Глава 16
Хороших останавливается.
ИНВАЛИД!
— У меня замечательный сюрприз для тебя, — провозгласил Тони.
Не спите?
По тому, как он стоял в дверях, отступив в сторону, я подумала, что сюрприз будет заключаться в появлении Люка, но оказалось совсем в другом.
ГОЛОС ДЕРГАЧЕВА.
— Тебе придется выйти из своей комнаты, чтобы увидеть это. В любом случае пора собираться для поездки на кладбище, — продолжил он.
Это было давно,Лет пятнадцать назад,
Я повернулась к миссис Бродфилд, которая складывала полотенца, использованные во время массажа. Ее лицо ничего не выражало и было безжизненным, как маска. Однако я чувствовала, что она знает об этом сюрпризе.
ХОРОШИХ. Уснешь тут, как же… Голова кругом. Кассу закрыла или так оставила – не помню. (Не сразу.) А ты чего не спишь?
— Выйти из комнаты?
КАШКИНА (не сразу). Бессонница… Который час?
ХОРОШИХ. Второй. Четверть второго.
Он кивнул и повез меня к двери. На мне было черное платье моей матери и браслет с брелоками, который подарил мне Люк. Парикмахер Рене приходил утром и причесал мне волосы. Миссис Бродфилд не сократила утреннюю терапию в связи с предстоящей поминальной службой у могилы моих родителей. Однако я не чувствовала усталости. Стала ли я более терпеливой и более сильной, или же просто настроила себя не уставать.
Обе молчат. Кашкина уходит к себе.
Тони отошел в сторону, показав, что дальше я поеду сама. Я взглянула на миссис Бродфилд, чтобы узнать, не собирается ли она тоже идти. Она продолжала заниматься своими делами в моей комнате и, по-видимому, ничем больше не интересовалась. Тони помог мне повернуть налево и поехать вдоль длинного коридора. Вскоре я увидела Парсонса, который приносил мне телевизор, и еще одного мужчину, одетого в комбинезон. Они стояли у лестницы, ведущей вниз. Я с удивлением заметила на лице Тони хитрую улыбку.
И вот я увидела его сюрприз.
ГОЛОС ДЕРГАЧЕВА. Это было давно…
Он установил на лестнице движущееся кресло. Таким образом, я могла подъехать на коляске к верхней площадке лестницы, перебраться в механическое кресло, нажать кнопку и медленно спуститься по лестнице до первого этажа.
— Теперь будет очень просто поднимать или опускать тебя по лестнице, — заявил Тони. — И очень скоро, я в этом уверен, ты будешь самостоятельно передвигаться с одного этажа на другой. Я приобрету вторую коляску, которая будет ждать тебя внизу.
Хороших поднимается на веранду, появляется Помигалов.
С минуту я просто взирала на это механическое кресло. Я ничего не могла с собой поделать, хотя знала, что Тони будет разочарован моей реакцией. Такие вещи, как это кресло, лишний раз подчеркивали, что я инвалид и что до моего выздоровления еще очень далеко.
— Но, Тони, — обратилась я к нему, — скоро я буду ходить сама! Вы произвели такие большие расходы совсем зря!
ПОМИГАЛОВ (приближаясь к веранде). Анна, ты, что ли?
— А, вот что беспокоит тебя! Никаких проблем. Я взял его в аренду. Мы будем пользоваться креслом, пока в нем не отпадет нужда. Что же касается второй коляски, могу тебя заверить, что это не затруднит меня. А теперь, — провозгласил он, хлопнув в ладоши, — проведем испытание с тобой в качестве пассажира. Я уже попробовал, и механизм хорошо выдержал мой вес, так что у тебя тем более не возникнет никаких проблем.
ХОРОШИХ (испуганно). Я!.. Я, Федор Игнатьич… (Как бы оправдываясь.) Кассу, кажись, не закрыла, пришла проверить… А ты чего?
Я посмотрела назад, не идет ли миссис Бродфилд, чтобы помочь мне, но она все еще находилась в моей комнате. Из инвалидной коляски лестница казалась очень крутой и длинной.
ПОМИГАЛОВ. Парень твой дома или нет?
— Просто подкатись сбоку к механическому креслу, — давал указания Тони, — подними левый подлокотник на своей коляске и съезжай боком прямо в кресло. Нужно, чтобы все это ты сделала сама.
ХОРОШИХ. Кто? Пашка-то?.. А я и не знаю… Он на сеновале ночует.
Во мне стал нарастать страх, который растекался по моим жилам, как звуки мрачной симфонии. Я чувствовала, что покрываюсь холодным потом. Мне представлялось, как я падаю, кувыркаясь по этой огромной мраморной лестнице, и разбиваюсь внизу.
