАММЫ ВТОРЫХ СВИДЕТЕЛЬСКИХ ПОКАЗАНИЙ, ДАННЫХ ХАВИЕРОМ МИРАНДОЙ ЛУГАРТЕ
11 ЯНВАРЯ 1927 ГОДА СУДЬЕ Ф. В. ДАВИДСОНУ В ГОСУДАРСТВЕННОМ СУДЕ НЬЮ-ЙОРКА
ПРИ ПОСРЕДСТВЕ СУДЕБНОГО ПЕРЕВОДЧИКА ГУСМАНА ЭРНАНДЕСА ДЕ ФЕНВИК
(Со страницы 70 и далее дела).
Д. Расскажите в нескольких слонах о том, как вы познакомились с Пахарито де Сото.
М. Однажды, когда я находился в адвокатской конторе Кортабаньеса, пришел Леппринсе…
Д. Когда это было?
М. Точно не помню. Приблизительно в середине октября 1917 года.
Д. Леппринсе впервые появился в конторе Кортабаньеса?
М. Нет, насколько мне помнится, во второй раз.
Д. Когда же он появился впервые?
М. За месяц до этого.
Д. Расскажите нам о его первом посещении.
М. Я уже говорил о нем на предыдущем заседании. Во время первого своего визита Леппринсе прибегнул к моим услугам, и я сопровождал его в кабаре.
Д. Ну хорошо, расскажите о втором посещении.
М. Леппринсе явился с портфелем, вошел в кабинет Кортабаньеса, и они там о чем-то совещались. Потом в кабинет пригласили меня.
Д. Кто-нибудь еще присутствовал там, кроме вас?
М. Леппринсе и Кортабаньес.
Д. Продолжайте.
М. На столе было разложено содержимое портфеля, который принес с собой Леппринсе.
Д. Что именно?
М. Три экземпляра газеты «Ла Вос де ла Хустисиа», до тех пор мне неизвестной, поскольку она выходила нерегулярно и очень маленьким тиражом. Одна из газет была развернута, а статья и подпись автора на одной из ее центральных полос обведены красным карандашом.
Д. Чья подпись там стояла?
М. Пахарито де Сото.
Д. Речь идет о статьях, которые фигурируют в суде в качестве свидетельских документов приложения №№ 1-а, 1–б и 1-в?
М. Да.
Д. Продолжайте.
М. Кортабаньес поручил мне разыскать автора статей.
Д. Зачем?
М. Тогда я этого еще не знал.
Д. И вы согласились?
М. Сначала нет.
Д. Почему?
М. До меня дошли слухи о нападениях на рабочих, и я боялся впутаться…
Д. Вы так и сказали Леппринсе?
М. Да.
Д. Именно этими словами?
М. Нет.
Д. Воспроизведите точно ваши слова.
М. Точно не помню.
Д. Постарайтесь припомнить.
М. Я спросил его… я спросил, не будет ли эта работа походить на ту, которую мы выполняли в прошлый раз.
Д. Леппринсе понял, что вы имели в виду?
М. Да.
Д. Почему вы так думаете?
М. Он засмеялся и сказал, что для того, чтобы у меня не было никаких опасений на этот счет, я могу принимать участие во всех действиях, которые они предпримут, и в любой момент выйти из игры, если только она покажется мне чем-нибудь подозрительной.
Д. И тогда вы согласились?
М. Да.
Д. Вы сразу нашли Пахарито де Сото?
М. Нашел, но не сразу.
Д. Расскажите, как вы его нашли.
Ради чего день за днем я блуждал до изнеможения, расспрашивал всех подряд, напрасно подкупал людей, изнурял себя ожиданиями и тщетно выслеживал, пока, наконец, не обнаружил его местожительство? Мое стремление добиться успеха любой ценой исходило не столько из желания выслужиться перед Кортабаньесом, сколько желанием угодить Леппринсе, поскольку его заинтересованность во мне сулила самые непредвиденные, самые безрассудные надежды. Я уповал на то, что с его помощью смогу вырваться из постылой конторы Кортабаньеса, покончить с бессмысленным однообразием вечеров, с шатким, непрочным будущим. Серрамадрилес — поверенный всех моих чувств и мыслей — подбадривал меня, когда я впадал в уныние, падал духом, отчаивался. Он говорил, что Леппринсе — «наша лотерея» и такому клиенту следует во всем угождать, потакать и преданно служить. Он рисовал мое отвратительное будущее на побегушках у Кортабаньеса, становившегося все более старым, раздражительным и невезучим. И вместе с тем расписывал блистательные перспективы, ожидающие меня, если я буду верой и правдой служить Леппринсе, который вращается в высших коммерческих и финансовых кругах города среди высокопоставленных особ Барселоны с их автомобилями, балами, путешествиями, гардеробом, роскошными, очаровательными женщинами, богатым имуществом и ослепительными, звонкими монетами, которые потоком струятся из всех пор этого алчного хищника, именуемого каталонской олигархией. Блуждая в бесконечных поисках, досадуя на потерянное впустую время и поддерживаемый страстной надеждой, я нашел, наконец, Пахарито де Сото однажды вечером в середине или в последних числах октября в ветхом господском доме, где он снимал комнату. Я стучал во все двери, выслушал множество насмешек и, когда уже осипшим голосом спросил у молодой женщины, встретившей меня прелестной улыбкой, не здесь ли живет Пахарито де Сото, получил утвердительный ответ. Тогда я еще не знал, что ее зовут Тереса и что она станет моей первой большой любовью. Картина, увиденная много тогда, всплывает в моей памяти обрывками, словно обломки корабля, потерпевшего крушение. Большое прямоугольное помещение как бы делилось на две маленькие комнатки без перегородки запутанным лабиринтом разнородной мебели, теснившейся к центру в силу необходимости. В одном из углов стояли неприбранная супружеская кровать, два ночных столика, торшер и люлька, в которой спал малыш. В углу напротив — стол со стульями разного размера, два забавных кресла с выпирающими из ковровой ткани пружинами, кривобокая этажерка с изогнутыми полками и пузатый буфет. На полу и повсюду кипами громоздились книги и журналы. У самого входа имелась печь, в которой постоянно поддерживали жар, чтобы «не простыл ребенок». В одном из кресел дремал Пахарито де Сото. Он казался низкорослым — таким он и был на самом деле, — большеголовым, с зеленовато-желтой кожей, черными, как пролитая тушь, волосами, коротенькими ручками (слишком короткими даже для его роста), глазами навыкате, широкими мясистыми губами, приплюснутым носом и короткой шеей: ни дать, ни взять — жаба. Пахарито де Сото очень удивил мой приход, но еще больше он удивился, узнав, что я прочел его статьи в «Ла Вос де ла Хустисиа» и что им интересуются важные особы, имен которых я пока не был уполномочен ему