Д. Постоянно?
М. Особенно накануне и во время войны.
Д. А потом?
М. Нет.
Д. Почему?
М. Вступление Соединенных Штатов в войну лишило предприятие Савольты иностранной клиентуры.
Д. Возможно ли? Скажите, а какого рода товар или продукцию выпускало предприятие Савольты?
М. Оружие.
Немесио Кабра Гомес побледнел. Секретарь принес чашку сероватого кофе с молоком и булку, обсыпанную мукой. Поставил на стол и уселся на свое место, глядя перед собой мутными глазами. Немесио Кабра Гомес разломал булку на куски и опустил в кофе с молоком, образуя отвратительное месиво.
— Если ты имел в виду не Савольту, то зачем явился ко мне?
— Я знаю, кто его убил, — повторил Немесио Кабра Гомес, набив рот содержимым чашки.
— Но кто и кого убил?
— Убили Пахарито де Сото.
Комиссар Васкес на какой-то миг задумался.
— Меня это не интересует.
— А ведь это убийство, а разве убийства полицию не интересуют?
— Следствие по этому делу прекращено несколько дней назад. Ты опоздал.
— Значит, его надо снова начать. Мне известно кое-что о письме.
— Письме? Которое написал Пахарито де Сото? Немесио Кабра Гомес перестал жевать.
— Вас это интересует?
— Нет, — ответил комиссар Васкес.
Как мы и уговорились, я в тот день отправился к Леппринсе. Швейцар, хорошо знавший меня, заметив, что я в трауре, счел своим долгом выразить соболезнование по поводу смерти Савольты.
— Если правительство не предпримет решительных действий, порядочным людям не будет покоя. Надо перестрелять их всех, — заявил он.
На лестничной площадке меня ждала неожиданность. Бледнолицый мужчина, которого я видел на похоронах в длинном пальто и черном котелке, преградил мне путь.
— Расстегните пальто, — приказал он с иностранным акцентом и окинул меня грозным взглядом.
Я подчинился, и он ощупал мою одежду.
— У меня нет оружия, — улыбнулся я.
— Ваше имя, — отрезал он.
— Хавиер Миранда.
— Подождите.
Он щелкнул пальцами, и на его призыв явился управляющий Леппринсе, который сделал вид, что не знает меня.
— Хавиер Миранда, — сказал бледнолицый, — пропускать или нет?
Управляющий исчез, но через несколько секунд вернулся и передал, что Леппринсе ждет меня. Человек в черном котелке пропустил меня, и я направился по коридору, чувствуя на своем затылке его враждебный взгляд. Я застал Леппринсе одного в гостиной, где мы провели с ним столько задушенных бесед.
— Кто это? — спросил я, кивая в сторону двери.
— Макс, мой телохранитель. Дезертир немецкой армии и преданный мне человек. Прости, что он причинил тебе беспокойство, но в нынешней ситуации я предпочел пренебречь учтивостью и принял необходимые меры предосторожности.
— Он обыскал меня!
— Ты же ему незнаком, а он не верит даже собственной тени. К тому же он дока в своем деле. Я прикажу впредь тебя не обыскивать.
В эту минуту из коридора донеслись громкие голоса. Мы вышли посмотреть, что там произошло, и увидели телохранителя и комиссара Васкеса, которые целились друг в друга из своих пистолетов.
— Как это понимать, сеньор Леппринсе? — возмутился комиссар, не спуская глаз с телохранителя.
Леппринсе рассмешила эта нелепая ситуация.
— Пропусти его, Макс. Это комиссар Васкес.
— Но у него оружие, — предупредил Макс.
— Новое дело, — проворчал комиссар, — не хватает еще, чтобы эта скотина обезоружила меня.
— Пропусти его, Макс, — повторил Леппринсе.
— Могу я узнать, что все это значит? — спросил комиссар, не скрывая своего гнева.
— Вы должны извинить его, он пока никого не знает.
— Стало быть, это ваш телохранитель?
— Вот именно. По-моему, предосторожность никогда не излишня.
— А полиции вы уже не доверяете?