ПОМИГАЛОВ. Где Валентина?
Парсонс и стоявший с ним рядом человек следили за мной с озабоченным сочувствием. Я улыбнулась и с храбрым, насколько мне это удавалось, видом начала подъезжать к механическому креслу. Потом попыталась опустить подлокотник на своей коляске, но он не поддавался. Очевидно, что-то где-то заело, но никто не предложил мне помощь. Мне стало ясно, что все было заранее обговорено и является частью проверки — смогу ли справиться со всем этим сама. Наконец я отсоединила подлокотник и начала перетягивать себя в кресло.
ХОРОШИХ. Не знаю, Федор. Почему же мне знать?.. Может, на танцах? Наши, чулимские, в Ключи ушли. Еще не возвращались.
ПОМИГАЛОВ. По танцам она не ходит, тебе известно.
— Когда вы как следует усядетесь в кресле, мисс, — обратился ко мне человек, стоявший рядом с Парсонсом, — пристегните на себе ремни безопасности, как вы это делаете в автомобиле.
ХОРОШИХ. Где она – не знаю…
Упоминание слова «автомобиль» привело мое сердце в трепет. Грудь так сдавило, что казалось, я не смогу дышать. Где миссис Бродфилд? Разве находиться сейчас возле меня было для нее не важным?
— Но, Тони, я не знаю, смогу ли я сделать это? — жалобно проговорила я.
Пауза.
— Конечно, сможешь. Разве тебе не хочется иметь возможность спуститься вниз и проехать на коляске в мой кабинет? А впоследствии сможешь приезжать на обед в столовую и занять за столом то место, где обычно сидела твоя мать. И, безусловно, ты хочешь поездить по территории.
— Когда вы будете готовы, мисс, — продолжил свой инструктаж тот самый человек, — нажмите на красную кнопку на правом подлокотнике, и кресло начнет спускаться вниз. Черная кнопка поднимет вас наверх.
ПОМИГАЛОВ. А то смотрите… (Заходит во двор, тут же распахивает ворота, выкатывает мотоцикл на улицу, влево.)
— Поехали! — весело объявил Тони.
Дрожащей рукой я нажала на кнопку и закрыла глаза. «Иди на высокие горы, — мысленно слышала я голос Люка. — Ты можешь это сделать, Энни. Мы ведь с тобой особые. Мы преодолеваем самые трудные и самые большие препятствия, которые Судьба ставит перед нами. Мы сделаем это. Напряги свои силы».
Через мгновение треск мотоцикла раздается и удаляется. Почти в это же время с противоположной стороны улицы раздаются голоса Пашки и Валентины. Хороших открывает чайную и входит туда, но не закрывая за собой дверь и не зажигая света.
Как бы я хотела, чтобы он сам воодушевлял меня и держал за руку. Если бы Люк был рядом, у меня не было бы страха и я бы пошла на все, чтобы только вернуть здоровье и силы.
Кресло двинулось вперед и начало плавно спускаться вдоль лестницы. Трое мужчин шли рядом на всем протяжении спуска. Механизм кресла издавал ровное, спокойное гудение.
ГОЛОС ВАЛЕНТИНЫ. Уйди.
— Разве это не здорово? — спросил Тони.
ГОЛОС ПАШКИ. Стой… Ну постой же! Ну послушай, че скажу…
Я открыла глаза и кивнула. Кресло немного встряхивало, но в остальном все работало очень хорошо, и мне было приятно двигаться вниз вдоль ступеней, при этом никого не утруждая.
ГОЛОС ВАЛЕНТИНЫ. Уйди.
— А как я узнаю, когда надо останавливаться?
ГОЛОС ПАШКИ. Не будь дурой, Валя… Ну до этого – ну ладно, ну а теперь-то чего?
— Все отрегулировано, мисс, и делается автоматически, — пояснил техник. И действительно, когда кресло достигло нижней ступеньки, оно мягко остановилось. Парсонс принес мою коляску и поставил ее рядом.
В этот момент со стороны входа появился Дрейк с громкими возгласами и аплодисментами. Оттуда он наблюдал, видимо, за всей процедурой.
Появляются: Пашка пятится перед Валентиной. Валентина идет прямая, глядя мимо Пашки.
— Ура космическому кораблю «Энни»!
— Дрейк Орманд Кастил, как ты мог прятаться, вместо того чтобы быть со мной рядом и оказывать необходимую поддержку? — высказала я свою претензию.
Кофту возьми. (Сует ей кофту, она ее не берет.)
— Дело было так, — объяснил Дрейк. — Тони хотел, чтобы ты проделала все это без чьей-либо помощи и, таким образом, быстрее стала независимой от других.