называть. Сначала он решил, что речь идет об издателях или руководителях каких-нибудь политических партий. Его предположения были столь наивными и простодушными, что я постепенно раскрыл ему секрет. Однако он так ничего не понял: его обуревали романтические иллюзии. Помню, как в тот холодный ноябрьский день хмурый Пахарито де Сото скованно сидел на краешке стула в конце длинного, стола для заседаний в зале-библиотеке. Леппринсе держался с ним дружелюбно и почтительно. Похвалил за «язвительный тон» статьи и за смелость, оспаривал его точку зрения, а потом вдруг предложил ему провести обследование на предприятии Савольты с позиции рабочего человека, чтобы выяснить, каковы там условия труда, какова производительность и заработная плата, чем вызваны кризис и забастовка. Он обещал журналисту всяческую поддержку, свободный проход во все заводские и административные службы, необходимые сведения и любую помощь, «точно такую же, — уверял он, — какую получал сам Савольта». При этом он гарантировал Пахарито де Сото полную свободу в случае, если вдруг ему захочется опубликовать что-нибудь в этой связи. Взамен лишь требовал одно: не предавать гласности результатов своих обследований, пока с ними не ознакомятся предприниматели, чтобы «исправить недостатки». А по окончании обследования предложил устроить совещание предпринимателей и рабочих и совместно обсудить те проблемы, которые возникнут в зависимости от обстоятельств. За проделанную работу он обещал заплатить Пахарито де Сото «сорок дуро»
[15]. Предложение Леппринсе превосходило все ожидания Пахарито де Сото, и он с радостью согласился. Признаюсь, вначале я испугался за него. Но Леппринсе еще раз пообещал никак не притеснять его, и я, поверив слову кабальеро, не стал возражать. Думаю, у Пахарито де Сото в ту минуту тоже не зародилось никаких подозрений. Уже потом, когда дружба между нами окрепла в результате частых задушевных бесед и прогулок, я не раз предупреждал его, что он находится между двух огней. Я говорил об этом отчасти потому, что привязался к нему, отчасти потому, что испытывал за него страх, внушенный мне Тересой. Но Пахарито де Сото не придавал значения моим словам: он хотел честно и добросовестно выполнить порученное ему дело, простодушно мечтая о светлом будущем для своего сына, о безоблачной, счастливой, насыщенной трудом жизни. Мы с ним строили и перестраивали не только наши далеко идущие планы. Мы обсуждали подробности до самого рассвета, обошли каждый закоулок города, погруженного в сон и наполненного волшебным трепетом. Если по пути нам попадался незапертый подъезд, мы входили в него, освещая себе дорогу зажженной спичкой, поднимались вверх по лестнице на крышу и оттуда созерцали Барселону, раскинувшуюся у наших ног. Пахарито де Сото ощущал на себе проклятие нашего века, и, надо сказать, не без оснований. Вытянув перед собой руку над балюстрадой крыши, он очерчивал пальцем жилые районы города: трущобы рабочих, кварталы среднего сословия торговцев, лавочников, ремесленников. Вдвоем мы осушили немало бутылок вина, живительного по ночам и мстительного после пробуждения от сна. Посещали политические собрания, дружно защищали общие, но всегда отличные друг от друга идеи, скорее по дружбе, чем по убеждению. Раньше, до него, я никогда не знал, что значит иметь друга. Тереса же, как я уже признался, стала моей первой большой любовью. Мы встречались с ней ежедневно под любым предлогом, едва мне удавалось вырваться из конторы хотя бы на пару часов. Первый раз она позвонила мне на работу и предложила встретиться. Соседка любезно согласилась посидеть с малышом. Тереса назначила мне свидание в молочной, рядом с ее домом. Длинное, узкое помещение молочной делилось пополам деревянной решетчатой перегородкой. В передней части находилась мраморная стойка, за которой толстуха в желтоватом клеенчатом переднике продавала молоко, сыр, масло и другие продукты. За перегородкой у стены вытянулись четыре стола, тесно примыкавшие друг к другу, а вдоль столов — длинная скамья. За столами сидели молодые парочки: студенты, подмастерья, ремесленники, а также школьники со своими гувернантками, горничные, служащие, секретарши, сиделки и домработницы. Влюбленные парочки разговаривали шепотом, целовались и обнимались, скрытые от любопытных глаз тусклым освещением. Тереса встретила меня со сдержанной приветливостью, извинилась за то, что назначила свидание в таком месте, оправдываясь тем, что любезная соседка просила ее далеко не уходить, а рядом с домом оказалась только эта молочная. Мы проговорили больше часа. Она выразила мне свои опасения относительно работы мужа и пожаловалась, что он не желает слушать ее доводов. Я успокоил ее, сказав, что не вижу особой опасности, если, конечно, Пахарито де Сото не совершит какой-нибудь глупости. По-видимому, мои слова возымели действие, потому что Тереса успокоилась, и мы заговорили на общие темы: о том, как тяжело жить в больших городах, о тщетных усилиях пробиться в жизни, о большой ответственности родителей за своих детей, о мрачном будущем нашего общества. Перед тем как расстаться со мной, она просила не провожать ее, уйти первым и не дожидаться у двери молочной. Я пожал ей на прощание руку, но она неожиданно поцеловала меня в губы, как может целовать только очень одинокий человек, жаждущий любви. С этого дня мы стали часто встречаться и прогуливаться, пользуясь услугами любезной соседки и продолжительным отсутствием Пахарито де Сото, всецело поглощенного расследованием на заводе. Тереса всем сердцем любила мужа, но совместная жизнь с ним превратилась для нее в пытку. Добрый по натуре, он был очень вспыльчивым, нервным и не замечал ничего, что не имело отношения к его реформистским мечтам, преобразованиям, прокламациям, разоблачениям и справедливым требованиям. Неистовый душевный подъем сменялся у него упадком духа, и он замыкался в