— Разумеется, доверяю, комиссар, но в данном случае лучше пересолить, чем недосолить. И надеюсь, что беспокойство первых дней будет компенсировано будущим спокойствием.
— Терпеть не могу телохранителей. Все они террористы, лезут на рожон и продаются за деньги. Я еще не встречал ни одного, который в коночном счете не стал бы предателем. Они вечно заваривают кашу, а потом — в кусты.
— В данном случае вы ошибаетесь, поверьте мне, комиссар. Хотите сигарету?
— Мы, кому днем ничего не остается, как только спать, бодрствуем по ночам, когда люди добрые отдыхают. Город спит, широко разинув пасть, сеньор комиссар, и все выползает наружу: и то, что случилось и что должно произойти, и то, о чем говорят и о чем умалчивают, а это не так уж мало в наш жестокий век. Я — сторонник порядка, сеньор комиссар, клянусь памятью моих покойных родителей, царство им небесное. А если вам мало этого, то клянусь богом. Я уехал из деревни, потому что там слишком много смуты. Никто нынче не почитает волю всевышнего, а он ниспошлет на нас великую кару, если мы не наставим людей на путь истинный, на благие дела.
Комиссар Васкес закурил сигарету и встал из-за стола.
— Пойду проветрюсь, а ты подожди меня здесь; если у тебя еще не пропадет охота, поделишься со мной своими блестящими мыслями.
Немесио Кабра Гомес тоже встал.
— Сеньор комиссар! Неужели вам не интересно, что я знаю?
— Пока нет. Я занят более важными делами.
Уходя, он подозвал секретаря и шепнул ему:
— Я на минутку выйду, а ты последи, чтобы эта птаха не упорхнула. И возьми свои сигареты. Я куплю себе.
…По приказу вышестоящего начальства я приступил к расследованию «дела Савольты» 1 января 1918 года, с момента свершения убийства. Покойный Энрике Савольта и-Гальибос в возрасте шестидесяти одного года, женатый, уроженец Гранольерса в провинции Барселоны, являлся генеральным директором и владельцем 70 % акций предприятия, носившего его имя. Оно было расположено в индустриальном районе Оспиталет в пригороде Барселоны. Смерти его предшествовали известные события, которые позволили обвинить рабочие организации, называемые также обществами сопротивления, в том, что они совершили убийство в отместку за смерть журналиста Пахарито де Сото, скончавшегося десятью — пятнадцатью днями раньше, и что в революционных кругах нашего города считали, что оно было совершено одним или двумя членами вышеуказанной организации. Расследование привело к аресту…
Прошел январь, затем февраль. Я редко виделся с Леппринсе. А когда заходил к нему, мне всякий раз приходилось преодолевать немало препон, прежде чем я до него добирался. Швейцар, раньше всегда такой предупредительный и разговорчивый, теперь преграждал мне путь, спрашивал, как меня зовут, и узнавал по телефону снизу, какие будут распоряжения. На лестничной площадке уже ждал Макс, телохранитель, который не обыскивал меня, но и не выпускал пистолета из рук, держа их в карманах пальто, пока не приходил управляющий. Управляющий тоже делал вид, что видит меня впервые, спрашивал, о ком доложить, и просил подождать несколько минут. Наши беседы с Леппринсе с раздражающим упорством прерывались телефонными звонками, горничными, которые приносили ему на подпись какие-то бумаги, секретарем, который беспрерывно рыскал по углам, и Максом, который без всякого повода являлся и вынюхивал что-то, словно искал тараканов.
И тем не менее я продолжал посещать дом на улице Рамбла-де-Каталунья. Нередко мое посещение совпадало с приходом комиссара Васкеса. Он являлся всегда неожиданно, выдерживал схватку с Максом и проникал в гостиную. Леппринсе угощал его сигаретой, или кофе с галетами, или рюмочкой ликера, а комиссар вздыхал, потягивался, словно расслабляясь, и почти всегда заводил разговор о преступлениях и запутанных следах. Однажды он сообщил нам, что подозреваемые в убийстве Савольты находятся в Монтжуике. Их было четверо: двое молодых и двое пожилых. Все они — анархисты, трое из них переселенцы с юга, а один — каталонец. И я подумал про себя: сколько жестоких ударов вслепую удалось бы избежать, если бы этих четырех злодеев обнаружили раньше.