Кофта падает ей под ноги. Валентина на нее наступила. Пашка поднял кофту, накинул ее Валентине на плечи.
— Вы два заговорщика, — игриво пожурила я. В душе я была довольна собой и рада, что Тони позволил мне сделать почти все самостоятельно. Я посмотрела за спину Дрейка. — А где Люк? Он тоже спрятался?
Физиономия Дрейка стала кислой. Он взглянул на Тони, чье лицо было похоже на гранит, а глаза — на холодные, синие сапфиры.
ВАЛЕНТИНА (сорвала с себя кофту, остановилась; с презрением, не оборачиваясь). Ко мне больше не подходи… Уезжай отсюда… (С угрозой.) Не уедешь – отцу расскажу. (Идет к своему двору.)
— Он отправился на ознакомительный пикник, устроенный для всех новых студентов.
— Пикник? — Я снова посмотрела на Тони. — Но я думала, вы оставили для него послание относительно поминальной службы?
Пашка устремляется за нею, но появляется Хороших и окликает Пашку.
— Я это сделал, передав все на словах тому, кто отозвался на телефонный звонок в общежитии. Во всяком случае, это сделала мой секретарь. Она сказала, что там было очень шумно, видимо, проходила какая-то многолюдная вечеринка.
ХОРОШИХ. Павел!
— Ты позвонил ему вчера, Дрейк? После того как ушел отсюда? — Я чувствовала, что сердце мое упало, а грудь заполняет холодная пустота. Как Люк мог не приехать? Как мог он не откликнуться?
— Я позвонил рано утром, но они уже уехали.
— Я не понимаю.
Пашка останавливается и поворачивается к Хороших. Валентина у ворот своего дома в полутьме останавливается в нерешительности, а через мгновение безвольно опускается на скамейку. В продолжение последующего разговора Пашка и Хороших не замечают присутствия Валентины.
— Вероятно, произошла какая-то путаница, — заявил Дрейк. — Он не получил то, первое послание и уехал, ничего не зная о службе.
— Каким же образом могла произойти путаница? Речь идет не о каком-то вечере танцев для новичков. Кто бы ни получил такое послание, должен был понять, насколько оно серьезно. Он не стал бы легкомысленно относиться к нему, не забыл бы про него и не передал бы в другие руки. Никто не может быть таким бессердечным!
Ты че наделал?
— Его нет здесь, — тихо произнес Дрейк.
ПАШКА (бодро). Все, мать. Завилась веревочка… Она моя.
— Но он хотел бы быть здесь! — закричала я. — Это… это служба поминовения также и его отца! — Я чувствовала, что теряю контроль над собой. На меня обрушилось все сразу: авария, смерть моих родителей, мои увечья, отсутствие Люка. У меня было одно только желание — кричать, кричать и кричать. — Я не понимаю! — повторила я пронзительным голосом.
Тони и Дрейк, оба были потрясены. Выражение их лиц заставило меня взять себя в руки. Если со мной случится истерика, то службу могут отложить. А она была слишком важна для меня. Парсонс с техником, извинившись, быстро вышли.
ХОРОШИХ (угрюмо). Нет, Павел…
Я выпрямилась в своей коляске и заявила:
ПАШКА. Брось, мать. Это пустяки, это по-первости.
— Со мной все в порядке. — Затем вытерла тыльной стороной ладони свои глаза и повторила: — Со мной все в порядке. — Конечно, я говорила неправду. — Люк должен будет специально приехать сюда, — твердо добавила я.
— Дрейк, почему бы тебе не отвезти Энни к входной двери и не подождать там, пока я позову Майлса и он подгонит сюда лимузин? — Тони похлопал меня по руке и быстро вышел.
Небольшая пауза.
Дрейк подкатил меня к двери. Как только он открыл ее, ко мне подошла миссис Бродфилд, появившись тихо и внезапно, как призрак.
Дрейк выкатил меня наружу в море солнечного света, заливавшего портик и ступени. День не соответствовал моему печальному и трагическому настроению. Даже природа отказывалась обращать внимание на мои чувства. Вместо мрачных серых облаков по бирюзовому небу были разбросаны крахмально-белые пушистые облачка, будто сделанные из сахарной ваты. Ветерок, который дул мне в лицо и заставлял танцевать пряди волос, ласкал тепло и нежно. Везде, куда бы я ни посмотрела, порхали и пели птички. Воздух был наполнен ароматом свежеподстриженного газона.
ХОРОШИХ. Дурак… Она тебя возненавидела…
ПАШКА. Молчи, мать. Все будет в норме.