себе. Тереса молча страдала, страшась его деспотических вспышек, и чувствовала себя беспомощной и потерянной. Я тоже страдал. У меня не было никакого опыта в любви, если не считать случайных ночных интрижек и лихорадочного воображения. Сколько раз, желая оправдать поступки Пахарито де Сото, я говорил Тересе о том, как трудно влюбленным побороть робость, выразить словами, жестами, взглядами свою любовь. При этом я, разумеется, имел в виду себя, свою неустроенность, своя отчаянные попытки найти главную дорогу в жизни. В те незабываемые для меня недели я мучительно раздваивался: днем гулял с Тересой по городу, ходил с ней на танцы или же часами просиживал в той самой молочной, которая положила начало нашим встречам, а ночами напролет беседовал с Пахарито де Сото, и мы напивались с ним в таверне Пепина Матакриоса. Впрочем, должен заметить, что наши отношения с Тересой тогда были чисто платоническими. Нас объединяло родство душ, а наши поцелуи и объятия были скорее желанием подражать влюбленным, чем стремлением воплотить свои мечты в действительность, как это нередко случается с детьми, которые в погоне за приключениями садятся верхом на ручку кресла и, придерживая рукой на голове бумажную шапку, размахивают над собой метлой вместо сабли. В тех редких случаях, когда мы собирались втроем, меня и Тересу не мучали угрызения совести. Только иногда я вдруг краснел, опасаясь, что наша тайна раскроется, и становился особенно суров и сух с Тересой. Но как ни парадоксально, именно это обстоятельство огорчало Пахарито де Сото. Он корил меня за то, что я не подружился с его женой, и часто заставлял меня клясться в том, что если с ним стрясется какая-нибудь беда, то я позабочусь о ней и его ребенке. Тереса смеялась и шутила с безрассудством, не лишенным коварства. Но наша совесть перед Пахарито также Сатурнино1 была чиста лишь до тех пор, пока хорошо разыгранная шахматная партия не подошла к своему логическому завершению. Это случилось накануне рождества. Я клевал носом в конторе после бессонной ночи, как вдруг зазвонил телефон. Серрамадрилес протянул мне трубку, и я взял ее с волнением, испытывая какое-то предчувствие. также Сатурнино3. Она ничего не стала объяснять, только отчаянно молила немедленно прийти к ней домой. Я поспешил к ней. К тому времени я знал каждый фонарь, каждое здание, каждый камень на мостовой также Сатурнино5. Я постучал в дверь, и она пригласила меня войти. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь слабыми отблесками тлеющего в печи угля.
Глаза еще не успели освоиться в темноте, как вдруг Тереса бросилась обнимать меня, осыпая поцелуями, нашептывая страстные, безумные слова. В люльке спал ребенок. Мы двигались, словно в тумане, испытывая угрызения совести, чувствуя себя жертвами и палачами, увлекаемые каким-то огненным вихрем, который должен был положить начало вселенной. Но вот могучая, невидимая сила вырвала нас из него и отбросила на край света. Наши тела сплелись, и мы очутились на постели… До меня смутно донесся голос Тересы — совсем незнакомый. Она говорила, что любит меня, умоляя увезти ее куда-нибудь подальше от дома, от Барселоны, уверяла, что готова оставить мужа, ребенка и навсегда стать моей рабой. И вдруг меня точно кто-то ужалил изнутри. Я испугался, что нас могут застать врасплох. Меня бросало то в жар, то в холод. Тереса уверяла, что Пахарито де Сото еще не скоро вернется. День близился к концу, и я спросил, почему он так долго задерживается. Тереса объяснила, что на заводе, где он проводит расследование, Леппринсе назначил на шесть часов какое-то собрание или совещание. Только тут я осознал всю степень своей подлости. Не слушая Тересу, умолявшую меня остаться, я мгновенно оделся, выскочил на улицу и окликнул извозчика. Перед тем, как коляска отъехала от дома, я услышал знакомый плач ребенка. Вечер был пасмурный, часы показывали половину девятого. Извозчик довез меня до вокзала. Мне пришлось прождать двадцать минут, прежде чем тронулся поезд. Постепенно он набрал скорость и углубился в пригород индустриального района Оспиталет. С тревогой вглядывался я в мелькавший за окном пейзаж и ежился от холода, сидя в глубине полупустого вагона. Вероятно, снаружи было морозно, так как окно, покрытое копотью и пылью, запотело, и мне приходилось протирать его ладонью, чтобы рассеять мрачную завесу. Тщетно пытался я привести в порядок свои мысли. Незнакомый пригород удручал меня. У железнодорожного полотна на сероватой, пыльной земле, лишенной всякой растительности, теснились неосвещенные бараки. Среди бараков сновало бесчисленное множество переселенцев, приехавших в Барселону со всех концов страны. Так и не дойдя до города, они осели в заводском поясе, на равнине, и безропотно ждали, когда им улыбнется счастье, прилипнув к городу, словно плющ к стене. Помню, как я ехал в вагоне, как добрался до нужной мне станции, вышел на ледяной перрон, нанял полуразвалившуюся извозчичью коляску, которая повезла меня к заводу Савольты. Унылая загробная колымага медленно тащилась, чавкая по непролазной, тлетворной грязи, и от спертого воздуха у меня першило в горле. Не знаю, о чем я тогда думал и сколько времени длилась дорога. Помню только, как мы остановились у огромного здания, похожего на металлический купол цирка, как отъехала извозчичья коляска, а я, обойдя здание вокруг, вошел в подъезд, у которого стоял красный автомобиль Леппринсе. Моему взору открылся длинный коридор, освещенный керосиновыми лампами. Навстречу мне вышел сторож, и я объяснил ему, кто я такой и к кому пришел. Сторож повел меня по пустынному коридору, по обеим сторонам которого возвышались брезентовые кули, скрывая под собой, насколько я понял, станки. Мы вошли в другую дверь, и сразу же я почувствовал под ногами толщу ковра. Сторож попрощался со мной и исчез, а я направился дальше по ковру к еще одной двери — большой, дубовой. Отворив