И действительно, за несколько недель до того, как Васкес сообщил нам об аресте и заключении в крепость этих четверых анархистов, я, гонимый скукой, бродил по городу, и вдруг мне пришло в голову зайти в книжный магазин на улице Арибау и послушать часик-другой речи Роки. Книжный магазин пустовал. Только за прилавком по-прежнему сидела рыжая женщина. Я направился во внутреннее помещение магазина, но она остановила меня:
— Сеньору угодно купить какую-нибудь книгу?
— А разве Рока не придет сегодня?
— Нет, уже не придет.
— Надеюсь, он здоров?
Продавщица оглянулась по сторонам и шепнула мне:
— Его увели в Монтжуик.
— За что? Он сделал что-нибудь плохое?
— Это как-то связано со смертью Савольты, вы понимаете, что я хочу сказать? На другой же день начались репрессии.
Рока был уже не молод. Он чем-то заболел в Монтжуике. Вскоре его выпустили, но после этого он уже не появлялся в книжном магазине и я никогда больше о нем не слышал.
— Вы не должны так обращаться со мной, сеньор комиссар, я порядочный человек и хочу вам помочь. Почему вы не выслушаете меня?
Немесио Кабра Гомес волновался: он сплетал пальцы, хрустел суставами, переминался с ноги на ногу.
— Подожди капельку, — ответил комиссар Васкес, — сейчас я буду к твоим услугам.
— Знаете, сколько часов я уже здесь торчу?
— Много, наверное.
Немесио Кабра Гомес резко придвинулся к столу. Комиссар Васкес вздрогнул и прикрылся газетой, а секретарь вскочил, намереваясь ринуться к двери.
— Я хорошенько обо всем подумал в эти тоскливые часы, сеньор комиссар. Выслушайте меня. Я знаю, кто убил Пахарито де Сото и кто будет следующей жертвой. Вас это интересует или нет?
Помню тот день, когда я в последний раз посетил дом на улице Рамбла-де-Каталунья, Леппринсе пригласил меня пообедать вместе с ним. Мы выпили по рюмочке хереса в гостиной, где в камине горели поленья, хотя в городе уже вступила в свои права весна, наполнив его своим ароматом, яркими красками и чудесным теплом. А затем перешли в столовую. Как всегда, разговор шел на общие темы, о том о сом, перемежаясь паузами. Во время десерта Леппринсе сообщил мне, что женится. Сам по себе этот факт не удивил меня, удивляла тайна, в которой до сих пор сохранялись их отношения. Избранницей его, разумеется, была Мария Роса Савольта. Я пожелал ему счастья и лишь позволил себе заметить, что его будущая жена еще слишком молода.
— Ей почти двадцать лет, — возразил он, улыбаясь своей приятной улыбкой (но я знал, что ей едва исполнилось восемнадцать), — она достаточно образованна и с хорошими манерами. Остальное придет со временем. Опытность зачастую ведет к недовольству, размолвкам, ссорам, которые только раздражают, а не поучают. Опытность нужна мужчине, который должен бороться за существование, а не его жене. Избави меня бог от ее опыта, если от него будут исходить одни неприятности.
Я похвалил его за благонамеренные речи, и мы оба погрузились в глубокое молчание. Управляющий вошел в столовую и доложил о приходе комиссара Васкеса. Леппринсе велел провести его в столовую и попросил меня остаться.
— Прошу прощения, что мы принимаем вас здесь, дружище Васкес, — поспешил извиниться Леппринсе, едва тот вошел. — Но, по-моему, это гораздо лучше, чем заставлять вас ждать или лишить удовольствия присоединиться хотя бы к концу нашей великолепной трапезы.
— Благодарю вас, я уже пообедал.
— Отведайте хотя бы десерт и выпейте рюмочку москателя.
— С великим удовольствием.
Леппринсе отдал соответствующее распоряжение.