Все вокруг было напоено жизнью и счастьем, а не смертью и печалью. Картина такого яркого и прекрасного дня вызвала у меня чувство еще большего одиночества. Никто не смог бы понять почему, никто, кроме Люка. Если бы только он был здесь и держал меня за руку. Мы бы посмотрели друг на друга, и Люк кивнул бы головой, все понимая. Его пальцы соприкоснулись бы с моими, и я не чувствовала бы, что ведь мир сговорился сделать мою боль еще более острой. Я смогла бы ощутить в себе силы наносить ответные удары. Вновь появились бы необходимость и желание быть частью этого мира. Больше всего на свете я хотела ходить.
Отчаянно стараясь разбудить в себе волю, даже в отсутствие Люка, я уперлась руками в подлокотники коляски и все силы направила на то, чтобы заставить свои ноги нажать на подставки для ног. Но мускулы на ногах отказались подчиняться, и я ощутила лишь какое-то слабое движение вверх по икрам и бедрам. Разочаровавшись, я откинулась назад.
ХОРОШИХ. И я бы тебя возненавидела… Я бы тебя… (Подступает к Пашке.)
Майлс подогнал машину к самым ступеням. Почти сразу же появился преподобный Картер. Это был высокий худощавый человек с острыми чертами лица и седеющими светлыми волосами. Тони поздоровался с ним за руку, поговорил немного, затем они оба, а за ними и Майлс поднялись по ступеням.
— Это моя правнучка Энни.
— Да благословит тебя Бог, моя дорогая, — проговорил священник, взяв мою руку. — Ты сильное и мужественное дитя.
Наверху появляется Кашкина и, прислушавшись, спускается вниз.
— Спасибо.
Тони посигналил Майлсу и Дрейку, чтобы те отнесли меня вместе с коляской по ступеням вниз к машине. Я заметила Рая Виски, одетого в старый черный костюм и стоявшего в сторонке. Его редкие седые волосы были гладко зачесаны назад. Улыбка повара, его спокойные и любящие мягкие глаза согрели мое озябшее сердце.
Мы проехали через большие ворота и повернули вправо к семейному кладбищу Таттертонов. По мере того как мы приближались все ближе к громадному мраморному памятнику, у меня росла боль в сердце. Я чувствовала, как оно, подобно маленькому кулачку, сжималось все сильнее и сильнее, пока уже не могло больше сжиматься. Слабый крик вырвался из моей груди. Дрейк взял мою руку и сильно сдавил ее.
ПАШКА (пятится). Спокойно, мать…
Когда машина остановилась, Дрейк открыл дверь и стал помогать мне пересаживаться в ожидавшую коляску. Они с Майлсом подняли меня и осторожно опустили в нее. Потом Дрейк повернул коляску, и я увидела прямо перед собой высокий камень, на котором было высечено:
ХОРОШИХ (наступает). Я бы тебе…
СТОУНУОЛЛ
ЛОГАН РОБЕРТ ЛЮБИМЫЙ МУЖ
ХЕВЕН ЛИ ЛЮБИМАЯ ЖЕНА
ПАШКА (пятится). Мать, мать…
Я взирала на эту надпись с благоговейным трепетом, отказываясь верить глазам. Реальность смерти моих родителей никогда раньше не представала передо мной так ярко, как в эту минуту. Но тело мое не обмякло и не свернулось, как хрупкий цветок. Я была вся окаменевшая и холодная, словно этот надгробный памятник.
ХОРОШИХ. Слышал, че она тебе сказала?.. Завтра чтоб духу твоего здесь не было. Федор, он шутить с тобой не будет.
Подошел священник, открыл Библию и начал службу. Когда его слова достигали моих ушей, мозг сразу же направлял их в архив моей памяти. Я видела, как движутся его губы, как он переворачивает страницы, но я не слышала ни одного слова.
ПАШКА. Не боюсь я его… Делайте че хотите! Никого не боюсь!
Во мне звучали слова моих родителей, которые они произнесли бы, находясь сейчас рядом.
ХОРОШИХ (толкает его). Уходи, Павел!
«Энни, — сказала бы моя мама, — ты должна стать снова сильной. Ты можешь стать снова сильной. Не позволяй себе остаться слабым и зависимым существом, увядающим в тенях Фарти. Иначе ты побледнеешь и умрешь, как цветок, которого лишают солнечного света…»
Оба исчезают. Кашкина появляется со двора.
«Моя Энни, — продолжил бы папа, — мы бы хотели находиться рядом с тобой, чтобы дать тебе нашу любовь и оказать нашу помощь, как делали это на протяжении всей твоей жизни, но мы не можем. Я знаю, что в тебе есть силы снова встать на обе ноги и продолжить работу, которую мы с твоей мамой начали в Уиннерроу…»
«Мы с тобой, Энни, мы — часть тебя».