ее, я очутился в зале, залитом ослепительным светом. Стены зала были увешаны картинами, а посредине стоял громадный длинный стол, намного длиннее того, за которым работали Долоретас и я. Вокруг него сидело человек тридцать. Вероятно, половина из них были рабочие, а другая половина — руководители предприятия. Среди руководителей я увидел Леппринсе, а среди рабочих — Пахарито де Сото. Когда я вошел в зал, собрание, наверное, уже заканчивалось и страсти бушевали вовсю. Рядом с председателем какой-то толстый мужчина ударял рукой по столу, издавая ею резкий звук, словно она была металлической. Я сразу догадался, кто он. Председательствовал, судя по всему, Савольта. Все кричали, перебивая друг друга, а громче всех Пахарито де Сото, который оскорблял, обвинял руководителей предприятия и угрожал им и всему обществу. Мне сразу стало ясно, что произошло, и что опасения, возникшие у меня, как только Тереса сказала, где находится ее муж, оправдались. Леппринсе зачем-то понадобилось впутать журналиста в непонятную игру, и теперь, осознав это, Пахарито де Сото пришел в ярость, которая так пугала Тересу. Будь я здесь с самого начала, я бы не допустил этого. Вот почему я чувствовал себя предателем. Я не мог разобраться в сути спора, поскольку пришел к концу собрания. В зале царила полная неразбериха. Наконец, один из рабочих попросил Пахарито де Сото замолчать и не подвергать себя еще большей опасности, сказав, «что им и так достаточно всыпали, и пусть теперь сами выпутываются как хотят». Все зашикали на Пахарито де Сото, и он выбежал из зала. Только Леппринсе сохранял невозмутимое спокойствие и улыбался. Я кинулся вслед за своим другом по коридорам, звал его, но он не откликался. Я не догнал его. Вконец расстроенный, я сел на корточки возле брезентового куля и заплакал. Прикосновение Леппринсе к моему плечу вернуло меня к действительности. Собрание уже кончилось. Леппринсе сказал, что уже поздно, пора уходить, и отвез меня на своей машине домой. На следующий день, в субботу, я не явился в контору, в воскресенье тоже просидел дома взаперти, почти впроголодь. И только в понедельник решился посмотреть фактам в лицо. Пахарито де Сото умер в субботу, возвращаясь на рассвете, слегка подвыпивший, домой. Поговаривали о несчастном случае, об убийстве, о двух подозрительных личностях в пальто, которых кто-то видел в полночь, а потом сообщил о них ночному сторожу, о таинственном письме, якобы посланном кому-то журналистом перед смертью, и о том, что его жена с ребенком сразу же уехали из города, не оставив никому даже записки. Полиция допросила меня. Я сказал, что ничего не знаю и ума не приложу, как это могло произойти. При всей своей растерянности я понимал, что любые мои подозрения беспочвенны. Да я и не был убежден, что Леппринсе повинен в смерти Пахарито де Сото. Прежде чем кого-то обвинять, следовало самому докопаться до истины. Разумеется, я не стал разыскивать Тересу. Ее желание никогда больше не видеть меня было вполне естественным. Но если бы даже я нашел ее и она простила бы меня, а из нашей памяти изгладились бы трагические события тех дней, то что я мог предложить ей? Я — жалкий клерк, зарабатывавший ничтожную сумму и возлагавший все свои надежды на Леппринсе?
III
Мария Роса Савольта нерешительно остановилась в дверях библиотеки, глядя перед собой ничего не видящими глазами. Рядом разговаривали какой-то лысый мужчина и седобородый старик.
— Вот я и говорю, дружище Туруль, — сетовал седобородый, — цены повышаются, покупательная способность снижается; падает себестоимость товаров, растут цены. Как это, по-вашему, называется?
— Конец света! — ответил Туруль.
— Не пройдет и года, — продолжал старик, — как все мы разоримся, а если не через год… то со временем. Вы слышали, какие слухи ходят по Мадриду?
— Какие? Горю нетерпением узнать.
Старик понизил голос до шепота:
— Поговаривают, будто еще до весны падет правительство Гарсии Прието.
— Ах, вот как!.. Этого следовало ожидать. А Гарсиа Прието уже сформировал новое правительство?
— Еще два месяца назад.
— Да ну! А что он, собственно, собой представляет?
— Вы, я вижу, не читаете газет?
Огромные руки подхватили Марию Росу Савольта и подняли вверх. Девушка испугалась.
— Гляньте-ка, кто к нам пожаловал! — воскликнул тот, кто ее поднял, и девушка по голосу сразу узнала дона Николаса Клаудедеу.
— Ты уже не признаешь меня, проказница?
— Да что вы, дядя Николас!
— Плутовка! — упрекнул ее Николас Клаудедеу, опуская на пол. — Всего несколько лет назад ты еще сидела у меня на коленях, а я должен был изображать лошадку целый час подряд. А теперь, видите ли, для нее дядя Николас — пустое место!
— Это не так, дядя Николас. Я очень часто вспоминаю вас с нежностью.
— Нас, стариков, пора на свалку, верно? Знаю, знаю, что у тебя на уме, бесстыдница! С такой мордашкой и такой фигуркой, как у тебя…
— Ради бога, дядя… — взмолилась девушка.
Все с улыбкой наблюдали эту сцену, кроме элегантного молодого человека, от взгляда которого несколько минут назад она отвернулась, покраснев. С бокалом в руке он молча стоял в дверях библиотеки, прислонившись спиной к косяку, и как бы господствовал над всеми.
Двери кабинета распахнулись, и мы с Долоретас притворились, будто усердно работаем. Кортабаньесу пришлось несколько раз обратиться к нам, так как мы делали вид, что не замечаем его, поглощенные делом. Он попросил нас позвать Серрамадрилеса, который тоже не сразу откликнулся, хотя наверняка подслушивал у двери своей комнатушки. Наконец, мы втроем встали перед шефом, ожидая, когда он заговорит.
— Завтра рождество, — начал адвокат и смолк, переводя дыхание. — Завтра рождество, — повторил он, — и я хочу… не оставить эту дату без… бе-е-з внимания… выразить вам свою признательность и… благодарность. Вы верно служили мне… и… добросовестно относились к делу… без вас процветание… конторы было бы… невозможно.