— Я пришел, — начал комиссар, — поскольку считаю своим долгом предупредить вас о том, что имеет непосредственное отношение к вам…
Насколько я понял, он имел в виду Леппринсе и его компаньонов. Со мной комиссар Васкес даже не поздоровался. Он игнорировал меня с первого же дня нашего знакомства, и это задевало мое самолюбие, хотя и было вполне оправдано: его профессия не допускала любезностей, учтивости, и все то, что могло служить ему помехой в деле (друзей, секретарей, помощников, телохранителей), он оставлял вне поля своего зрения.
— Речь идет о покушениях? — спросил Леппринсе. — Есть какие-нибудь новости насчет смерти бедного Савольты?
— Да, именно об этом.
— Так я слушаю вас, дорогой Васкес.
Комиссар помедлил, с любопытством разглядывая этикетку винной бутылки. Мне показалось, что его враждебность распространяется на меня и даже на самого Леппринсе. Наконец он заговорил:
— От… людей, которые сотрудничают с полицией… косвенным образом, неофициально, у меня есть сведения о том, что в Барселоне появился Лукас «Слепой».
— Лукас… какой? — переспросил Леппринсе.
— «Слепой», — повторил комиссар.
— И кто же этот столь колоритный персонаж?
— Валенсийский террорист. Он действовал в Бильбао и в Мадриде, хотя сведения, поступающие о нем, самые разноречивые. Вы же знаете, как относятся к людям подобного рода: бандита превращают в героя, чтят его как бога, превозносят до небес…
Горничная принесла тарелку, столовый прибор и салфетку для комиссара.
— А почему его называют «Слепым?» — поинтересовался Леппринсе.
— Одни утверждают, что он получил это прозвище потому, что всегда щурит глаза, а другие говорят, будто его отец был слепым и пел романсы в деревнях Уэрты. Но, по-моему, все это чепуха.
— Насколько я понимаю, взгляд у него острый.
— Как стальное лезвие.
— Так, значит, Савольту убил Лукас?
Комиссар Васкес положил себе на тарелку пару кусков торта и многозначительно посмотрел на собеседника.
— Кто знает, сеньор Леппринсе, кто знает!
— Рассказывайте, рассказывайте, пожалуйста… и ешьте, это очень вкусно, вы сами убедитесь.
— Не понимаю, отдаете ли вы себе отчет в том, насколько серьезны мои опасения. Этот террорист очень страшный человек и явился сюда по ваши души.
— Вы хотите сказать, комиссар, по мою душу?
— Я говорю «ваши», не уточняя. Если бы я имел в виду конкретно вас, я бы так и сказал. Точно такой же разговор у меня состоялся сегодня утром с сеньором Клаудедеу.
— Как велика опасность? — спросил Леппринсе.
Комиссар достал из кармана несколько листков и протянул их Леппринсе.
— Вот здесь кое-какие сведения. Я сам выписал их из архива. Взгляните, хотя вы, пожалуй, не разберете моего почерка.
— Отчего же, прекрасно разберу. Так его обвиняют в четырех убийствах?
— Два убийства приписывают ему. А двое других полицейских убиты во время перестрелки в Мадриде.
— Оказывается, он сбежал из тюрьмы Куэнки.
— Да, жандармы преследовали его в горах. Но почему-то решили, что он погиб, и вернулись в казарму. А спустя месяц он появился в Бильбао.
— Он действует один? — спросил я.
— Когда как. Судя по сведениям из Мадрида, он руководит бандой, но численность ее не указывается. А исходя из других донесений, он действует в одиночку. На мой взгляд, эти сведения больше соответствуют фанатизму и жестокости человека, подобного Лукасу. Будь у него сообщники, то рано или поздно они обнаружили бы себя.
Комиссар Васкес отломил ложечкой маленький кусочек воздушного торта и не спеша попробовал.
— Божественное лакомство! — воскликнул он.
— Что бы вы посоветовали мне, комиссар? — спросил Леппринсе.
Васкес ответил ему только тогда, когда доел до конца обе порции торта.
— Я бы посоветовал… я бы посоветовал вам ставить нас в известность о каждом своем шаге, чтобы мы могли обеспечить вашу безопасность. Если мы будем знать наперед, куда вы пойдете, мы вынудим Лукаса «Слепого» рано или поздно совершить какой-нибудь необдуманный поступок. Такие люди, как он, часто проявляют нетерпение. Если мы устроим ему западню, он сам в нее попадется.