КАШКИНА. Валя…
— Мама, — прошептала я.
ВАЛЕНТИНА (не сразу). Чего вам?
Но я не могла отрицать реальности. А она заключалась в том, что настал конец моего прежнего, знакомого мира. Я прибыла сюда, чтобы сказать «прощай» маме и папе, но я также прощалась и с той маленькой девочкой, которой недавно я была. Прощайте, звон музыкальных шкатулок и веселый смех в тесном семейном кругу! Прощайте, родительские объятия, поцелуи и слова поддержки! Прощайте, мамины заботливые руки, успокаивающие всякий раз, когда мир казался тяжелым, жестким и холодным! Прощай, смех папы, звеневший по всему дому и прогонявший огорчения и неприятности, которые иногда посещали нас!
КАШКИНА. Суди как хочешь… Вот записка. (Подает Валентине записку, та ее не принимает.) Тебе… От Владимира… Он написал ее утром. Я ее перехватила.
Прощайте, воскресные обеды, когда мы все собирались за столом и вели непринужденные беседы! И все праздники, веселые лица дорогих мне людей, собиравшихся вокруг рождественской елки. Изысканный рождественский обед и обед в День Благодарения, когда родственники и гости с удовольствием наполняют свои желудки вкусной пищей. И пение вокруг фортепьяно, и игры в шарады. Ожидания пасхальных яичек и шоколадных зайчиков. Воскресные прогулки и каникулы на побережье моря. Прощайте!
ВАЛЕНТИНА (не сразу). Что там написано?
Долгие ожидания наступления Нового года только для того, чтобы поцеловать маму и папу и пожелать друг другу счастья. Праздничное настроение и подарки, красивые подарочные обертки, ленты и всякие сюрпризы. Прощайте! Прощай все, что делало жизнь восхитительной, радостной и теплой!
КАШКИНА. Он ждал тебя здесь. В десять вечера… Он любит тебя…
Неужели ничего этого не будет? Отказываясь верить, я покачала головой. Я ощущала себя собственным призраком, лишенным чувств и бесцельно парящим в пространстве. Даже заключительные слова священника казались пустыми, исчезающими в воздухе.
Пауза. Валентина сидит неподвижно, глядя прямо перед собой.
Появляется Шаманов, подходит к скамейке. Небольшая пауза.
Кашкина, как стояла, не поворачиваясь, пошла по улице и исчезла в темноте.
— Давайте прочитаем вместе псалом. «Бог — мой пастырь, я не должен желать…»
Я закрыла лицо руками и почувствовала руку Дрейка на своем плече. Как только псалом был прочитан и священник закрыл Библию, Дрейк повернул мою коляску к лимузину. Я откинулась назад и снова закрыла глаза.
ШАМАНОВ (мягко). А бог все-таки существует… Слышишь, Валентина? Когда я сюда подходил, я подумал: если бог есть, то сейчас я тебя встречу… Кто докажет мне теперь, что бога нет? (Сел рядом с ней, с чувством.) Я искал тебя… Ты слышишь?.. С десяти часов где я только не побывал… И чего я только не передумал… Валентина… Ведь утром я сказал тебе совсем не то…
— Давайте как можно скорее поднимем ее наверх и уложим в кровать, — проворчал Тони.
Коляска покатилась быстрее. Майлс открыл дверь машины, и они с Дрейком подняли меня и усадили на заднее сиденье. Мое тело было безвольным, как куль муки. Я почувствовала, что Тони сел по другую сторону от меня, и автомобиль поехал.
Валентина, закрыв лицо руками, внезапно разражается рыданиями.
Когда мы выезжали с кладбища, я открыла глаза, собираясь еще раз посмотреть на памятник, но мое внимание отвлекла какая-то темная фигура, вдруг выскочившая из тени на солнечный свет и быстро скрывшаяся в темноте ближайшего леса.
Это был он, тот самый высокий худощавый мужчина, которого я видела из своего окна!
(Поднимается со скамейки.) Валентина… Что с тобой?
Подобно человеку, которого все забыли пригласить, он появился на заднем плане, чтобы принять участие в поминальной церемонии тихо, незаметно и потом так же исчезнуть. Кажется, никто, кроме меня, его не увидел.
Она рыдает.
Я приняла успокоительное и уснула почти до вечера. В огромном доме было настолько тихо, а лекарство погрузило меня в такой глубокий сон, что мне потребовалось несколько минут для того, чтобы прийти в себя и осознать, где я и что случилось. Вначале мне показалось, что все это затянувшийся кошмарный сон. Но присутствие инвалидной коляски, а также вид лекарств, полотенец и всевозможных мазей, выстроившихся на длинном туалетном столике, свидетельствовали о том, что все это, к сожалению, было явью.