Он снова перевел дыхание и окинул каждого из нас насмешливым взглядом.
— Хотя этот год не принес нам удачи… мы не должны терять надежды… Мы пережили его, и хотя еще находимся в… прорыве… е-е-е… удача может в любую минуту постучаться к нам в дверь.
Он кивнул в сторону двери, и мы дружно посмотрели в ту сторону.
— Будем надеяться, что… удача непременно улыбнется нам… Главное… как следует работать и не терять заинтересованности… Удача приходит только тогда… когда… А, ладно, знаете что? Я устал говорить. Берите конверты.
Кортабаньес вынул из кармана три запечатанных конверта, на каждом из которых было написано имя, и протянул один мне, другой — Серрамадрилесу, а третий — Долоретас. Мы спрятали их, не распечатывая, улыбаясь и рассыпаясь в словах благодарности. Когда он направился в кабинет, я устремился за ним.
— Сеньор Кортабаньес, мне надо с вами поговорить.
— Ну что ж, заходите.
Мы вошли в кабинет. Он сел за стол и оглядел меня с головы до ног. Я стоял напротив, упираясь руками в стол, и вдруг, подавшись вперед всем телом, выпалил:
— Сеньор Кортабаньес, кто убил Пахарито де Сото?
КОПИЯ СТЕНОГРАММЫ ТРЕТЬИХ СВИДЕТЕЛЬСКИХ ПОКАЗАНИЙ, ДАННЫХ ХАВИЕРОМ МИРАНДОЙ ЛУГАРТЕ
12 ЯНВАРЯ 1927 ГОДА СУДЬЕ Ф. В. ДАВИДСОНУ В ГОСУДАРСТВЕННОМ СУДЕ НЬЮ-ЙОРКА
ПРИ ПОСРЕДСТВЕ СУДЕБНОГО ПЕРЕВОДЧИКА ГУСМАНА ЭРНАНДЕСА ДЕ ФЕНВИК
(Со страницы 92 и далее дела).
Д. В сообщениях относительно смерти Пахарито де Сото упоминается о письме. Вы знали о том, что оно существует?
М. Да.
Д. Знали ли вы о нем в те дни?
М. Да.
Д. Упоминал ли Пахарито де Сото об этом письме накануне своей смерти?
М. Нет.
Д. Откуда же вам стало известно о его существовании?
М. От комиссара Васкеса.
Д. У меня есть сведения, что комиссар Васкес тоже умер.
М. Да, это верно.
Д. Его убили?
М. Мне кажется, да.
Д. Только кажется?
М. Я могу судить о его смерти лишь по тем данным, о которых сообщалось в прессе. Он умер уже после моего отъезда из Испании. Так что о причине его смерти я могу лишь догадываться.
Д. И вы считаете, что смерть комиссара Васкеса вызвана тем, что он расследовал дело, которое мы сейчас разбираем?
М. Я этого не утверждаю.
Д. Не утверждаете?
М. Повторяю, я располагаю лишь теми сведениями, которые публиковались в газетах.
Д. У меня складывается такое впечатление, что вы располагаете и другими сведениями…
М. Нет.
Д. …представляющими интерес для суда…
М. Нет.
Д. Напоминаю, сеньор Миранда, вы вольны не отвечать на мой вопрос, но если отвечаете, а тем более под присягой, то должны говорить правду и только правду.
М. Я больше, чем кто-либо другой, заинтересован в прояснении данного дела.
Д. Итак, вы утверждаете, что вам неизвестно, при каких обстоятельствах умер комиссар Васкес?
М. Да.
…Я узнал о гибели Пахарито де Сото сразу же после его смерти, но никак не связывал ее с теми событиями. Инспектор, которому было поручено это расследование, пришел к выводу, что Пахарито де Сото умер вследствие удара головой о край тротуара, что другие ушибы могли быть нанесены автомобилем, скрывшимся в неизвестном направлении. Нет оснований полагать, будто смерть Пахарито де Сото была насильственной. Допрос близких и знакомых покойного не дал никаких дополнительных сведений, которые могли бы повлиять на ход расследований. Сожительница вышеупомянутого Пахарито де Сото сразу же покинула город, не оставив никаких сведений о своем новом месте пребывания. В дальнейшем мне снова представился случай пересмотреть это дело…
— Мне кажется нелепым твое намерение самому заняться расследованием, — заявил мне Кортабаньес. — Полиция сделала все, что могла… Или ты считаешь иначе? Брось, дружок… брось. Советую тебе… ради твоего же блага… Напрасно потеряешь время… и только. Но главное не это… плохо то, что вы, молодежь, привыкли лезть на рожон… и еще хуже, что ты… впутаешься в какую-нибудь неприятную историю… Люди терпеть не могут… когда суют нос в их дела, и… правильно делают… Каждый хочет жить спокойно… по своему разумению. Никто не любит… когда у него путаются… под ногами. Я знаю… я не убедил тебя. Давно уже я никого не могу убедить. Не думай… я тебя не поучаю… я говорю так, потому что желаю тебе добра, дружок.
Кортабаньес произносил фразы прерывисто, словно ему не хватало воздуха и он боялся задохнуться, не договорив.
— Я тоже был молод и горяч… мне не нравилось человеческое общество, как и тебе, но… я не мог переделать его… или приспособиться к нему… как и ты… как все мы. Сначала я работал писарем в конторе… у одного престарелого адвоката… он давал мне очень мало работы, еще меньше денег… и никакого опыта. Потом я познакомился с Луисой, она была превосходной женщиной и… мы поженились. Бедняжка души во мне не чаяла и… своей любовью стремилась вселить в меня уверенность… уверенность, которой провидение справедливо лишило меня… Ради Луисы я открыл собственную адвокатскую контору… это была волнующая аван… авантюра. Единственная в своем роде. Мебель мы купили подержанную и… повесили вывеску… на двери. Никто не приходил… ни один человек, а Луиса по-прежнему убеждала меня, чтобы я не терял надежды, что рано или поздно явится первый клиент, а за ним вереницей потянутся остальные, но… явился первый клиент, и я проиграл… проиграл его дело… и он ничего мне не заплатил… И так было всегда… приходил первый, я проигрывал дело… и все оставалось по-старому… У нас с Луисой не было детей, и она умерла.