Горничная доложила, что кофе и ликер поданы в гостиную. Леппринсе встал, подавая нам пример, но комиссар Васкес, воспользовавшись моментом, поторопился откланяться, ссылаясь на свою занятость. Когда комиссар ушел, Леппринсе сказал мне:
— Его раздражает, что у меня свой телохранитель. Он, видите ли, считает его помехой себе.
— И по-своему прав.
— По-своему, возможно, но мне спокойнее под защитой Макса, чем под защитой всей испанской полиции.
— Конечно, против такого аргумента трудно что-нибудь возразить, но, по-моему, не следует отказываться ни от того, ни от другого.
— В таком случае, — заключил Леппринсе, — буду находиться под двойной защитой. Впрочем, спорить в данном случае бессмысленно. На карту поставлена моя жизнь, а я не собираюсь испытывать на своей шкуре, что лучше, а что хуже.
Доктор Флоре поскреб подбородок карандашом.
— Ваша просьба идет вразрез с нашими правилами, комиссар. Больной сейчас относительно спокоен, а ваше посещение может вывести его из равновесия.
— И что тогда?
— Он начнет буянить, и его придется окатить холодной водой.
— Это никому не вредно, доктор. Разрешите мне поговорить с ним.
— Нельзя, поверьте мне. Я отвечаю за здоровье своих пациентов.
— А я в ответе за жизнь многих людей. И прошу это не для себя, а для их блага. Дело очень серьезное.
Доктор Флоре, не слишком убежденный доводами комиссара, повел его по длинным коридорам, которые, казалось, никуда не вели. В конце каждого из них доктор делал поворот в девяносто градусов и попадал в следующий. Стены и беспорядочно разбросанные по ним двери были окрашены в зеленый цвет. Время от времени справа или слева по коридору, дезориентируя комиссара Васкеса, возникала стеклянная дверь, выходившая в прямоугольный сад, посреди которого возвышался фонтан, окруженный кустами цветущих роз. По саду блуждало несколько больных, наголо обритых, в длинных полосатых халатах, и санитар, который как бы в противовес больным выставлял напоказ свою густую черную бороду. Сад возникал то с одного угла, то с другого, и комиссару начинало казаться, будто они уже проходили здесь.
— Разве мы раньше не видели этого Иисуса? — спросил он у доктора, показывая на изображение святого, который благословлял их из ниши.
— Нет. Вы, наверное, спутали его со святым Николасом из Бари, который находится в женском отделении.
— Прошу прощения. Мне показалось…
— Ничего удивительного. Эта больница — сплошной лабиринт. Ее специально так построили, чтобы предельно изолировать между собой все отделения. Вам нравится сад?
— Да.
— Я с удовольствием покажу его вам потом, когда вы закончите свой визит. Больные сами разводят его и ухаживают за ним.
— Зачем он нужен? — поинтересовался комиссар.
— Он помогает истреблять вредных насекомых. Их гнезда закупоривают смолой или глиной. Смола действеннее. Глину насекомые легко пробуравливают в несколько дней и выползают наружу. Вы увлекаетесь садоводством, комиссар?
— Когда я был маленьким и жил с родителями, у нас имелся при доме садик; в нем мама разводила цветы. Но с тех пор прошло столько времени, сами понимаете.
Они свернули в коридорчик еще более мрачный, чем остальные, по обеим сторонам которого теснились друг к другу двери с крошечными оконцами, зарешеченными толстыми железными прутьями. Сквозь двери, заполняя собой коридорчик, доносилось загробное бормотанье. Комиссар инстинктивно прибавил шагу, но доктор Флоре жестом дал ему понять, что они пришли.