Что случилось?.. Что случилось?..
Когда я посмотрела в окно, то увидела, что пушистые ватные облака стали плоскими и затянули небо темно-серым одеялом, придав концу дня унылый, сумрачный вид, так соответствовавший утренней церемонии. Я подтянулась и села. Затем налила себе немного воды из голубого пластикового кувшина, стоявшего на ночном столике около моей кровати. Тишина в доме удивляла меня. Где были миссис Бродфилд, Тони, Дрейк? Может, Дрейк вернулся в Бостон?
Я позвонила в маленький колокольчик, который висел на одной из колонн кровати, и стала ждать. Никто не приходил. Я позвонила еще, более громко и продолжительно. Никого. «Вероятно, они решили, что я еще сплю, — подумала я. — Но я и так проспала дневной завтрак и время приближается к обеду».
Рыдания.
— Миссис Бродфилд? — позвала я.
Было странно, что ее не оказалось за дверью. Обычно сестра прибегала по первому зову. Тишина начала беспокоить меня. Быть прикованной к кровати, постоянно зависеть от других… все это злило. Подстрекаемая злостью, я потянулась, чтобы ухватиться за рукоятку моей коляски. Мне удалось это сделать. «Я покажу им всем! Почему, в конце концов, коляску так далеко поставили от кровати?» — возмущалась я. Как будто миссис Бродфилд нарочно оставила меня в ловушке.
Успокойся… Успокойся… (Дотронулся рукой до ее плеча.) Что бы ни случилось – успокойся…
Я подтянула коляску ближе к кровати и отсоединила правую рукоятку. И хотя ни разу не делала этого раньше, чувствовала, что смогу. Сдвинувшись к краю, мне нужно было подтащить свои ноги, которые лежали, как две длинные свинцовые чушки.
Я застопорила колеса коляски, чтобы она не сдвинулась с места, сделала глубокий вдох и начала вытаскивать себя из кровати.
Из темноты появляется Пашка и неслышно приближается к скамейке.
Вначале я легла на коляску левой стороной, потом повернулась и оказалась на спине. После этого уперлась руками в подлокотники и начала медленно поднимать непослушную нижнюю часть своего тела до тех пор, пока не оказалась в сидячем положении. Воодушевленная достигнутым успехом, я сообразила, что смогу поднять свои ноги, подхватив их выше коленей. Теперь они по-глупому болтались внизу. Я переместила их на подставки для ног и наконец смогла сесть как следует и откинуться на спинку коляски. И хотя я полностью истощила все свои силы, мне все же удалось это сделать! Оказывается, я не такая беспомощная, какой все они хотят меня представить. Закрыв глаза, я ждала, пока успокоится бешено колотившееся в груди сердце.
Послушай меня… Что бы ни случилось – скажи слово, и я увезу тебя отсюда… (Взял ее за плечи.) Хочешь я тебя увезу?
Я снова прислушалась, надеясь уловить какие-либо звуки извне, но кругом царила мертвая тишина. Глубоко вздохнув, освободила от тормозов колеса коляски и стала двигаться к двери. Доехав до нее, я остановилась и осмотрела гостиную. Там не было никаких признаков присутствия миссис Бродфилд: ни развернутых журналов, ни раскрытых книг — ровным счетом ничего.
Я выкатила из гостиной в коридор. Воздух там оказался прохладнее, лампы едва светили, а тени были темные и длинные. Я решила повернуть налево, чтобы добраться до лестницы и позвать кого-нибудь снизу. Но меня соблазнило желание осмотреть дом самой, использовать приобретенную мною мобильность для поисков неизвестного. Где была спальня Тони? Может быть, в этом направлении? И не исключено, что он находится там. Вероятно, утренние хлопоты утомили и его? «Использую это в качестве оправдания для себя, — решила я и, чтобы успокоить свое напуганное сердце, покатилась дальше. Несколько раз я останавливалась и прислушивалась, но по-прежнему не раздавалось ни звука.
Она прервала рыдания и впервые посмотрела ему в лицо.
Я продолжала свое движение, пока не доехала до открытой двустворчатой двери. Я заметила, что эти двухкомнатные апартаменты очень напоминают мои. Единственная лампа, находившаяся в гостиной, была включена, но когда я въехала в комнату, то увидела, что там никого не было.
Да, Валентина. Ты не знаешь, чем ты стала для меня за эти несколько часов… Понимаю, ты можешь мне не поверить… Но ты не знаешь, что со мной произошло. Я объясню тебе. Если можно объяснить чудо, то я попробую…
— Тони? Есть здесь кто-нибудь?
ПАШКА. Зря стараешься.