— Кортабаньес — большой человек, — сказал мне как-то Леппринсе, — но он обладает крупным недостатком. Он слишком жалостлив по отношению к себе. Это делает его скрытным, ожесточает, заставляет насмехаться над всеми подряд, начиная с самого себя. Его юмор слишком обнажен: он отталкивает, а не притягивает. Кортабаньес никому не внушает расположения, а тем более симпатии. В жизни можно позволить себе многое, но нельзя быть нытиком.
— Откуда вы так хорошо знаете Кортабаньеса? — поинтересовался я.
— А я его и не знаю. Просто природа создает бесчисленное множество человеческих типов, но человек выбирает для себя только полдюжины масок.
С лип бульвара Рамблас-де-Каталунья свисали разноцветные гирлянды ламп, образуя венки, звезды, петли и другие причудливые рождественские украшения. Люди благоразумно спешили уединиться по домам, чтобы встретить рождественскую ночь в кругу семьи. Изредка проезжали экипажи. Если бы Кортабаньес не дал мне адреса Леппринсе или что-нибудь помешало мне осуществить свое намерение, я отказался бы от него. Мне даже в голову не приходило, что Леппринсе в такой день мог куда-то уехать или проводить время где-нибудь в компании. В подъезде меня встретил одетый в ливрею швейцар с широкими бакенбардами. Я объяснил ему, к кому иду, и он спросил, кто я такой.
— Друг Леппринсе, — ответил я.
Швейцар распахнул передо мной дверцы лифта и дернул за трос пуска. Пока лифт поднимался вверх, я видел, как он с кем-то переговаривался в трубку. Должно быть, предупреждал обо мне слугу, потому что тот уже стоял на четвертом этаже у решетки лифта и сразу же провел меня в мрачный холл. По дому разливалось приятное тепло, а в воздухе стоял запах духов Леппринсе. Слуга любезно попросил меня подождать несколько минут. Только здесь, в этом теплом, мрачном холле, решимость моя вдруг стала ослабевать. Послышались шаги, и появился Леппринсе. Он был одет в темный элегантный костюм, но не по этикету. Вероятно, никуда не собирался выходить. Леппринсе приветливо поздоровался со мной, ничуть не удивился моему появлению, а только поинтересовался причиной столь внезапного визита.
— Прошу прощения, что я пришел в столь неурочный час, да еще в такой день, — начал я.
— Ну что ты, — возразил он, — я всегда рад видеть у себя друзей. Заходи. Или ты торопишься? Надеюсь, по крайней мере, ты не откажешься выпить со мной по рюмочке?
Он провел меня через коридорчик в гостиную. В углу горели в камине поленья. Над камином висела картина. Перехватив мой взгляд, он объяснил, что это подлинник Мане. На холсте был изображен мостик, увитый плющом, перекинутый через речушку, заросшую водяными лилиями. Мостик соединял две стороны густого леса, а речушка петляла, словно в туннеле, среди зелени. Леппринсе подвел меня к маленькому металлическому столику на колесиках, на котором стояло несколько бутылок и рюмки. Я взял рюмку с коньяком и сигарету. Сигарета, коньяк, волнения, пережитые за день, и тепло, исходившее от камина, разморили меня, и я почувствовал усталость.
— Леппринсе, — словно издалека донесся до меня мой собственный голос, — кто убил Пахарито де Сото?
Д. Передо мной ваши показания по поводу смерти Пахарито де Сото, которые вы давали в полиции. Вы ознакомлены с ним?
М. Да.
Д. Вы здесь ничего не утаили и не преувеличили?
М. Кажется, нет.
Д. Только кажется?
М. Нет, я уверен.
Д. Я хочу зачитать вам отсюда один пункт. В нем говорится: «Спрашивая у свидетеля, нет ли у него подозрений в том, что смерть вышеупомянутого Пахарито де Сото могла быть насильственной, он ответил, что у него нет никаких оснований подозревать кого-нибудь»… В этом пункте все верно?
М. Да.
Д. Тем не менее вы приступили к самостоятельному расследованию, чтобы выяснить причину смерти вашего друга?
М. Да.
Д. Значит, вы обманули полицию, когда утверждали, что «у вас нет никаких оснований подозревать кого-нибудь..?» М. Нет.
Д. Объясните.
М. У меня не было никаких улик, чтобы я мог утверждать, что смерть Пахарито де Сото произошла по чьей-то вине. Поэтому я и заявил в полиции то, о чем вы только что прочли.
Д. И все же вы приступили к самостоятельному расследованию. Почему?
М. Я хотел выяснить, при каких обстоятельствах умер Пахарито де Сото.
Д. Еще раз спрашиваю: почему?
М. Одно дело подозревать, а другое — сомневаться.
Д. Вы сомневались в том, что Пахарито де Сото умер своей смертью?
М. Да.
Мне советовали делать… хорошую мину при… плохой игре… Я противился… ведь в жизни я терпел только одни неудачи и считал себя помехой… бедной Луисе… Но ради нее я… пошел и на это… Стал делать хорошую мину… Но мне ничего не помогало. Это было смешное представление… гротескное… Я хотел заставить клиентов… просиживать в приемной часами, словно у меня было дел по горло… Но они уходили… уходили, не дожидаясь ни минуты… Не знаю… не знаю, почему никто из них не попадался на эту удочку. Другим адвокатам это удавалось с успехом, а мне нет… Я прибегал и к другим уловкам… Но результат был тот же… Вскоре это потеряло для меня всякий смысл… с тех пор, как бедная Луиса покинула меня… Ведь я так поступал лишь для того… чтобы показать, что ее вера в меня… что ее вера в меня оправдана и что… со временем я дам ей… дам ей то, что она заслуживала. Но жизнь… жизнь — это сплошная карусель… она кружится… и кружится до тошноты, а потом… потом высаживает тебя на том самом месте, где… ты на нее взошел… Но не все эти годы…
Комиссар Васкес несколько раз затянулся сигарой и заговорил. В голосе его сразу же послышались настойчивые, назидательные нотки. Он почти не жестикулировал, только время от времени проводил указательным пальцем черту, словно хотел выделить особо важную мысль, дату или особо трагический момент. При этом он глубоко вникал в суть дела и обладал незаурядной памятью на числа, имена и статистику.