В апреле начались ливни, погода стояла неустойчивая. Однажды, когда Николас Клаудедеу вышел после совещания на улицу, хлынул дождь. Клаудедеу окликнул извозчика. Коляска подъехала, и он сел в нее. Внутри оказался мужчина. Не успел Клаудедеу опомниться от удивления, как ему выстрелили в лоб. Кучер хлестнул лошадей, и они помчались галопом по улицам на глазах у оторопевших полицейских, которые охраняли Клаудедеу, и охваченных ужасом прохожих. Труп «Человека железной руки» нашли утром на городской свалке. Репрессии усилились, но Лукас «Слепой» был неуловим. Допросы велись целыми днями, списки подозреваемых в убийстве достигли шестизначных чисел, тайные сообщения и доносы приумножились. Крестовый поход распространился теперь не только на анархистов, но и на все рабочее движение в целом.
ТЕКСТ НЕСКОЛЬКИХ ПИСЕМ, НАЙДЕННЫХ В ДОМЕ НИКОЛАСА КЛАУДЕДЕУ,
НАПИСАННЫХ ИМ ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО ЕГО СМЕРТИ
Свидетельский документ приложения № 8.
(Приобщается английский перевод, сделанный судебным переводчиком Гусманом Эрнандесом де Фенвик).
Барселона, 27–3-1918.
Досточтимый сеньор!
Имею удовольствие сообщить вам сведения, кстати, от человека, в информации которого вы заинтересованы, что Франсиско Гласка до взрыва бомбы на улице Консуладо примыкал к группе «Аксион»[18], не раз арестовывался за террористические акции и до сего времени находился на службе у предпринимателя, сеньора Фариголы, и являлся делегатом профсоюза текстильщиков. Судя по тем же сведениям, он сожительствует с женщиной и имеет от нее дочерей по имени Игуальдад, Либертад и Фратернидад[19]. Адрес его вы найдете в списке, который вы прислали и с которого, как вы мне советуете, я должен снять себе копию.
На листочке бумаги, похожей на черновик, было написано:
«Постарайтесь провернуть дело так, чтобы все было шито-крыто. В крайнем случае, но только в самом крайнем, можете прибегнуть к помощи наших друзей В. Х. и С. Р. Благодарю вас за экземпляр мадридской газеты „Спартак“. Необходимо в корне пресечь слухи. Известно ли что-нибудь о Сеги? Будьте, начеку, обстановка очень накалилась».
Подпись: Н. Клаудедеу.
Барселона, 2–4-1918.
Досточтимый сеньор!
Похоже, что члены группы «Аксион» восприняли как личное оскорбление убийство Гласка. Боюсь, что они замышляют возмездие, хотя и сомневаюсь, что они посмеют обратить его против вас. Завтра утром непременно выеду в Мадрид, где надеюсь повидаться с А. Ф. Вам хорошо известно, сколь мало чтит этот сеньор нас, особенно в связи с делом Ховера. Во время последней нашей встречи он сказал, что поездки Пестаньи и Сеги в Мадрид связаны со всеобщей забастовкой и что наши действия, как и других членов Объединения Предпринимателей, могут ускорить события и помешать принять своевременные меры. Не хочу и думать, хватит ли решимости у кабинета министров.
Доктор Флоре открыл дверь и пригласил своего спутника войти. Очутившись за порогом, комиссар Васкес содрогнулся. Квадратная камера с высоченным потолком напоминала коробку из-под галет. Стены и пол были покрыты проволочной соткой. Здесь не было ни окон, ни каких-либо других проемов, кроме маленькой щелки наверху, сквозь которую робко сочился свет. Мебели тоже не было. Больной сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Одежда его превратилась в лохмотья и едва прикрывала нагое тело, придавая ему еще более дикий вид. Небритый в течение многих недель, он оброс волосами, которые свисали прямыми космами, оставляя кое-где белые прогалины кожи. Спертый воздух камеры затруднял дыхание. Едва комиссар вошел, как доктор запер за ним снаружи дверь на ключ, оставив полицейского наедине с больным. Комиссар Васкес пожалел, что не прихватил с собой оружия. Он невольно попятился к двери, и в ту же секунду приоткрылся глазок и в нем показалось лицо врача.
— Как мне вести себя с ним, доктор? — спросил комиссар.
— Говорите медленно, не повышая голоса.
— Я боюсь, доктор.