Мне было интересно узнать, чьи это комнаты. Не похоже, чтобы они принадлежали Тони, — на всем лежал отпечаток чего-то женского. Затем я почувствовала сильный запах жасмина. Мое любопытство оказалось сильнее осторожности. Оно тянуло меня, как магнитом, к двери, ведущей в спальню.
Въехав туда, я замерла. На стуле около белого мраморного туалетного столика стояла сделанная из слоновой кости повозка для парадных выездов, покрытая материей с отделкой из кружев персикового цвета. Сам столик был завален всевозможной косметикой: пудрой, кремами, лосьонами и духами. Но то, что сразу привлекло мое внимание, был пустой овал на стене. От зеркала, которое висело когда-то над туалетным столиком, осталась лишь одна оправа, само же зеркало было изъято. Почему?
Когда я повернулась влево, то увидела, что то же самое произошло с зеркалом на другой стене и с зеркалом в стенном шкафу. Везде остались одни только рамки. Сгорая от любопытства, я поехала дальше. Около громадной с балдахином кровати, почти такой же, как моя, стояли красные атласные туфли. На спинку кровати было накинуто вишнево-красное вечернее платье с кринолином, пышными рукавами и гофрированным воротником. Откинутое стеганое одеяло создавало впечатление, будто кто-то встал только что с постели.
Шаманов оборачивается.
В комоде, который находился дальше по правой стороне, были выдвинуты все ящики. Через их края свешивались различные предметы женского белья и чулки. Словно кто-то бешено рылся во всех этих ящиках в поисках спрятанных драгоценностей.
На комоде и на столах лежали открытые коробки с украшениями. Я видела сверкающие ожерелья, сережки с драгоценными камнями, браслеты с брильянтами и изумрудами, которые были разбросаны как попало. Поняв, что вторгаюсь в чью-то жизнь, я начала откатываться назад и внезапно уперлась в стену. Когда я обернулась, то наткнулась на горящие глаза миссис Бродфилд.
Все, следователь. Твое дело – сторона… Ты опоздал.
Она выглядела как после скоростного бега. Ее лицо было ярко-красного цвета. Вместо обычно аккуратно причесанных назад волос на ее голове, как оборвавшиеся струны рояля, торчали вверх взбунтовавшиеся пряди. Поскольку я сидела в коляске довольно низко и смотрела на нее вверх, ноздри сестры казались больше обычных и напоминали ноздри быка. Она тяжело дышала, ее полная грудь поднималась и опускалась, выпирая из тесной, стерильно белой сестринской формы. Казалось, что пуговицы сейчас вот-вот отскочат, а сама она взорвется прямо на моих глазах. Я начала двигаться к выходу, но она быстро протянула руку и схватилась за рукоятку коляски, не дав мне возможности увезти себя.
Небольшая пауза. В это время раздается нарастающий треск мотоцикла. Пашка и Шаманов стоят, готовые броситься друг на друга. Треск мотоцикла приближается.
— Что вы здесь делаете? — потребовала она резким, угрожающим тоном.
— Делаю?
ВАЛЕНТИНА (вдруг поднимается, кофтой вытирает слезы). Едет отец. Уходите.
— Я пришла в вашу комнату и обнаружила, что вас нет в кровати и что коляска исчезла. — Она сделала глубокий вдох и схватилась за горло. — Я звала вас, зная, что вас нет внизу, и затем начала искать по коридору, даже не предполагая, что вы отправились в этом направлении. Я не могла представить… Я была почти уверена, что с вами что-то случилось в одной из этих комнат.
— Со мной все в порядке.
Небольшая пауза.
— Вы не должны быть здесь, — заявила она, подойдя сзади к коляске и поспешно вывозя меня в коридор. — Мистер Таттертон специально просил, чтобы никто сюда не приходил. Он обвинит меня, подумав, что это я привезла вас, — сказала она, выталкивая коляску из двери и внимательно посмотрев в обе стороны коридора, прежде чем следовать дальше.
Я думала, что она ведет себя нелепо, так поспешно и боязливо увозя меня отсюда.
ПАШКА. Уходи, следователь… Не мешайся не в свое дело.
— Тони, конечно, не будет иметь ничего против того, чтобы я приезжала на эту сторону коридора, — заверила ее я.
ВАЛЕНТИНА. Уходите оба.
Но миссис Бродфилд не сбавила скорости. Было очевидно, что она напугана возможностью потерять свое место.
— Если он узнает, я скажу ему, что это была моя инициатива, миссис Бродфилд.