— Во второй половине прошлого века, — сказал он, — анархистские идеи, наводнявшие Европу, проникли в Испанию, разгоревшись, словно костер из сухих листьев. И вот почему. Существовало два основных очага заразы: андалузская деревня и Барселона. В андалузской деревне эти идеи носили примитивный характер. Псевдосвятоши, скорее фанатичные, чем разумные, бродили по району от одной деревни к другой, проповедуя роковые идеи. Невежественные крестьяне давали им приют, пищу, одежду. Многие были одурманены болтовней этих разносчиков лже-святости. Эта была новая религия. Вернее, — мы ведь с вами люди образованные — новое суеверие. В Барселоне же, напротив, проповеди приобрели политический, зачастую откровенно подрывной характер.
— Нам все это хорошо известно, комиссар, — перебил его Леппринсе.
— Возможно, — ответил тот, — но чтобы мои объяснения стали достаточно убедительными, мы должны опираться на общепризнанные, очевидные истины.
Он откашлялся, стряхнул пепел с сигары о край пепельницы и, прикрыв веки, снова углубился в себя.
— Так вот, — продолжал он, — следует уяснить себе главное различие. А именно: в Каталонии возникла путаница, которая не должна ввести нас в заблуждение. С одной стороны, мы имеем анархиста-теоретика, даже фанатика, которым руководит страсть к разрушению, — он посмотрел на нас из-под приспущенных век, словно хотел удостовериться, усваиваем ли мы его терминологию. — К таковым можно отнести среди прочих известных Паулино Пальяса, Сантьяго Сальвадора, Рамона Семпау, Франсиско Феррера Гуардиа, а из нынешних Анхеля Пестанья, Сальвадора Сеги, Андреса Нино… всех не перечтешь. А с другой стороны — массы… Вы понимаете, что я хочу сказать? Массы. В большинстве своем это переселенцы, прибывшие сюда из других районов страны! Вам хорошо известно, сколько сейчас людей прибывает в город.
В один прекрасный день они бросят орудия сельскохозяйственного труда и лавиной хлынут в Барселону. Они приедут сюда без денег, без специальности, не имея здесь ни родных, ни знакомых. И станут легкой добычей любого проходимца. Через несколько дней после своего приезда они почувствуют себя обманутыми и начнут гибнуть от голода. Они надеялись, что в городе все их проблемы разрешатся по мановению волшебной палочки, а когда увидят, что в действительности все совершенно иначе, обвинят всех и вся, кроме себя самих. И ополчатся против тех, кому удалось добиться в жизни успеха своими усилиями, потому что это покажется им несправедливым. За несколько реалов, за кусок хлеба или же просто так они готовы будут на все. Те, у кого есть жены, дети, а также люди пожилые, наиболее устроенные, посетуют, посетуют и смирятся, но молодежь… вы понимаете меня?.. Молодежь, склонная к решительным антиобщественным действиям, не успокоится. Она объединится, начнет митинговать в лачугах или же просто под открытым небом, все больше и больше распаляясь. Обманутая, раздраженная, разочарованная молодежь легко пойдет на преступление. И вот однажды такое преступление свершится. При этом тот, кто его совершил, даже не будет знаком со своей жертвой. Просто слепо выполнит приказание того, кто останется в тени. И если даже преступник попадет к нам в руки, он останется неопознанным, так как нигде не работал, не имел постоянного места жительства, не знал ни своей жертвы, ни зачем совершил преступление, ни кто подбил его на это. Теперь вы понимаете, сеньор Леппринсе, в чем суть?..
— Да, нелегко вам, — проговорил Леппринсе. — Вас можно понять, но какое это имеет отношение к нашему делу?
Помню, в тот вечер Пахарито де Сото дожидался меня у дверей конторы. Долоретас и Серрамадрилес издали поприветствовали нас и направились к трамвайной остановке. Пахарито де Сото дрожал от холода, засунув руки в карманы пиджака, в своей клетчатой шляпе и жиденьком кашне. Пальто у него не было. Не прошло еще и двух часов, как я расстался с Тересой в его доме. «Но жизнь… — это сплошная карусель», — вспомнил я слова Кортабаньеса. Мы шли с ним по Гран Виа, а потом сидели в садах Королевы Виктории Эухении. Пахарито де Сото рассказывал мне об анархизме, и я признался ему, что недостаточно глубоко разбираюсь в анархизме.
— А тебя это интересует?
— Конечно, — ответил я, скорее чтобы доставить ему удовольствие, чем искренне.
— Тогда пойдем. Я отведу тебя в одно занятное местечко.
— А это не опасно? — воскликнул я обеспокоенно.
— Не бойся. Пойдем.
Мы пошли вверх по Гран Виа и по улице Арибау. Пахарито де Сото ввел меня в книжный магазин, где никого не было, кроме молоденькой продавщицы, которая читала книгу, стоя за прилавком. Мы миновали ее, не поздоровавшись, и очутились в просторном помещении, заставленном двумя рядами книжных полок. Здесь хранились, главным образом, старые, потрепанные, пожелтевшие книги. В центре комнаты полукругом стояли стулья возле кресла, в котором сидел старик с длинной седой бородой, в черном, сильно поношенном, замусоленном костюме, лоснящемся на коленях и локтях. Он говорил что-то сидевшим вокруг мужчинам, разным по возрасту и, судя по всему, из бедного сословия, и единственной женщине, уже пожилой, с рыжими волосами и бледной веснушчатой кожей. Мы встали позади стульев и прислушались к тому, что говорил старик.
— Я никак не мог предположить, — говорил он, — и, признаюсь, заблуждался, что тема моей беседы третьего дня вызовет столь бурную полемику и столь разноречивые суждения не только среди вас, но и среди многих других. Я хотел развить эту тему, но в нашем узком кругу, как нечто сугубо внутреннее, не делая ее достоянием всех членов партии, а только тех, кто разделяет наши взгляды и тревоги и в любую минуту готов поддержать. Возможно, кто-нибудь еще упрекнет меня в том, что интерес к теме моей беседы уже сам по себе достаточно убедительно и неопровержимо доказывает мою вину. Я придерживаюсь иной точки зрения, хотя и готов признать свои ошибки, а их у меня немало. И если я позволю себе говорить в таком тоне, который кое-кто из вас может счесть претенциозным, то я так поступаю не случайно. Я абсолютно уверен в том, что обсуждение внутренних проблем анархизма гораздо важнее тех ошибок, которые я, возможно, допускаю в своих суждениях, довольно смелых, не отрицаю, но высказанных мною с определенной целью.