— Не бойтесь, я здесь рядом, на всякий случай. Больной выглядит спокойным. Постарайтесь его не волновать.
— Он пялит на меня глаза.
— Естественно, он ведь сумасшедший, не забывайте этого. И не спорьте с ним.
Комиссар Васкес подошел к больному.
— Немесио, Немесио, ты меня узнаешь?
Но Немесио Кабра Гомес никак не реагировал на слова комиссара Васкеса, хотя по-прежнему пристально смотрел на него.
— Немесио, ты меня помнишь? Ты приходил ко мне несколько раз в полицейское управление. Мы угощали тебя кофе с молоком и свежей булкой.
Рот больного медленно задвигался и наполнился густой пеной, но голоса различить было невозможно.
— Я не слышу, что он говорит, — сказал комиссар доктору Флорсу.
— Подойдите к нему поближе, — посоветовал врач.
— Не имею ни малейшего желания.
— Тогда выходите.
— Хорошо, доктор, я подойду, но не теряйте меня из виду, хорошо?
— Не беспокойтесь.
— Имейте в виду, доктор, — предупредил его комиссар, — на улице меня дожидаются два человека. Если я через некоторое время не выйду отсюда живым и невредимым, вам придется отвечать за то, что случится. Надеюсь, вы поняли меня.
— Вы сами хотели повидаться с моим пациентом. Я вас отговаривал, но вы настояли на своем. Не хватает еще, чтобы вы впутали меня в эту историю.
Комиссар приблизился к Немесио Кабре Гомесу.
— Немесио, это я, Васкес, помнишь меня?
До него донеслось бормотание, похожее на детский лепет. Комиссар напряг слух и едва уловил:
— Сеньор комиссар… сеньор комиссар…
Сержант Тоторно вошел в ложу, деликатно кашлянул, но поскольку на него никто не обратил внимания, коснулся плеча Леппринсе.
— Прошу прощения, сеньор Леппринсе.
— Что случилось?
— Пойду поднимусь на галерку, взгляну, все ли там в порядке.
— Ну что ж, иди.
— Слегка разомнусь, ладно? Уж этот мне театр…
— Иди, иди, сержант.
Из соседних лож зашикали, призывая к тишине, и сержант Тоторно вышел из ложи, задевая о стулья саблей. Макс взял бинокль и навел его на верхние ярусы.
— Тоже мне деятель, — проворчал он, имея в виду сержанта.
— Делают что могут, — сказал Леппринсе.
— Ха!
Занавес опустился, раздались аплодисменты, и вспыхнул свет. Макс вышел в небольшое помещение, отделявшее ложу от коридора. Леппринсе встал, закурил сигарету и только тогда последовал за своим телохранителем. Он открыл дверь в коридор, но путь ему преградил полицейский в униформе.
— Я хочу пойти в бар.
— Нельзя покидать ложу: таков приказ комиссара Васкеса.
— Я хочу пить. Передай комиссару Васкесу, чтобы он пришел сюда.
— Комиссара здесь нет.
— Тогда выпусти меня.
— Очень сожалею, сеньор Леппринсе, но не могу.
— Тогда сделай мне одно одолжение, хорошо?
— Слушаю вас, сеньор.
— Найди капельдинера и воли принести мне лимонада. Я расплачусь с ним здесь.
Леппринсе присоединился к Максу. Было жарко. Макс сидел в одной рубашке, без пиджака, перемешивая колоду карт.
— Я побуду здесь, если не возражаете, — сказал он.
— Хочешь разложить пасьянс? — спросил Леппринсе.
— Да.
— Дело твое. Тебе не нравится спектакль?
— Я приду потом, посмотрю, чем все кончится.
— А как ты относишься к супружеской измене, Макс?
— Никак.
— Осуждаешь?
— Я не задумывался над этим. Все, что касается любви…
— Ну ладно, — перебил его Леппринсе, — раскладывай пасьянс, желаю тебе удачи.
— Спасибо.
Леппринсе вернулся в ложу и занял свое место. Прозвенел звонок, возвещая о начале третьего действия. Прозвенел еще раз, и огни стали медленно гаснуть. Пока поднимался занавес, зрители торопились откашляться, прочищая горло. В дверь, которая выходила в коридор, постучали. Макс открыл, и полицейский протянул ему поднос с бутылкой лимонада и стаканом.