Треск мотоцикла рядом, луч фары выхватывает всех троих из полутьмы. Затем мотоцикл глохнет, и к скамейке быстро подходит Помигалов,
— Это ничего не изменит. Я отвечаю за вас. Я вышла всего на несколько минут, чтобы немного пройтись и подышать свежим воздухом, и посмотрите, что произошло. Вы проснулись, перетащили себя в коляску и отправились бродить по дому.
— Но почему Тони должен возражать против этого?
— Может быть, в этом доме есть места, которые стали небезопасными… прогнившие полы или еще что-нибудь. Откуда мне знать? Он говорит мне только то, что он хочет. Это достаточно просто. Кто бы мог подумать, что вы поступите так? О Боже! — Она быстро свернула в мои комнаты.
ПОМИГАЛОВ (всем, грозно). Ну? Все молчат. (Валентине.) Где ты была?.. С кем?
ШАМАНОВ. Со мной. Она была со мной… Мы были в Потеряихе.
— Я спрошу его, когда он придет.
ПАШКА. Врешь! (Помигалову.) Я с ней был! Я!.. Он врет.
— Даже не вздумайте упоминать об этом. Может быть, он не узнает и все обойдется.
ШАМАНОВ. Она была со мной.
Она остановилась около моей кровати и отступила назад, продолжая смотреть на меня и качая головой.
— Кто-нибудь еще живет здесь, не правда ли? Кто это?
Пашка бросается на Шаманова, но Помигалов его осаживает.
— Кто-нибудь еще?
— Ну, кроме Тони и прислуги и нас с вами. Той комнатой, похоже, пользуются.
ПОМИГАЛОВ. Стой!.. (Валентине.) Кто с тобой был?
ПАШКА (Валентине). Скажи!
— Я больше никого не видела. Вы начинаете воображать какие-то вещи, выдумывать какие-то истории. Мистер Таттертон придет в бешенство. Не говорите об этом больше ни слова, — предупредила она. Ее глаза стали узкими и холодными. — Если у меня будут неприятности из-за этого… пострадаем мы обе, — добавила она тоном, в котором явно слышалась угроза. — Я не собираюсь терять эту работу из-за того, что какая-то искалеченная девчонка нарушает правила.
ПОМИГАЛОВ. Говори! (Указывает на Пашку.) Этот?
ВАЛЕНТИНА. Нет.
Искалеченная девчонка! Никто никогда не вешал на меня такого ярлыка. Гнев переполнил меня и вылился слезами, хлынувшими из моих глаз. То, как она произнесла слово «искалеченная», прозвучало как унижение человеческого достоинства.
ПОМИГАЛОВ (указывая на Шаманова). Он?
Я не была искалеченной девчонкой!
ВАЛЕНТИНА. Нет.
— Я звала вас, — твердо заявила я. — Я хотела есть, но никто ко мне не подошел. Даже уже сев в коляску, я снова звала вас.
— Я отлучилась, повторяю, всего на несколько минут. И уже возвращалась назад. Вам надо быть более терпеливой.
— Терпеливой! — воскликнула я.
Небольшая пауза.
На этот раз, когда наши взгляды встретились, я не отвела своих глаз. Бунт разгорался во мне, как большой пожар, и я гневно уставилась на сестру. Она попятилась, словно получив пощечину. Ее лицо стало ужасным, рот открывался и закрывался, как бы подыскивая слова, глаза то расширялись, то суживались. На висках через ее тонкую чешуйчатую кожу проступили похожие на паутину вены. Она придвинулась ко мне на несколько шагов.
— Да, терпеливой, — повторила миссис Бродфилд презрительно. — Вы испорчены вашим воспитанием. У меня были и раньше пациенты вроде вас — богатые молодые девчонки, которые были избалованы и получали все, что хотели, и всегда, когда бы ни пожелали. Они не знают, что это такое — жертвовать и бороться, испытывать нужду, переносить боль и страдания. Вот что я вам скажу, — продолжала она с лицом, искаженным злобной улыбкой. — Богатые, избалованные, испорченные люди — слабые люди, у них нет сил бороться с бедой, когда она сваливается на них, и они становятся искалеченными… Они — инвалиды, попавшие в ловушку из-за своего богатства и роскоши, настоящие глупые пустышки. — Сестра соединила руки и стала отчаянно их растирать, как обычно делают озябшие на холодном воздухе люди. — Это глина, из которой можно что-то слепить, а сами они уже не могут сделать из себя ничего. Да, они еще нежные и хорошенькие, но в то же время похожи… — Она посмотрела на комод. — Похожи на шелковое белье, которое приятно потрогать и поносить, а потом отбросить в сторону.
Не верь им, отец. Они ждали меня здесь. Я была с Мечеткиным… Успокойся…
— Я не такая. Не такая! — закричала я.
На этот раз она улыбнулась так, словно говорила с круглым идиотом.