Прислонясь спиной к дверному косяку и держа в руках бокал, Леппринсе молча наблюдал за тем, что происходило в зале. Гости, стесненные размерами зала, давно уже вышли за его пределы. Из вестибюля доносились голоса и смех. Несколько слуг раздвинули деревянные перегородки, отделявшие вестибюль от зала, образовав, таким образом, одно громадное помещение, залитое морем огней.
— Здесь, наверное, не менее двухсот человек, не правда ли? — сказал мне Леппринсе.
— По меньшей мере.
— Существует искусство, — продолжал он, — а, может быть, наука, называемая «отбором путем восприятия». Знаешь, что я имею в виду?
— Нет.
— Умение увидеть среди прочего то, что больше всего тебя интересует, понимаешь?
— По своему желанию?
— Осознанно или бессознательно, не имеет значения. Я назвал бы это двойственным чувством восприятия. Окинь беглым взглядом гостей и скажи, кого ты увидел первым.
— Клаудедеу.
— Вот видишь? При равных условиях он попался тебе на глаза раньше других. Почему? Благодаря своему росту, что указывает на зрительное восприятие. Но разве только поэтому? Нет. Ты уже некоторое время наблюдаешь за ним, разве не так?
— Может быть, — согласился я.
— Ты не веришь в легенду.
— «Человека железной руки»?
— Прозвище — только часть легенды.
— Возможно, факты — тоже часть легенды, а в таком случае…
— Продолжим наш эксперимент, — перебил меня Леппринсе.
Д. На вчерашнем заседании вы признали, что предприняли самостоятельное расследование. Вы подтверждаете это?
М. Да.
Д. Скажите, в чем оно заключалось?
М. Я пошел к Леппринсе.
Д. Домой?
М. Да.
Д. Где жил Леппринсе?
М. На Рамбле де Каталунья, дом 2, квартира 4.
Д. Какого приблизительно числа это было?
М. 24 декабря 1917 года.
Д. Как вам удалось запомнить дату с такой точностью?
М. Это было накануне рождества.
Д. Леппринсе принял вас?
М. Да.
Д. Что произошло потом?
М. Я спросил у него, кто убил Пахарито де Сото.
Д. И он вам ответил?
М. Нет.
Д. Удалось ли вам что-нибудь узнать?
М. Ничего конкретного.
Д. Узнали ли вы что-нибудь из того, чего не знали прежде и что представляет интерес для суда?
М. Нет… то есть да.
Д. Так да или нет?
М. Кое в чем он мне признался.
Д. В чем именно?
М. Я не знал, что Мария Кораль стала любовницей Леппринсе.
— Она была ласковой, нежной, чувственной, как кошка. И при этом очень своенравной, эгоистичной, распутной. Сам не знаю, как я поддался такому безумию. Я был покорен, едва увидел ее тогда в кабаре, помнишь? И ничего не мог с собой поделать. Я смотрел, как она двигается, сидит, ходит, и понял, что попал во власть ее чар. Она ласкала меня, и я становился одержимым. Она пользовалась этим. И не сразу отдалась мне, понимаешь? А когда отдалась, стало еще хуже. Она играла со мной, словно кошка с мышкой. И никогда не принадлежала мне до конца. Я все время боялся, что вот-вот потеряю ее. Что она поиграет со мной немного и исчезнет навсегда.
— И она исчезла?
— Нет, я сам прогнал ее. Выгнал, понимаешь? Мне стало страшно. Не знаю, как тебе объяснить… Такой человек, как я… в моем положении…
— Она жила здесь?
— Фактически да. Я заставил ее уйти от тех двух проходимцев, с которыми она выступала в кабаре, и поселил в маленьком отеле. Но она хотела жить здесь. Не знаю, как ей удалось узнать мой адрес, но только однажды она явилась ко мне в самый неподходящий момент, когда у меня были гости. И скомпрометировала меня. Представляешь, какой скандал! Она провела здесь весь день… Да что говорить?.. Все дни. Вот тут, в том самом кресле, где сейчас сидишь ты, она курила, спала, читала иллюстрированные журналы и ела… беспрерывно ела… А потом вдруг, хотя я уже не мог без нее обходиться, ушла, сказав, что ей необходимо тренироваться. И не возвращалась день, другой, третий, четвертый. Я боялся, что она никогда больше не вернется ко мне, и вместе с тем хотел этого. Я очень страдал. И вот на прошлой неделе я, наконец, решился и прогнал ее навсегда.
— А теперь жалеете об этом?
— Нет. Но мне очень тоскливо и одиноко без нее. Поэтому ты застал меня сегодня дома. Мне не хотелось никуда идти, никого видеть в такую ночь.
— Тогда мне лучше уйти.
— Нет, нет, пожалуйста, останься. Ты — другое дело. Я рад тебе. Ты для меня в какой-то мере частица ее мира. Ты и она связаны в моей памяти. Ты вел с ней переговоры от моего имени, был нашим посредником. Помнишь, однажды вечером ты отнес ей не один конверт, а два? Во втором я писал, что хочу видеть ее и буду ждать в назначенном месте в определенный час.
— Да, действительно, однажды я отнес ей два письма вместо одного и очень удивился второму.
Леппринсе молчал, устремив взгляд на густое облачко дыма, которое поднималось от сигареты в теплом воздухе гостиной.
— Давай вместе поужинаем у меня, хорошо? Мне так нужен друг, — попросил он едва слышно.
Д. Не кажется ли вам странным, что человек, который расследует причину смерти своего друга, принимает приглашение подозреваемого в убийстве?
М. В жизни не всегда все легко объяснимо.
Д. И тем не менее попытайтесь объяснить.
М. К Пахарито де Сото я питал чувство дружбы, а Леппринсе внушал мне… как бы это лучше выразиться…
Д. Восхищение?
М. Не знаю… не знаю.
Д. Может быть, зависть?
М. Скорее всего, он очаровал меня.
Д. Своим богатством?
М. Не только.
Д. Общественным положением?