— Я сам купил.
— Благодарю. Вот деньги, сдачу возьми себе.
— Ни в коем случае.
— Так велел сеньор Леппринсе.
— Ну, если так…
Вызванный Максом Леппринсе вышел из ложи, чтобы напиться лимонада..
— Вам передали, что я вас звал, сеньор комиссар?
— Да, как видишь, я пришел.
— Вы ходили к моему другу, сеньор комиссар?
— Да, ходил.
— Это сам Иисус Христос, понимаете?
Комиссар отступил к окошечку.
— Он плетет какую-то ерунду, — прошептал комиссар доктору.
— Я ведь предупреждал вас…
— Сеньор комиссар, вы здесь?
— Здесь, Немесио, ты хочешь сказать мне что-то?
— Письмо, сеньор комиссар, найдите письмо.
Комиссар Васкес снова приблизился к больному.
— Какое письмо, Немесио?
— В нем все сказано… в письме… найдите его, и вы узнаете, кто убил Пере Парельса. Это не я вам говорю, это говорит вам сам господь бог моими устами. Знаете, в тот день меня ослепил яркий свет. Он проникал сквозь стены… и мне пришлось зажмуриться, чтобы не ослепнуть… а когда я открыл глаза, он стоял передо мной, как вы сейчас, сеньор комиссар… в белом саване, который подарила ему святая Магдалена. Глаза его искрились, борода была усеяна светящимися точками, словно звездами, а руки покрыты язвами, как тогда, когда он явился к с пятому Фоме неверному.
— Расскажи лучше о письме, Немесио.
— Нет, мне интереснее говорить об этом, комиссар. Я тогда совсем пал духом; не знал, что делать, и только все время повторял: «О боже, я не достоин того, чтобы ты входил в мою нищенскую берлогу», а он показал мне свои божественные язвы и терновый венец, который казался солнцем, и заговорил со мной… и голос его исходил из всех уголков кельи. Истинная правда, сеньор комиссар, он исходил сразу отовсюду. И меня словно озарило. Он сказал: «Разыщи комиссара Васкеса из полицейского участка и расскажи ему все, что знаешь. Он вызволит тебя отсюда». А я ответил ему: «Как же я могу разыскать комиссара Васкеса, если меня отсюда не выпускают и держат под замком?» А он ответил: «Тогда я сам пойду в полицейский участок и скажу ему, чтобы он к тебе пришел. Но ты должен рассказать ему все, что знаешь». И исчез, погрузив меня во мрак, в котором я пребываю по сей день.
Комиссар отступил к двери.
— Выпустите меня, доктор, я от него ничего не добьюсь.
— Подождите, сеньор комиссар, не уходите, — сказал Немесио Кабра Гомес.
— Пошел к черту! — выругался комиссар.
И тут больной вскочил на ноги и вцепился обеими руками в плечи комиссара, заставив его опуститься на колени. Затем приблизил к нему свое лицо и что-то зашептал на ухо. Доктор Флоре пошел и камеру и силой оттащил сумасшедшего, чтобы помочь комиссару, который застыл в неподвижности, пригвожденный к проволочной сетке на полу. На помощь подоспели два санитара, и втроем они обуздали Немесио.
— Под душ его! — приказал доктор Флоре.
Комиссар Васкес привел в порядок свой костюм и поднял с пола отлетевшую от пиджака пуговицу.
— Я предупреждал вас, его нельзя было волновать, — проговорил доктор Флоре.
— Да, наверное, вы были правы, — согласился комиссар Васкес.
Они молча прошли по коридорам, окружавшим сад, и распрощались у выхода из больницы. Два жандарма ждали его у машины.
— Наконец-то, комиссар. Мы уже не чаяли вас увидеть.
— А вы не прочь были бы упечь меня туда?
Жандармы рассмеялись шутке своего шефа.
— Где живет Хавиер Миранда? — спросил он вдруг у них.
— Миранда? — удивились полицейские. — А кто он такой?